Текст книги "Капитаны (СИ)"

Автор книги: Goldy Circe

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

Просыпаться от ночного кошмара ужасно. Сродни изощрённой пытке подземного царства, что по чьей-то глупости доступно живым. Пот струится по хладной коже, одеяло, простыня, одежда – всё липнет к телу. В голове месиво образов, на языке горечь. С пересохших губ слетают хриплые обрывки слов, которые слышаться гулким эхом. Сознание, притяжение земли, прошедший морок сна – всё приходит через спутанные минуты позже. Осознание даёт облегчение, но животный страх, пробуждённый кошмаром, быстро сжирает приходящее душевное равновесие. В голове липким хаосом разливается глухой и быстрый стук сердца, а паника заполняет лёгкие вязким дымом, не давая и шанса вдохнуть. Если в этот миг остаёшься один на один с собой, то жуткая дрожь сдавливает сердце в тиски безысходности.

Катрина переживала подобное лишь после особо злополучных экспедиций, но вот с Леви это происходило чаще. Первый раз она столкнулась с этим после сближения, уже в их третью совместную ночь.

Но сейчас Леви просыпается в кромешной темноте в палатке. Сонно трёт лицо, всё тело будто бы подсобирается в единое оружие, готовое поразить любого врага. Воздух свеж, кусается морозностью. Рядом слышится возня и хныкание. Аккерман оглядывается, моргает. Взгляд медленно фокусируется.

– Пожалуйста… не уходи… Пожалуйста… пожалуйста… Виктор… братик, пожалуйста, нет…

“Кáта…”

Просыпаться от ночного кошмара действительно ужасно. Но ещё хуже – видеть, как дорогой тебе человек страдает.

Аккерман садится на спальнике, тянет Катрину на себя, вынуждая перевернуться на спину. Ловит её руки, что в сонной спутанности пытаются то ли схватить его, то ли оттолкнуть. Катрина хнычет, давясь слезами, и беспрерывно сухо и отчаянно шепча “пожалуйста”. Лицо бледное в серых сумерках палатки, всё блестит.

– Кáта, просыпайся… – чуть встряхивает за плечи. Она всхлипывает, слепо моргает, вздрагивает, глотая слёзы. Леви нежно оглаживает кожу – его и самого начинает прошибать дрожь. Мурашки опасливо расползаются по мышцам, задевая, кажется, все нервы, натягивая их до опасной остроты. Аккерман беспокойно сглатывает, снова трясёт её за плечи. – Давай, любимая, это просто сон. Просыпайся…

– Л-леви… – сдавленно выстанывает девушка, цепляясь за его руку. Они встречаются взглядами, и Катрину вдруг снова накрывает тёмное сдавливающее полотно истерики. Она вздрагивает, давится слезами и, задыхаясь, дышит быстро-быстро. Словно тёмное громоздкое и бескрайнее озеро сгущается над головой, утягивая в водоворот боли и сожаления. Сердце галопом бьётся о грудину. Это слишком. Будто неведомая сила тянет на дно, мутная вода вливается в лёгкие, необратимо заполняя альвеолы, не давая и шанса выжить. Это слишком для неё.

Катрина всхлипывает, потерянно моргая.

– Я не могу больше, я не могу… – срывается с губ хрипло. Взгляд мечется, едва останавливается на Леви снова, он что-то говорит ей, но Кáта словно уже под той тёмной водой – его родной голос отдаётся эхом и теряется в глухом вакууме паники прежде чем достигает её ушей. Катрина давится словами, не в силах ни сдержать их в себе, ни придать им форму. – Я не могу… больше… терять вас… Леви, пожалуйста… пожалуйста… не уходи…

Аккерман пыхтит – когда их тела сталкиваются, ему кажется, что Катрина ничуть ему не уступит в силе, если захочет. Сейчас, в спутанном сонном ступоре, она абсолютно не контролирует движения. Но когда слова слетают с губ, Кáта вдруг обмякает и лишь дрожит, судорожно ловя ртом воздух.

”Пожалуйста, не уходи…”

Леви чувствует, как эти слова отзываются тупой болью. Пугающе привычной болью. Отчего вся их жизнь походит на необъятное полотно красок и чувств, пронизанное бусинами потерь?

Капитан сжимает зубы до скрежета, отрезвляя себя. Надо что-то сделать: ночной кошмар перерос во что-то невероятно большее, и всё зашло слишком далеко.

Обычно в армии при такой всепоглощающей панике дают хорошую пощёчину – тыльной стороной руки, чтоб до обидного звона. Мало кто с кем церемонится. Но Леви наклоняется над ней и обнимает лицо ладонями. Пот липнет, на висках замерли мелкие бисерины, а в зелёных глазах – ужасающий сжирающий изнутри страх. Он методично запрокидывает голову Бишоп, уходя пальцами в короткие вьющиеся волосы – отвлекает. Как делала Кáта, когда он будил её своими ночными кошмарами, когда тело не слушалось, а разум не понимал, когда страх и ужас пережитого немилосердно сжимали саму душу.

– Я здесь, я рядом. Это был просто сон. Плохой сон… Кáта, я здесь, посмотри на меня, любимая, – говорит громко, твёрдо, но не отрезая из голоса просящуюся к ней нежность. Пальцы путаются в мокрых от пота локонах. И Кáта чуть заторможено моргает, смотря уже точно на него. Только на него. Леви понимает, что она вырывается из этого водоворота слепой глухоты. На его губы сама собой ложится улыбка. Блёклая, но искренняя. – Любимая, я здесь. Я никуда не уйду. Я никогда не уйду. Ты в порядке, ты здесь, всё хорошо… Ты здесь, со мной, в нашей палатке. Видишь?

Она интуитивно скользит руками, цепляется за его предплечья, словно за последнюю спасительную соломинку. Тишину палатки разрезает только сбитое, прерывистое дыхание. Её грудь ходуном ходит – Бишоп всё также рвано дышит, совершенно не чувствуя воздуха. Леви наклоняется ближе на короткий миг – в такие минуты всё человеку требуется пространство, но сейчас он не может себя сдержать – мягко касается кончиком носа её. Отстраняется.

– Кáта, мне нужно, чтобы ты кое-что сделала. Хорошо? – она сжимает губы, когда с языка так и не слетают слова – слишком сильно её трясёт, слишком мало кислорода вокруг. Кивает. Леви рефлекторно кивает в ответ. Не спеша перемещает одну руку с её волос на живот, надавливает, чтобы чувствовалось как ощутимое касание. – Сейчас ты медленно вдохнёшь так, чтобы надулся живот и моя ладонь поднялась. Глубокий вдох, задержка, а затем очень медленный выдох, хорошо?

Катрина вновь пытается сказать, но получается лишь кивнуть сквозь дрожь. Ловит ртом воздух, сбито вдыхая: после интенсивного и поверхностного дыхания получаются только саккодированные урывки. Кáта жмурится, разочарованно выстанывая, откидывается на подушку.

– Попробуй ещё раз, любимая. Давай, ты справишься, – тихо подбадривает Леви, скользя свободной рукой в её волосах. Кáта снова вдавливает плечи в спальник, распрямляясь. На этот раз у неё получается вдохнуть поглубже. Аккерман целует её в лоб, ощущая солоноватый привкус пота и слёз на языке. – Молодец, ты такая умница. Задержи дыхание… А теперь – выдох… Да, вот так, очень хорошо…

Она сбито смеётся на похвалу, улыбается. Так уязвимо, что у Леви снова сжимается сердце. Её открытость, беззащитность с ним никак не сочетается с тем, какой он привык видеть Кáту в рядах солдат. Все капитаны носят маски, все капитаны несут ответственность за подчинённых. Но сейчас есть только он и она – муж и жена.

Если бы Леви мог взять всю её боль себе, то сделал это не раздумывая ни секунды – Аккерман с детства с болью на «ты». Но такая роскошь им не доступна, и всё, что он может сейчас: повторять мягкие команды и считать секунды, надавливая ладонью на живот.

По брезенту начинают барабанить мелкие капли. Дождь застилает лагерь, методично отделяя палатки друг от друга. Где-то вдалеке раздаётся бархатный раскат грома. Касания, взгляды, голос – всё становится интимнее и трепетнее.

Через пару минут Кáта наконец-то перестаёт дрожать, когда сердце замедляется, а вдохи становятся глубже, хоть слёзы всё также скользят по щекам. Леви с нежностью оглядывает её:

– Я рядом, любовь моя, всё хорошо, всё позади, – шепчет он, повторяя снова и снова. Катрина приподнимается и ластится в его объятья, потерянно скользя ладошками по его коже. Они перекатываются: Леви притягивает её к себе, вынуждая лечь на грудь. Кáта ерзает, задевая носом цепочку с кольцом. Аккерман с улыбкой целует в кудрявую макушку. – Плохой сон, да? – короткий кивок. – Хочешь поговорить об этом?..

Кáта отрицательно мотает головой. Вязкие, дегтевые картинки уже отступили на периферию сознания, но горечь и боль всё ещё чувствуются в каждом ударе сердца.

Во сне она снова была в Шиганшине. Когда стена пала, а люди оказались слишком беспомощны перед лицом опасности. Когда Гарнизон запоздало вспомнил о своих обязанностях. Когда Разведчики были слишком ослаблены, чтобы помочь.

Сухой ветер хлещет по щекам. Кáта смотрит на обломки некогда известного дома – раньше здесь висела вывеска с завитками – «Пекарня Бишопа». Аромат выпечки разливался на добрый квартал, колокольчик на выходной двери практически не умолкал. Следуя на экспедицию, к воротам последней Стены, Катрина всегда забегала к брату – Виктор собирал ей с собой пакет свежих булочек с корицей, на правах старшего журил и наставлял быть осторожнее, брал обещание вернуться и заглянуть к нему снова. Иногда на первый этаж спускалась и Эдда, его жена. Милая девушка, чьи нежные руки сплетали изысканные кружева.

– Принесёшь Мóрану ветку из-за Стены? – улыбается Эдда, заворачивая другому покупателю парочку багетов. Кáта кивает, украдкой машет трехлетнему Мóру, что исподволь наблюдает за своей тетей с лестницы – мальчишка ещё слишком робок, чтобы попросить о традиционном ”подарке” самостоятельно. Но и также слишком одержим миром вне Стен, куда могут выходить лишь самые смелые – Разведчики, носящие на спине ”Крылья свободы”.

Теперь же под обломками и кирпичами виднеется кровь. Брата придавило осколком ворот, что выбил колоссальный титан, его жену и трехлетнего сына погрёб дом. Всё выглядит неправильно: огромный валун, Виктор, раскинувший руки – всё не так. Кáта смотрит в пустые зелёные глаза, едва понимая хоть что-либо. Позади слышится дрожь земли – поступь титанов. Киа Видáль – молодой солдат, только-только вступившая в Разведку – тормошит своего капитана за плечо, призывая отходить или сражаться, но не медлить. Катрина механически кивает, так и не двигаясь с места. Хоть им и дали крупицы времени, чтобы выйти в Шиганшину, но уходить прямо сейчас ощущается преступлением. Виктор смотрит в голубое небо. Бесконечно долго. И на его губы, кажется, вот-вот ляжет привычная улыбка. Сейчас он поднимется. Сейчас, надо просто ещё немного подождать…

– Тогда мы не будем об этом говорить, – тем временем заключает Леви, снова целуя её в лоб. Кáта всхлипывает, прижимаясь к крепкой груди. В его руках, в его объятьях, в мерном биении сердца, в хрипловатом голосе – в этих неприметных свидетельствах жизни есть особое успокоение. – Ш-ш, любовь моя, всё позади…

Катрина едва приподнимается, мягко мажет губами по его щеке, подбородку. Леви сбито усмехается, подстраивается, целуя её. Бишоп тихо выдыхает, мешая отчаянные касания со словами:

– Спасибо… Спасибо тебе… – Аккерман расслабленно скользит ладонями по её плечам. – Извини, что разбудила и…

– Тц, не говори глупостей, – сипло шепчет он. Дождь усиливается, барабаня по крыше. Ветер треплет ветки деревьев, ворчливо шумя. Леви коротко целует её в лоб, притягивая ближе. – Мне не в тягость, Кáта. Слышишь?

За её кивком следует короткая вспышка молнии, что голубо-серо отсвечивает на мгновение, озаряя палатку: спокойные глаза Леви, заплаканное лицо Катрины, сбитое одеяло спальника…

– Помнишь наши клятвы? – тихо спрашивает он, играя пальцами в кудрявых влажных волосах. Бишоп еле слышно отвечает согласием. – Помнишь, что мы обещали друг другу?

– Любить даже если Смерть разлучит нас? – Катрина вытирает щёки краем одеяла и, приподнявшись, заглядывает в его глаза. Леви на мгновение замирает, осторожно касается подушечками пальцев нежной кожи. Словно пытается удостовериться, что всё это происходит взаправду. Новая вспышка снова подсвечивает их быт. Зарница коротко очерчивает абрисы, но не проходит сквозь них, будто через призрак. Значит, живые и настоящие. А большего и не надо.

– А ещё… – медленно проговаривает Леви через шорох леса и дождя. – Ещё, что мы всегда будем возвращаться друг к другу. Из-за Стен, после выполненных поручений, после долгих одиночных миссий отрядов – я всегда буду возвращаться к тебе. А ты – ко мне. И я слишком многое потерял, чтобы иметь глупость нарушать это слово. Знаю, это не прогонит твой ночной кошмар, но я обещаю, что никогда от тебя не уйду, любовь моя. Зубами титана убью – но не уйду. Веришь?

Катрина робко кладёт ладонь на его грудь. Пальцы задевают цепочку с кольцом. Леви всматривается в её мимику, а в голове отчего-то навязчиво плещется лишь одна мысль: ”пусть она пошутит и улыбнётся”. Раз за разом, как речные волны о причал. ”Пусть-пусть-пусть…”

– Охотно, – наконец отвечает Бишоп, приподнимаясь и коротко целуя мужа. Её руки касаются его лица, когда отстранившись, девушка добавляет. – В последнее верю весьма и очень…

И Леви смеётся, видя улыбку. Смех тихий, но искренне разлитый. Он сгребает её в объятья, заваливая на спальник. Осыпает поцелуями лоб, щёки и трепещущие веки.

Люди не умеют читать мыслей, но любящим сердцам открыто большее. И в эту ночь ночной кошмар дал вновь им в этом убедиться.

Комментарий к Ночной кошмар

Упомянутая в воспоминаниях о Шиганшине Киа Видáль является героиней другого драббла (Киа/Жан) – https://ficbook.net/readfic/13626852 , во второй главе которого Вас также ждёт Леви и Кáта 12 лет спустя после битвы Неба и Земли

Спасибо за прочтение! Буду рада узнать Ваше мнение – пара слов, а уже приятно. Любые пожелания и комментарии лишь приветствуются))

P.S. Касаемо действенности дыхательных техник при панике/страхе/тревоге и других расшатывающих состояниях: такое имеет место быть и завязано это на нашей физиологии. В игру вступает рефлекс Геринга – рефлекторное снижение частоты сердечных сокращений при задержке дыхания на высоте глубокого вдоха, большая роль в этой цепочке отведена блуждающему нерву.

Самые распространённые схемы дыхательных техник это: вдох (5 с), пауза (2 с), выдох (8 или 10 с) или схема по квадрату: вдох (4 с), задержка (4 с), выдох (4 с) и снова задержка (4 с).

Жду ваших комментариев,

хорошего вам дня, в любом случае,

всех люблю,

ваша Цирцея ♡

========== (не)Правильно ==========

Комментарий к (не)Правильно

Терзания перед капитуляцией и принятием чувств?.. Почему бы и да)

Леви засыпает чай в заварник и тянется за свежим кипятком. Ударяясь о стеклянные стенки, вода перетекает в струящийся пар, что приятно пахнет: лёгкой горчинкой и терпкостью. Руки действуют без указки – машинально, а мысли плавно уплывают в далёкие дали. Раньше Аккерман таким не страдал. По крайней мере, не в такой ярко выраженной степени: в облаках не летал, о немыслимом не задумывался, песчаные замки не строил. А сейчас…

Леви раздражённо фыркает, отгоняя мысленные перипетии, и накрывает заварник полотенцем, чтобы дать чаю настояться. Жаль, в голове нельзя загнать всё лишнее под такой колпак и оставить дожидаться лучших времён, что, кажется, никогда не наступят.

Аккерман упирается руками о столешницу и, прикрыв глаза, замирает, вслушиваясь.

В такой поздний час уже не слышно шуршания бумаг, неспешного бормотания служащих, что извечно сливается в неразборчивый белый шум. Офисные помещения Разведкорпуса вне экспедиций днём кипят, однако с наступлением сумерек комнаты пустеют, и дымка неспешного спокойствия пропитывает воздух.

Однако на четвёртом этаже, что раньше именовался чердаком, всё также царит возня: офицерам ударных отрядов наконец-то выделили пространство для столов. Как водится, сами капитаны и командир группы этой работой не занимались, спихнув всё на младшие чины – уже неделю рядовые и лейтенанты уползали с чердака в одиннадцать часов, еле ноги переставляя. Работы было много, да и от бумажной волокиты их никто не освобождал – это армия, а не детский сад.

Аккерман машинально достаёт из внутреннего кармана часы. Задорно открывшаяся крышка возвещает, что сейчас уже полпервого ночи. В такой час обычно единственный полуночник в штабе – он. Леви едва хмурится: он отчётливо слышал, как последние сослуживцы из второго ударного ушли с наступлением темноты, прощаясь…

Стало быть, кто-то всё же остался вычищать помещение и заниматься бумагами.

“Кáта…”

С этой мыслью Леви вдруг почему-то становится теплее. Он готов решить, что это пар от заварника, да вот только чайная гуща за это время подостыла. Не от чая это тепло, да и не по коже оно идёт – а глубже, разливается где-то за грудиной и ползёт в стороны, предательски подчиняя себе.

Аккерман с резким недовольством втягивает воздух: от безделья все эти мыcли, надо просто заняться делом. Однако пока руки открывают шкаф в поисках посуды, а затем берутся за чайник, капитан продолжает рассматривать это теплое чувство под микроскопом, старательно, дотошно – будто Ханджи.

Потому что это чувство выбивает из привычной колеи. Оно тянет его к другому человеку, так настойчиво и упорно, что Леви неосознанно поддаётся. Поддаётся, хоть после Фарлана и Изабель дал зарок. Всё же Аккерман ловит себя на том, что выискивает её взглядом на построении и тренировках, что подспудно радуется, когда Ханджи с хитрой улыбкой зовёт среди прочих офицеров её за их стол; что в груди начинает клубится волнение за неё, когда в экспедициях Кит Шадис начинает перекраивать строй, посылая ударные отряды в арьергард; что среди его документов нет-нет да и промелькнёт заполненная её почерком бумага; что он уже знает повадки чужой строптивой лошади, потому что её наездница едва с ней справляется; что с каждой встречей невольно загадывает о новой…

Любопытство, интерес, дружба, влюблённость – любая привязанность – всё это неправильно. Когда сближаешься с кем-то, всё же стоит помнить, что ты неизменно его потеряешь. Потеря воплощается в страшные эмоции, бессердечно пронизывающие душу тысячами иголок. К тому же – они оба служат в Разведке, шансы на смерть равные. А думать о том, что кто-то будет рыдать на его сымитированных похоронах – ведь тела из-за Стен привозили редко – до тошноты неприятно.

Леви крепко повторил весь свод правил “почему нет” ещё в первый раз, когда пришёл с поручительными бумагами от Эрвина Смита на полигон, разыскивая капитана второго ударного отряда Дункана – персонажа странного и не во всём приятного. Он слыл холодным самодуром, не лишённым мастерства на поле боя; у него было чему поучиться в плане техники и тактики, но характер портил решительно даже эту ложку мёда. В тот день Дункан был в компании своего дружка из Гарнизона – безымянного капитана навеселе, который в шутку предложил поставить Леви и других солдат на полигоне, устроив дружеское состязание: два разведчика и один рядовой Гарнизона. Кажется, они тогда поспорили на офицерскую честь и ящик саке – гарнизонный солдат выбыл первым из соревнования.

Когда их взгляды встретились, клинки сошлись в ближнем бою, Леви вспомнил её – в прошлой экспедиции он в одиночку справился с тремя титанами, на него глазело много солдат. И почему-то Аккерман запомнил эти зелёные омуты: настороженные, но открытые – вот, какие глаза были у лейтенанта Катрины Бишоп.

Леви выиграл то сражение, но вот битву за спокойствие своего сердца, кажется, проиграл. С тех дней всё и пошло наперекосяк. Кáта методично, но верно захватывала пространство в его мыслях – всё больше и больше с каждой новой встречей в корпусе, с каждым столкновением в боях на экспедициях…

И самое страшное – Леви нравилась эта экспансия, она порождала щекочущее… неправильное чувство. Опасное и ненужное – Аккерман старался охлаждать голову, постоянно прокручивая доводы “против”, словно пытаясь в них уверовать. Даже сейчас, наливая чай, повторял, будто заклинание-оберег: “Неправильно-неправильно-неправильно-не…правильно-правильно…”

– Тц, – Леви морщится, понимая, что цокнул вслух на собственные мысли. А затем цокает вновь, когда видит, что сделал витая в облаках: снова заварил две чашки чая заместо привычной одной. В первый раз он, не найдя логического холодного объяснения, списал на случайность, но седьмой раз подряд – уже диагноз. Как вообще так получилось?

Как Катрина Бишоп смогла залезть ему под кожу и добраться до сердца?

На чердаке слышится возня: кажется, падает папка, и листы рассыпаются по полу. Этот шум действует на капитана отрезвляюще. Чай заварен и разлит – с этим ничего не поделаешь. Леви достаёт из шкафа припрятанное печенье и, взяв обе кружки, направляется к лестнице. Ступеньки выучено скрипят – третья и десятая снизу, на девятой есть небольшой уклон. Дверь чердака распахнута настежь, из неё потоком льётся ночной бодрящий воздух из мансардных окон.

В сумерках помещение кажется меньше, чем есть на самом деле: тени сгущаются клубками в углах, визуально стягивая стены. Чердак укутан пеленой ночи, контуры пустой необжитой мебели отливаются синевой, стулья хаотично расставлены без порядка и системы. Леви прищуривается, привыкая к смене освещения, и находит Катрину за дальним столом в гротескном окружении из стопок бумаг. Кажется, если капитан Дункан и заполнял что-то из отчётных документов, то только рисунки на полях. Её стол единственный выхвачен из темноты комнаты светом одинокой свечи, чьё пламя изредка шипит, перебивая скрип пера.

Стоит переступить порог – над кучей папок появляется макушка. Леви всё так же замирает, как и в первый день, что поднялся ночью проверить, кто продолжает вычищать заброшенные завалы, как и во все последующие дни, что вдруг стал заваривать чай на двоих.

– Добрый вечер, Леви, – раздаётся из-за груды бумаг прежде, чем Катрина отодвигает стул и поднимается, едва возвышаясь над кипами. Аккерман сдержано кивает.

– Вечер, Кáта, – подходит к дивану, что принесли вчера, ставит на столик чашки и мешочек с печеньем. – Твой отряд ушёл час назад, если не больше.

– Да, когда мы закончили с уборкой… – она отстранённо оглядывается и губы вдруг трогает смущённая улыбка, что бывает при высокой усталости, когда желание выспаться перерастает в стремление лечь хоть на пол и уснуть. Леви хмурится, усаживаясь.

– Тогда что ты тут делаешь?

Бишоп почему-то не двигается, всё также держась за спинку стула.

– То же, что и ты. Сам знаешь: конец квартала, со всех требуется отчёт… – Катрина потерянно разводит руками, указывая на весь бумажный беспорядок.

– У лейтенантов всего два отчётных табеля на неделю.

– Да, но у капитанов их больше… А у Дункана мало времени…

– Тц, у него мало желания, – перебивает Аккерман. – По уставу ты не обязана этим заниматься.

Кáта мягко смеётся, качая головой:

– Увы, я – не ты, Леви… Препирательства с начальством редко сходят с рук. Он приказывает, а я подчиняюсь. Такова мораль субординации.

– Тем не менее, эта же мораль субординации не мешает тебе открыто спорить с Китом Шадисом в обсуждении диспозиции.

Она морщится, отмахиваясь:

– Только когда он мудрит, что и слепому видно: такой план заведомо провальный. Не стоит ни времени, ни крови бойцов… Командир Эрвин говорит, что порой такая “дурость” может быть полезна…

“Дурость”. Леви чуть в голос не смеётся. Интересное, но меткое слово Смит всё же выбрал.

– Много тебе осталось? – она рассеянно кивает, затем отрицательно мотает головой и вдруг смеётся. Леви кисло щурится: кажется, так и начинается нервное истощение.

– Извини… – Катрина трёт лицо. – Кажется, я дошла до середины этого месяца… Так что, в общем, не так много, как было… А ты всё дописал?

Аккерман ворчливо цокает:

– Тц, ещё осталось. Прелесть этих бумаг, что они никогда не закончатся. Я принёс чёрный чай – он бодрит. Если ты намерена и дальше себя изводить, то хотя бы сделай перерыв… – короткий кивок. Леви закатывает глаза, усмехаясь: – Ещё немного и я решу, что ты пытаешься меня пересидеть.

– Ты себя не бережешь… – она вдруг хитро прищуривается. – А такое вообще возможно?

– Нет, – Катрина медленно наклоняет голову на бок, рассматривая его, а затем тихо смеётся, словно повторяет услышанное в мыслях. Наконец, огибает стол, садится рядом.

– Спасибо, – произносит она мягко и с улыбкой, когда берёт чашку в руки. – Я у тебя в долгу. Завтра как раз выходные, куплю чай на рынке – хоть какая-то компенсация…

“Не стоит” – чуть не слетает с языка, но Леви вовремя сжимает губы. Отчего же не стоит? Почему он хотел ответить “не стоит”? Он же свой, купленный на кровные гроши чай ей заваривал уже неделю. Даже Ханджи, навязчивая четырёхглазая, восполняет запасы, когда они вместе чаёвничают. Аккерман тупит взгляд, рассматривая игру свечи в своей чашке.

– Признателен. Бери чёрный крупнолистовой в третьей лавке после рыбного ряда, – сухо отвечает капитан.

Катрина чуть хмурится, отпивая чая:

– Я обычно покупаю в первой… Быть не может, они его размешивают?

–Именно. Учись, пока я жив, – усмехнувшись, Леви лениво, практически индифферентно подталкивает мешочек с пряниками в её сторону. Кáта с улыбкой качает головой, что-то бормочет себе под нос. Она уже почти спит: подперев лицо рукой, сонно моргает, украдкой зевая.

– Тебя дома никто не ждёт? Семья-друзья? – Катрина, вздрогнув, открывает глаза, встречаясь с острым взглядом Леви. Такой резкий вопрос от капитана застаёт врасплох, хоть в последние дни они вообще говорили о многом. – Ты всю неделю сидишь до ночи…

– Ты тоже сидишь сиднем до ночи, – остро парирует, ставя чашку на стол. Аккерман лишь усмехается, когда Бишоп сонно хмурится, уходя в мысли.

“Дома. Тебя дома никто не ждёт?”. Интересное слово Леви выбрал – знает же, что они все квартируются одинаково от корпуса, если нет семьи: рядовые – в общих казармах, офицеры – в более индивидуальном жилье. Сами себе семья. Да и два дня назад он её провожал, видел, где живёт…

Кáта трёт глаза, виновато улыбаясь:

– Извини, резко вышло, не хотела… Насчёт твоего вопроса: нет, мои соседки знают про всю эту бумажную волокиту. А семья…

Свеча резко трещит, изрядно подтаявший воск быстро скользит к подсвечнику, рисуя на нём забавные белёсые полосы. Кáта отстранённо всматривается в трепещущий огонёк и отчего-то ей хочется продолжить говорить. Словно компания смурного Леви развязывает язык.

– С семьёй я не живу, с тех пор, как смогла вступить в кадетский корпус. Решила, что уж лучше так, чем оставаться там. В первый раз нас разметало, когда мне было тринадцать – брат вырос, став совершеннолетним, ушёл из дома. Пытался и меня увести, но полиция нас нашла. Меня вернули к отцу… А Виктор в люди выбился сам: сейчас работает помощником пекаря на севере стены Роза, всё хочет на собственное дело скопить. Раз в полгода встречаемся, брат привозит вкуснейшую выпечку – этим он в нашу покойную маму пошёл. А отец… без понятия, где он и как. Хотя, наверняка не пропал – даже таким пьяницам, как он в военной полиции находится доходное дело… А ты?…

На мгновение Бишоп замирает, не решаясь поднять взгляда. Всё вдруг кажется таким неуместным: и её ответ, и её вопрос. Ощущение, будто она теперь сидит перед Леви нагая, и прикрыться больше нечем. Сердце, трепыхаясь, начинает пропускать удары.

Но вдруг тишину разрезает хриплый голос:

– Своего отца я никогда не знал. Мать работала в публичном доме, а после моего рождения пыталась зарабатывать в прачечной. Умерла, когда мне было шесть, от голода – в Подземном городе было не так много возможностей заработать, да и еда там… так себе. Солнце – именно солнце, а не отблеск – я впервые увидел в двадцать лет, когда Эрвин сделал предложение, от которого было невозможно отказаться. Я вступил в Разведку с двумя друзьями… – свеча снова трещит, фитиль почти догорает, устремляясь к основанию подсвечника. – Они погибли в первую же экспедицию…

Кáта чувствует, как что-то глубоко в её нутре ломается – лёгкая корка льда, наращённая за годы броня – нечто крепкое, защищавшее все эти годы, ограждавшее от опасного чувства, которое она боялась даже именовать. Но теперь, всматриваясь в голубо-серые омуты и потерянно моргая, Бишоп чувствует себя иначе.

Пламя свечи вздрагивает и тухнет, медленно укрывая саваном сумерек весь чердак. В такой темноте легко потеряться, поддаться страхам. Но Катрина, выдохнув, робко касается ладони Леви, что покоится на диване рядом, и практически сразу ощущает, как его пальцы сплетаются с её. Крепко и надёжно. Так правильно.

В ночной тьме не видно ни зги, но синева очерчивает абрисы их лиц, и Леви готов поклясться, что она улыбается. И он улыбается…

Проходят минуты, а, быть может часы, и их руки расстаются. Ката отходит к столу, достаёт новую свечу, коробок спичек. Мрак чердачной мглы снова отступает, и в выхваченном островке золотисто-мандаринового отблеска они сидят до рассвета, дописывая документы друг друга, распивая не один заварник. Утром Эрвин Смит удивится, когда, просматривая бумаги, снова найдет отчётные Леви, написанные явно не его почерком, и отчёты капитана Дункана, что точно заполнял Аккерман. Командир группы будет долго всматриваться в чернила, но те не изменят своей формы.

И хоть касание рук – единственное, что произошло в ту ночь, именно тогда и Леви, и Кáта перестают убегать от опасного, страшного, необъяснимого, болезненного, но прекрасного чувства, даря ему имя.

“Любовь”.

Комментарий к (не)Правильно

Спасибо за прочтение! Буду рада узнать Ваше мнение – пара слов, а уже приятно. Любые пожелания и комментарии лишь приветствуются))

хорошего вам дня, в любом случае,

всех люблю,

ваша Цирцея ♡

========== Лезвие бритвы ==========

Комментарий к Лезвие бритвы

Немного бытовых мелочей никогда не повредит)

Походный фонарь, подвешенный между палатками, едва поскрипывает на ветру. Мягкое пламя свечи мерцающе трепещет, защищённое полумутным стеклом – даже внутри Стен мало кто заботится о беспрекословной чистоте, апеллируя в оправдание к быстротечности быта лагеря. Смит усмехается про себя: стал бы он примечать мутные разводы и пятна, не будь в его жизни перманентных колких замечаний Леви о чистоте.

Ели уходят в безоблачное небо мохнатыми стрелами, окружая лагерь от лунного света. Примятая трава и хвоя не шуршат под сапогами, когда командир группы обходит свой участок. Плечи затекли, мышцы робко, но навязчиво ноют, требуя заслуженного отдыха – обычная вечерняя история. Эрвин чуть раздражённо разминает шею, оглядывая изредка снующих рядовых. В основном сейчас все собираются у костерков: обсудить прошедший день, пошутить и посплетничать, пока рядом нет старших чинов. А, быть может, посплетничать и со своими офицерами. Такие тренировочные походы, проводились Китом Шадисом более охотно, чем экспедиции за Стены. Минимальный риск отправки похоронок, следовательно – никакой социальной опасности для Разведкорпуса, хоть и польза на благо Человечества стремится к нулю…

Компромисс, на который идёт двенадцатый Главнокомандующий разведки, но с которым Эрвин не согласен со всей пылкостью своего сердца.