Текст книги "Капитаны (СИ)"

Автор книги: Goldy Circe

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

***

– Выровнять построение, закругляемся. Зарисовки местности сделаете уже в палаточном лагере. Бишоп, замыкаешь строй, – капитан Дункан отмахивается от стройного ответа “есть, сэр”, и шпорит свою лошадь, выводя ту к единственному броду на многие километры. Река, которую второй ударный отряд временно окрестил “Вальдо”{?}[ от нем. “Waldo” – “лес”], немилостиво враждебна: быстра и яро бурлит пеной стоит только в неё шагнуть; переход затягивается.

Кáта натягивает капюшон почти что на лоб, старательно защищаясь от мороси. Рефлекторно пересчитывает разведчиков, пересекающих Вальдо вслед за капитаном, оглядывает местность, пока идёт общая переправа. Напряжённо вслушивается в лесные звуки, пытаясь загодя распознать поступь титанов, но благо не находит их признаков. После крайнего солдата – Арчибальда, что вечно ратует за привал и отдых – Катрина пришпоривает коня и чуть тянет поводья, понукая того следовать за остальными. Но Бурун возмущенно фыркает и заходится ржанием, отказываясь спускаться в воду. Животное подбрыкивает и, чуть гарцуя на выступе берега, то ли пытается сбросить наездницу, а то ли отчаянно уговаривает найти другую дорогу.

Катрина устало выдыхает. Сжимает губы, борясь с подступающим недовольством: отряд уже пятый час разъезжает, делая заметки о местности; неудивительно, что и Бурун уже сыт скачками по горло и проявляет спесь. Всё осложняется ещё туманной поволокой, си́тником{?}[ Си́тный дождь, крупная мо́рось или си́тник, реже сеянец – тихий, мелкий, ровный и не сильный дождь, капли которого выглядят как будто просеянными сквозь мелкое сито. Как правило, ситник идёт в безветренную или слабоветренную погоду. ] и изощрённым маршрутом капитана Дункана, что делал скачку монотонным и изматывающим занятием.

Кáта сглатывает ворчливую горячку и наклоняется вперёд, прижимаясь к лошадиному загривку. Бурун очень своеобразный конь, требующий особого подхода. Он не плохой и не хороший, просто от природы чуть более эмоциональный, чем собратья по седлу и упряжи. По крайней мере, так любит говорить Леви, когда им с Катриной удаётся побыть вдвоём на ипподроме и потренироваться в верховой езде. Бишоп верит его суждению, однако порой на экспедициях упрямство Буруна выходят боком. Опасным боком. Хоть это и стало своего рода шуткой, но всё же на периферии сознания Катрина ощущает предупреждающую мысль: чуть меньше выдержки – не ровен час стать кормом для титана…

Она вдумчиво дышит глубже, принуждая себя остыть: пыл ничем не помогает в решении проблем, лишь застилает глаза. Лейтенант мягко касается пальцами жестковатой гривы, подбирается к макушке и чешет лошадиное ухо. Бурун, на удивление, не возражает, хоть всё ещё жуёт закусанные удила. К такой ласке он всегда был охотлив и это сбивало с толку: морда и уши у коней слишком чувствительные места, чтобы давать их чесать тому, кого пытаешься выбросить из седла. Леви всегда сипло усмехался, приговаривая, что конь попросту играется, испытывая хозяйку на прочность…

Если упомнить первые года объезда, то сейчас Бурун стал чуть ли не шёлковым и покладистым. Кáта чувствует, как губ касается невольная улыбка. Неизвестно, с чем следовало увязать этот педагогический прорыв: с тем ли, что они попросту привыкли друг к другу, или с тем, что Катрина обрела нового союзника, обучившего её паре хитростей, как усмирять зарвавшегося коня.

Это произошло случайно. Впрочем, практически все знаменательные вещи происходят будто бы случайно. Катрина помнила тот день от и до: они с отрядом курсировали по ипподрому, выписывая фигуры, стояла затяжная сухая жара. А Бишоп отчаянно пыталась усидеть в седле. Бурун был выписан Кáте в центре снабжения с кислой ухмылкой, что уже не предвещало радости. И через неделю она поняла, почему: жеребец взвился на пустом месте и принялся брыкаться. Такое происходило всё чаще и чаще, однако судьбоносный летний день стал апогеем непослушания.

Так как верховая езда никогда не была сильным коньком для Катрины, неудивительно, что тогда она свалилась на пыльную землю. А поднявшись, не сумела схватить поводья – Бурун продолжал кобениться и гарцевал, увиливая и подбрыкивая. Причитания, просьбы – ничего не позволяло поднырнуть к гордому животному, и Бурун лишь хлеще фыркал, вытанцовывая и увиливая. А потом за спиной раздалось сухое цоканье.

– Тц, только время зря теряешь. Смотри, как надо. – Бишоп не успевает обернуться, как и решить, что нужно поприветствовать старшего по званию – рядом тут же возникает Леви. Капитан уверенно делает шаг вперёд и умело выставляет ладонь перед собой. Бурун фыркает, топчется и мотает головой, но, по мере приближения человеческих пальцев, постепенно затихает. Даже склоняется, позволяя пятерне Аккермана фривольно расположиться выше носа. Глубоко вдыхает чужой запах и сипло всхрапывает, но не пытается вырваться.

Кáта восхищённо замирает, рассматривая этот фокус, а Леви тем временем перехватывает мотающийся повод и оглядывается. Кивает:

– Давай, подходи. – Его голубо-серые глаза кажутся грозовым небом, отчего-то внушающее спокойствие. – Как ты раньше с ним управлялась, особенно на экспедициях?

– Одни Стены знают, но порой его можно переупрямить… – Бишоп неловко подаётся вперёд и, поравнявшись с ним, вновь застывает, осматривая удивительно притихшего коня. – Как у тебя получилось?.. – начинает было она, но, не сумев сформулировать, умолкает. А вопрос повисает в воздухе и незримо давит. Аккерман пожимает плечами, стараясь не шибко увлекаться предоставляемым уроком.

– Это простая наука, – отвечает он неохотно, встречаясь с Катриной взглядом. – Всего лишь нужен правильный подход. С лошадью нельзя просто говорить: одни слова ничего не значат. Нужны поступки: их эти животные запоминают особенно.

– Прямо как люди, – бормочет она, и Леви отворачивается, чтобы не сказать чего-то лишнего: ведь сам зачем-то полез усмирять чужого коня.

Но Кáта продолжает стоять в нерешительности, и это вынуждает Аккермана цокнуть вновь:

– Положи ладонь заместо моей. Покажи ему, что ты его лидер, его всадник. А затем садись и больше не сваливайся…

Наверное, с тех пор Леви выучил повадки Буруна не хуже, чем она сама…

От этих воспоминаний на сердце теплеет. Кáта улыбается, прикидывая, как крепко обнимет Леви по прибытию во временный лагерь; даже если Аккерман будет ворчать и упрямиться, словно Бурун.

Небо не скупится на дождь: морось остаётся на короткой вороной шерсти мелкими бисеринками. Старательно зачёсывая второе ухо, Катрина наконец слышит, как Бурун постепенно стихает, перестаёт артачиться и брыкаться. А ещё ржёт, заискивая интонацией, добавляя покладистые нотки.

– Умница, – Бишоп выпрямляется, и крепче сжимает в руках кожаные ремни – не чтобы править, а просто потому, что ощущение их веса даёт мнимое успокоение. Вглядывается в воду. Переправа, даже вброд, на таких буйных реках – это всегда рулетка. Одно неверное движение или неожиданная неровность дна – и похоронка уже заочно подписана. Будто прочитав мысли всадника, Бурун фыркает и ретиво бьёт хвостом, храбрясь. Кáта нервно сглатывает и вжимает пятки в бока скакуна. – А теперь давай нагоним капитана Дункана…

После переправы галоп кажется спасением. Брюки неприятно липнут к коже, как и остальная одежда, на которую попали брызги. Кáта старается сосредоточиться на следовании в построении отряда и анализе местности, чтобы не думать о пробирающем холоде. Напрягая ноги и изредка приподнимаясь в седле, Бишоп сдерживает зябкую дрожь, разогреваясь простыми физическими упражнениями. Плащ хлёстко развивается на ветру практически всю дорогу, но час спустя полевой пейзаж сменяется лесным, и резкие порывы сглаживаются.

Отряд выходит на отмеченную свежими флажками дорогу и выезжает к поляне, на которой наскоро разбито несколько палаток группы, подчинённой Эрвину Смиту. Дункан в кратких выражениях приказывает следовать на северный край и привязывать лошадей. Кáта отпускает поводья и машинально тянется к наплечной сумке; достаёт блокнот с записями о местности квадрата, что их отряд объезжал добрые шесть часов. Текущая экспедиция была заявлена Шадисом попыткой составить новые карты неисследованных местностей: землю поделили на условные участки, раздали их командирам групп, а те, в свою очередь, поделили их между отрядами.

Бурун идёт следом за общим потоком, обходит поляну по краю, подбираясь к коню Арчибальда. Но вдруг Катрина, листающая блокнот, рассеянно улавливает обрывок беседы двух рядовых из отряда Смита:

– Да, говорят, в тех квадрантах всё было совсем плохо. Шадис как обычно не дал указа на разведку, только картирование. А там с десяток титанов: немудрено, что Мика потрепало, а тот отряд весь полёг…

– Не весь, – возражает хриплый голос. – Опять он выкарабкался в одиночку. Хоть и измотанный изрядно, честное слово… Слышал, что дело плохо: доктора же с центральными остались. Того и гляди помрёт дорóгой – как командор такое горожанам объявит? Леви же считают сильнейшим…

Слова превращаются в острые стрелы, пронзающие всё её существо. Кáта вздрагивает, будто снова проваливаясь в бурлящую реку с головой. Она оглядывается, желая убедиться, что рядом нет болтающих разведчиков и всё услышанное – просто игра ветра и шёпот листвы. Но глаза быстро выискивают говорящих, и за грудиной разливается всепоглощающая пустота, пульсирующая страхом. Тело Каты реагирует быстрее мыслей: Бишоп спрыгивает на землю и, вручив следовавшему перед ней Арчибальду поводья Буруна, опрометью летит к постовым солдатам.

– Что вы сказали? – запальчиво спрашивает, задыхаясь. – Что произошло со специальным отрядом?

Разведчики, доселе расслабленные, испуганно вытягиваются перед офицером. Корпулентный солдат в капюшоне, заходившийся соловьём обо всех новостях, нервно оправляет нагрудный ремень УПМ.

– Так это… командир объявлял недавно… – Катрина хмурится, пытаясь сфокусировать взгляд. Сердце набатом стучит в ушах. Она отчаянно сдерживается, чтобы не сорваться, начав требовать сиюминутного и чёткого ответа. По спине ползут непрошенные зябкие мурашки. Собеседник тем временем мнётся: – Вы что ж, не слышали? На местности было много титанов, весь отряд и полёг, кроме Леви…

“Кроме Леви…”

– Где он? – срывается с губ. Кáта тревожно сглатывает, давясь этим вопросом. Это самообман, однако ей так хочется услышать, будто раненых уже отправили с конвоем к центральному штабу, что расположился в заброшенном фермерском доме в середине пути до Стены; что они уже одной ногой в операционной, почти что в руках врачей, и бояться нечего. – Где капитан Леви?

Сослуживец указывает в сторону, Бишоп нехотя следует взглядом в этом направлении и где-то в горле застревает горестный стон.

– В повозке вместе с ранеными из отряда Закариаса…

Катрина срывается с места раньше, чем рядовой успевает договорить. Она уже увидела Мика, увидела запряжённый фургон и, что самое главное – Эрвина, раздающего распоряжения. Ветер срывает с неё капюшон и дождь хлёсткой россыпью касается лица. Кáта старательно утирается рукавом рубахи, надеясь, что влага, оставшаяся на ткани – это вода, а не непрошенные слёзы. Вклинившись перед Смитом, заглядывает за занавесь повозки.

– Осторожнее… – Эрвин чуть оттягивает её назад за локоть, но Катрина упрямо хватается за деревянный бортик, не поддаваясь.

– Леви? – грудной голос беспомощно ломается, не слыша ответа. Она заполошно оглядывается на Смита, и в зелёных глазах блестит растерянная опустошённость: – Эрвин, он?..

Командир устало кивает Мику, отпуская:

– Заканчивай приготовления с набором, и выдвигайтесь. – Смит, всё также придерживая лейтенанта за руку, подходит ближе, уже не оттаскивая её от повозки. – Он ранен. И довольно серьёзно…

Она застывает: слышит слова, но не осознаёт их смысл, и потому мужчина отдёргивает полог, впуская внутрь фургона блёклую полоску света. Кáта моргает, стараясь разглядеть в сумраке хоть что-то. Удаётся не сразу, но увидев, Бишоп вздрагивает и всем корпусом ложиться на бортик кузова, стараясь не упасть: ноги разом наполняются предательской слабостью. Она инстинктивно вытягивает руку. Хоть Леви и далеко в нутре повозки, попытаться коснуться родного человека пусть даже кончиками пальцев ей кажется чем-то необходимым.

Однако Эрвин резко отдёргивает её, будто котёнка за шкирку, сурово припечатывая реальным положением дел:

– Ему не ласки твои требуются, а дельный хирург…

Глаза невольно слезятся – Катрина чувствует, что это уже точно не вина дождя и смотрит, давя подкатывающие к горлу всхлипы. Леви без сознания или на той грани полуобморочного состояния, когда боль перерастает всякую меру: веки прикрыты, меж бровей – напряжённая складка. Аккерман лежит на правом боку, подтянув колени к груди, и старательно прижимает левую руку к рёбрам. В этом месте виднеется ощутимый порез на рубахе, а ткань пропитана вишнёвой кровью. Грудная клетка приподнимается урывками – Леви втягивает воздух через рот, будто не может надышаться. От зажатой раны с каждым вдохом слышится пенистый шум пузырения, и Кáте чудится, что от этого пятно на рубахе неумолимо растёт.

Его иссиня-чёрные волосы растрёпаны, не в пример столь привычному прямому пробору. Даже рабочие брюки и сапоги измараны грязью, а от зелёного плаща едва ли осталось что-то кроме клочков. Катрина сдавленно сглатывает: Леви бледен, слишком бледен; сухие губы отдают синевой, а тени резко очерчивают скулы и глаза, придавая лицу ещё более болезненно-страдальческий вид. Шрам у виска не добавляет радостных красок: подкравливает, смазано перекрывая бровь.

На мгновение всё происходящее кажется Бишоп сном: этого попросту не может быть, чтобы Леви – её Леви – был ранен, чтобы лежал снулым клубком и сбито хватался за жизнь. Но вдруг его ресницы дрожат, и Аккерман приоткрывает глаза, выныривая из омута боли и спутанности. Леви различает из общего шума родной голос, но даже он неспособен пересилить пульсирующую боль, что расплескалась по всей груди и въедливо расползлась на плечи и спину. Видя голубо-серые радужки и слыша сдавленный стон, просочившийся сквозь зубы, Катрина отрезвлённо хмурится, возвращаясь в действительность. Леви ранен, и этого не исправить. Однако его и других раненых ещё можно спасти. А этого шанса Кáта упускать не собирается.

– Держись, Леви, милый, пожалуйста… Только держись… – шепчет она, так тихо, что едва сама слышит слова, а веки Леви наливаются свинцом. С хриплым отзвуком боли, он вновь отключается, надрывно пытаясь урвать воздух ртом. Катрина сжимает ладони в кулаки, разворачивается лицом к Смиту и заставляет голос звучать твёрже стали: – Разреши мне сопровождать повозку.

Эрвин лишь поправляет свой плащ, качает головой, словно предугадывал такой исход:

– Нет. Кáта, в таком аффекте это не лучшая идея. – Командир отходит на шаг назад и манит её идти следом. – Сняться с места всем и разом не получится. Сначала – конвой с ранеными, а спустя пару часов – остальные. Мик позаботится о Леви, как и о других раненых, а ты останешься с Дунканом и оставшейся группой. Ещё требуется…

– Отряд Мика тоже пострадал, у него не хватает людей: ты говорил ему добрать солдат, – возражает она, подаваясь наперерез Эрвину. Преграждает путь, руки в боки. И хоть командир намного выше и шире её в плечах, воинственность девушки вынуждает его остановиться. Они схлёстываются взглядами, Смит хмуро сводит брови, сетуя на такое упрямство. – Разреши идти. У меня нет нареканий в дальнем следовании и ближнем бою…

– Это не перекрывает эмоции, что… – начинает было командир, но Кáта упорствует, перебивает.

– Мои эмоции толкают помочь Леви. Задача сопровождения – довезти повозку до штаба как можно быстрее. – Дождь моросит, покрывая кожу блестящей холодной плёнкой влаги. – Обе цели совпадают, так не лучше ли применить всё во благо, Эрвин?..

Смит щурится, его голубые глаза играют оттенками угрюмости. Он ультимативно скрещивает руки.

– Дункан наверняка тебя не… – Эрвин запинается, когда в разговор вклинивается новое лицо.

Упомянутый капитан является сам собою. Привычным скорым шагом подходит к командиру и, коротко кивнув, жестом указывает на лейтенанта:

– Чего это она? – обращается он к Смиту, но Катрина, цепляясь за шанс, с горячкой поворачивается к Дункану.

– Капитан, разрешите удалиться от отряда и сопровождать повозку?

Дункан с лёгким флёром индифферентности оглядывает поляну, примечая запряжённый фургон. Проходят сущие секунды, и он вдруг с пониманием зыркает на Смита:

– Леви, да? – не дожидаясь ответа, Дункан устало вздыхает. – Ради Сины, пусть идёт, Эрвин. Оставишь тут – ничего хорошего не выйдет, она же на месте не усидит…

Командир будто только этого и ждал. Он гордо вздёргивает подбородок:

– И эта подверженность эмоциям только подтверждает, почему ей не стоит идти в сопровождении…

– Я имел в виду, что толка в ней будет больше, если дашь этому всплеску найти применение в деле. Горячая голова ногам покоя не даёт. Мик как раз сейчас выбирает двоих, чтобы укомплектоваться. – Эрвин отмахивается. Дункан сипло усмехается, заходя с другой стороны: – Хорошо, тогда вот что: она плоха в лагерном деле и ремесле снабженцев. – Кáта чувствует, как её щёки вспыхивают на несправедливую клевету, но она вовремя прикусывает язык, понимая, что делает её капитан. – Толку здесь от моего лейтенанта – свист, да и только. Отошли, будь добр…

Смит вымученно трёт пальцами пульсирующую переносицу. Дункан ехидно добавляет:

– А ещё хороша в бою и защите, будет не лишним взять такую в обоз. Ежели до кучи – Мик не разбирается на местности, через которую идёт самый кратчайший путь в штаб – это как раз квадрант моего отряда. Найти брод без знающего человека будет крайне сложно… – Эрвин угрюмо всматривается в капитана, видимо, желая испепелить того взглядом. Но Дункана таким не возьмёшь, не лыком шит: – Что ещё мне сказать, чтобы ты, наконец, отправил её с Закариасом?..

Суматоха лагеря окружает их: то тут, то там снуют солдаты, наспех складывающие инвентарь, палатки, прочие принадлежности. А Эрвин возвышается над всеми ними безэмоциональной глыбой с холодным взглядом и хищным блеском в глазах. В какой-то миг он раскрывает губы, и Катрина почти решает, что не сумела додавить, как старший по званию скупо бросает:

– Уже сказано достаточно.

***

Бурун начинает финтить сразу, стоит лишь Катрине подойти к нему и сунуть чудом утянутую у снабженцев морковку. Конь будто предчувствует наступившую перемену и дальнюю скачку: наскоро прожевав подношение, он нетерпеливо шаркает из стороны в сторону, то и дело фыркает, мотая головой. Нетерпеливо закусывает удила и бьёт копытом о размягчённую дождём землю. Когда Кáта ставит ногу в стремя и, ухватившись за переднюю луку{?}[Передняя и задняя лука – приподнятый изгиб переднего и заднего краёв седла, соответственно, которые ограничивают сиденье; могут быть использованы для зацепки при посадке на лошадь.], садится в седло, Бурун тут же срывается с места, лихо вклиниваясь в построение.

Катрина поправляет сумку с самым необходимым и, огладив бок питомца, оглядывается на конвойное сопровождение. Они уже почти пересекли кромку леса и вышли в туманную прерию. Впереди идёт Мик Закариас – его навык в “вынюхивании” титанов и капитанская хватка становятся руководящим звеном всей миссии. В повозку запряжено две лошади, на кóзлах сидит совсем юный солдат, быть может, даже вчерашний кадет. Следом, по бокам, будто маленький авангард, поставлены двое из ударных отрядов: Кáта и Александр, которых Дункан отдал нехотя, скрепя сердце и приправляя всякое слово остротами. Далее идут уцелевшие из отряда: Гергер и Линн, а замыкает Васкес. Нанаба, Хеннинг и Томас, как выяснила Бишоп, среди прочих в повозке с ранеными.

В мыслях раз за разом крутятся слова Эрвина, сказанные им перед отъездом:

– Головой за него отвечаешь. Он мне живым нужен.

– Он всем нужен живым…

Катрина хмурится: мир стал разом слишком хрупким и ненадёжным. Как бы ни было эгоистично, но в первую очередь Леви требуется ей самой. Бишоп сжимает в руках поводья, украдкой косится на гремящую рядом повозку. Перед глазами тут же услужливо мелькает морок раненого Аккермана, а в животе становится до противного пусто. Кáта слишком привязалась к хмурому капитану, слишком доверилась и слишком открылась. Впервые за многие года Катрина распахнула своё сердце и отдала трепещущий жизнью комок другому человеку. Леви стал больше, чем просто человек, с которым ей хотелось проводить всё свободное от службы время, чьи поцелуи и касания были приятны, а мысли и слова желанны. Для Бишоп он стал человеком, к которому хотелось возвращаться несмотря ни на что, с котором хотелось быть. Жить. И оттого потерять Леви сейчас кажется фатальным исходом, что столкнёт её в неописуемо глубокую пропасть, из которой Кáта едва ли сумеет найти выход.

Отряд стрелой вылетает на слабо протоптанный тракт, выезжая из леса, где базировалась группа Смита. Дождь переливисто сыплет каплями, делая обзор ещё хуже. Катрина вновь оглядывается и всматривается в брезентовую крышу фургона, подскакивающего вместе с всадниками на ухабистом поле. Лейтенант чувствует, как за грудиной нарастает огненный пыл решительности: она сделает всё, чтобы повозка доехала целой, невредимой и успела к сроку. Она сделает всё, чтобы Леви жил.

– Мик, здесь правее и до посадки прямо! – перекрикивая ветер и дождь, обращается Катрина к ведущему всаднику. Закариас не оглядывается, однако резко выкидывает руку и жестом приказывает сместиться. Бурун въедливо всхрапывает, тряся головой, но идёт следом за конём Мика, не пытаясь перегнать того. И это обстоятельство внушает Бишоп надежду. Смутную, но надежду.

Конвой следует около четверти часа на Восток, петляя в ухабистых прериях. В какой-то момент приходится делать крюк, чтобы объехать замеченного Захариасом титана: вступать в бой при важной миссии и такой малочисленности – сравни безумству. Катрина и Александр то и дело дают подсказки, упоминая местность, на которую их отряд потратил два дня. Дорога выматывает своей напряжённостью, плохой погодой и щедрыми кочками, однако, в конце концов, не так быстро, но верно они выходят к реке Вальдо.

– До брода ещё минуты пять скорой ездой, – хрипловато от долгого надрыва говорит Александр.

Мик хмурится и приподнимается в седле, принюхиваясь.

– Брод только один? – оглядывается капитан. Кáта и Алекс с готовностью кивают, и их убеждённость не дарит Закариасу радости. Из-за мороси и тумана ему с трудом удаётся улавливать запахи. Он недовольно качает головой: – В той стороне есть титаны. Два – это точно. Быть может, даже больше…

Катрина поправляет капюшон, стараясь трезво оценить ситуацию:

– Брод, как бутылочное горлышко, – медленно произносит лейтенант. – Пройдём его, сможем выйти на тракт к штабу. Дальше идёт ровная дорога, иногда встречаются колки́{?}[ Коло́к – островной лес в зоне лесостепи, обычно по междуречьям, в понижениях рельефа], это нам на руку.

– На равнине мы особо уязвимы, – поводит черту Мик, напоминая о малой мобильности УПМ без якорных зацепок. – К тому же ещё и с повозкой: она существенно тормозит…

– Но на равнине мы сможем набрать скорость, – глухо замечает Гюнтер. – Если даже столкнёмся с титанами, сможем увильнуть. Или оставить засаду в два человека на лестных участках.

Закариас с недовольным выражением поджимает губы и вглядывается в своих сопровождающих. В его глазах скользит непроницаемая пелена задумчивости, а через мгновение даже эта нота перестаёт улавливаться – он становится нечитаемым. Кáта чуть ёрзает в седле, крепче сжимая бока Буруна, чтобы унять нарастающую тревогу. Однако очередной порыв ветра пробирается под зелёный плащ, и между лопаток пробегает скоп мурашек, что отдаётся зябким послевкусием. На языке чувствуется нота горечи: путь к штабу, который они могут себе позволить только один – и он ведёт через брод Вальдо. Если Мик решит перестраховаться, то Леви…

Бишоп резко одёргивает себя, принуждая глубоко вдохнуть влажный воздух и отвлечься. Почти тут же Закариас хлёстко правит поводьями, разворачивая своего коня по направлению течения.

– Едем к переправе, делаем всё быстро. Малейшее промедление подобно смерти. В приоритете раненые…

Несмотря на скорость, река, пролегающая в этой местности, всё же имеет илистое и скользкое дно. Весь берег порос камышами, на подступах – ковёр из мха. Вода клубится и пенится, напоминая аморфное чудовище из детских сказок: воплощение ненасытного духа леса, что готов проглотить с десяток людей без усилия. Когда Мик первым спрыгивает на коне в поток, Бишоп внутренне собирается: остаётся лишь надеяться, что их отряд не станет одной из легенд, связывающих эту реку с историями об уроках жизни.

На подступах Кáта рефлекторно проверяет упряжь и подпругу, открывает дорожную сумку, сверяя наличие троса, бинтов и прочего. Нервно закусывает губу. После Закариаса в воду идут ударники – Бурун, навострив уши, с удалью перемахивает камышовый подступ, и Бишоп остаётся лишь радоваться отсутствию упрямства. Скорый поток захлёстывает коня по подгрудок. Их обоих – и всадника, и лошадь – обдаёт пробирающим немилостивым холодом, а дождь, будто бы назло, усиливается, переходя из мороси в косой обложной. Бурун фыркает, встряхивает головой и закусывает удила, начиная продвигаться вперёд, к другому берегу. Бурлящая пена лижет форменные сапоги, тина прилипает к коже, вбивается в свободно болтающиеся стремена, а брызги заливают брюки, но Кáта лишь сильнее прижимается к загривку: поводья она отпустила почти сразу же, ведь при форсировании лучше всего довериться чутью животного. За спиной раздаётся всплеск – в воду следует повозка.

От этого знания в душе разливается мягкое тепло: до штаба – рукой подать, четверть часа и Леви будет уже на операционном столе в умелых руках врачей…

Она чувствует, как ближе к берегу, стоит уровню воды помельчать, Бурун сильнее упирается, напрягая ноги: илистое дно начинает затягивать копыта. Однако конь с всхрапом достигает миражного берега, вскарабкиваясь на твёрдую землю. Катрина облегчённо выдыхает и смотрит по сторонам, как вдруг замечает резкое движение боковым зрением: нахмурившись, Мик резко ведёт носом по ветру. И почти сразу её уши различают поступь титана.

Капитан быстро вскидывает руку:

– Скорее на берег!.. – Закариас не успевает договорить – из ниоткуда, рассекая пелену хмари, ломая ветки, у брода реки появляется внушительный восьмиметровый титан. Его ступня прижимает к земле многолетнюю рябину, словно щепку, а на огромном лице застыло странное выражение услады от скорой наживы.

Катрина тянется к рукояткам УПМ, когда мимо неё вдруг проносятся Линн и Гергер – центр построения. Разведчики молниями взлетают на ходу, треск газовых баллонов сглатывается дождевой пеленой. Мик раздражённо подцепляет лезвия из ножен и, перед тем, как бросится в бой, приказывает:

– Вы двое, – Кáта и Александр вытягиваются по всей форме, – ведите повозку вперёд. Мы выиграем время.

Повторять дважды не приходится. Бишоп в запале оборачивается на реку, желая передать указание вознице, однако с ужасом давится вдохом.

– Вот ведь… – Александр бормочет под нос ругательства, разбирая мир на составные частицы недовольства. А Васкес, замыкающий их колонну арьергардом, только заступает на переправу, и его коня почти что сносит течением.

У Кáты снова скручивает живот – все органы будто в узел переплетаются, оставляя вокруг себя потерянную пустоту. Рвануть с повозкой прямо сейчас не выйдет: колёса её увязли в трясине и притопились в иле. Запряженные лошади, погоняемые хлыстом, сдавленно ржут, пытаются выпутаться из скользкого затягивающего дна, однако их силы хватает лишь на то, чтобы раскачать колесо на несколько градусов. Натан приподнимается на кóзлах и истошно кричит на животных, но в общей спешке это лишь притапливает колёса ещё сильнее – повозка даже наклоняется, продавливаясь под ударом скорого течения.

Не сумеют. Не успеют!

Катрина слепо лезет в сумку, доставая верёвку с крюком. Времени нет: с минуты на минуту колёса утянет в трясину ещё сильнее, и тогда попытка достать их поломает спицы и крепёж от давления. Без одного колеса фургон не сможет ехать, без двух – тем паче, а везти раненых в седле станет отправной точкой заочного приговора. Бишоп ощущает волну жара, с которой душа уходит в пятки. Кровь стучит в висках, разливаясь мелкой дрожью под кожей.

Не помня себя, Кáта пихает цельную петлю троса под переднюю луку – за неимением специального рога на седле – а затем спрыгивает на землю, моля Создателя, чтобы Бурун не решил кобыздиться именно сейчас. Трос ползёт змеёй за ней вслед, постепенно начиная натягиваться. Она заполошно залазит в сумку Александра, что ещё не вышел из стадии первого потрясения, и достаёт вторую верёвку. Сунув один конец товарищу, идёт к берегу. Бишоп слышит, как Алекс взволнованно повышает голос, возражая, как Натан кричит что-то невразумительное и навряд ли приличное, а Васкес, едва добравшийся до заднего края повозки, разбавляет шум реки чертыханиями, пытаясь совладать с напором Вальдо. Отметая всё в сторону, Бишоп спрыгивает в бурлящую реку.

Вода недоброжелательно пениться, захлёстывает её по бёдра и настойчиво пытается снести дальше по течению. Кáте приходится широко расставить ноги, чтобы обрести хотя бы малую устойчивость перед стихией; только после этого она начинает упрямо продвигаться дальше, пытаясь достичь застрявшей повозки. Поначалу ступни проваливаются в ил: чтобы совершить хотя бы малейшее движение лейтенанту приходится напрягаться изо всех сил. Ветер гонит крупные капли под косым углом, дождь усиливается, заливается сквозь плащ за шиворот, пропитывает рубаху; речная вода затекает в сапоги, голенища которых погребены под гладью Вальдо.

Войдя глубже, по пояс, Катрина фыркает, утираясь рукавом, когда очередная волна окатывает её почти что целиком. Сапоги скользят по дну, путаются в тине. Она чуть не падает, но успевает зацепиться за подпругу запряжённых в фургон лошадей. Удерживаясь за упряжь, Катрина начинает продвигаться более размашистыми шажками, и, наконец, достигает самого утопленного колеса. Верёвка с берега, зацепленная за седло, натягивается, когда Кáта продевает её за крепёж повозки и дергает, пытаясь дать понять Буруну приказ идти вперёд.

– Алекс, подсоби! – кричит она другу. Поднявшись на кóзла, продевает вторую веревку через другое переднее колесо. Тем временем, Александр, оставшийся на земле, подъезжает к коню и тянет того за поводья, подталкивая к действию.

Однако конь продолжает стоять, нетерпеливо востря уши вперёд – это видно даже с расстояния. Ерепениться, бьёт хвостом, как последний упрямец. Бишоп жмурится от досады: почему Буруну нужно артачиться именно сейчас? Она сбито выдыхает и пускается обратно, стараясь ступать тем же путём.