Текст книги "Капитаны (СИ)"

Автор книги: Goldy Circe

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

Она снова кашляет, Леви даёт воды. Теперь пазл в её голове складывается: полуосвещённая палатка оказывается лазаретной, где солдат укладывали на спальники – поэтому Аккерман сидел рядом на полу. То и дело слышится поодаль неровное дыхание, приглушённые стоны – другие раненые, которые скрыты небольшой ширмой, разделяющей офицерскую часть. Бишоп рассеянно скользит свободной ладонью по животу, нащупывая марлевую повязку, закреплённую по ходу белой линии{?}[Белая линия живота – сухожильная структура передней брюшной стенки живота, расположенная по срединной линии. Образована переплетением мышечных апоневрозов. Именно белая линия разрезается при произведении срединной лапаротомии – вид доступа при операциях разного толка, но особенно – при кровотечениях.].

Однако даже ощутив болезненный шов, большей горечью Катрине даётся осознание. Сейчас, видя напряжённое измученное лицо мужа, представляя, через что он прошёл, ей невыносимо стыдно за себя. Сколько раз она проходила через подобное, когда Аккерману накладывали глубокие швы после битв, когда он также просыпался после наркоза, когда она боялась сомкнуть глаза хоть на пару минут, боясь потерять его…

В такие минуты боль родного человека будто передаётся и тебе.

– Не молчи, Леви, пожалуйста… – сипло просит Катрина. – Скажи хоть слово…

– Ты поступила храбро, но глупо. – Аккерман на секунду умолкает, смотря ей в глаза. Такие зелёные и живые. Господь свидетель, как же он счастлив, что она жива. – Но я поступил бы также, так что мы квиты. Твой отряд отступил без потерь – есть раненные, но это не критично, пока ты тут – Эрвин поручил их мне. А ты, Кáта… Просто сосредоточься на себе сейчас, хорошо? Тебе надо хорошо есть, пить, отдыхать… Клей говорит, ты потеряла много крови…

Кáта слабо, но старательно сжимает его ладонь в ответ, словно пытаясь вобрать в себя всё терзающее Леви. Бессмысленно и отчаянно.

– Я люблю тебя. Мне жаль, что всё так вышло…

– И я тебя люблю. Сегодня я это почувствовал ярче, чем раньше, – тихо отзывается Аккерман, смотря прямо, глаза в глаза. – Знаю, мы всегда будем рисковать собой, это неизбежно в разведке. И наш брак… согласись, это странная вещь. Обещать себя тебе до конца моих дней, хотя сегодня мы есть, а завтра раз – неудачная вылазка – и одного может и не стать. Но никто не знал, что так случится, и мы с тобой не оракулы, чтобы предусмотреть всё возможное. От этого ничто не меняется. Я твой муж, ты моя жена. Я люблю тебя и готов сделать ради тебя что угодно – это всё что имеет смысл, Кáта. Просто обещай оставаться смелой, но осторожной, хорошо?

Она кивает, хрипло шепчет:

– Да… обещай мне то же…

Леви кивает в ответ. Растирает холодную ладонь руками, и снова, в который раз, целует, пытаясь окончательно уверовать, что она жива:

– Держи меня и не отпускай….

Катрина улыбается:

– Пока жива, буду тебя держать. Мёртвой хваткой.

Леви закатывает глаза, а затем строго хмурится:

– Очень смешно. Что б я такого больше не слышал, – он подаётся вперёд, наклоняется над ней и коротко целует в губы – горько как-то, но сладко одновременно. Кáта сбито выдыхает, пытается подтянуться ближе, когда вдруг коротко всхлипывает, откидываясь на подушку. Морщиться. Глаза блестят от накативших слёз. Леви поджимает губы. Самое ужасное, что он не может ей помочь. Не может забрать её боль: он бы впитал все долы{?}[Дол – единица измерения интенсивной боли] полностью, едва ли моргнув глазом. Но нет такого чуда. И капитан делает то, что остаётся: держать её за руку, целовать в лоб, успокаивать и быть рядом. – Клей сказал, что есть морфин, если будет больно. Кáта?

– Нет, всё… всё нормально… – цедит через зубы она, жмурясь.

– Это очень хорошо, – звучит нежданный жизнерадостный голос. Протиснувшись через зазор в ширме, к ним подходит Клей. Хирург в заляпаном кровью халате поправляет очки, просто и неуместно улыбаясь. – Мне доводилось оперировать одного Бишопа, из военной полиции: на нём все раны затянулись, как на доброй собаке. Уж не родственник?

Катрина прищуривается, придирчиво рассматривая врача.

– Не имеет значения.

Клей кивает:

– Понял, – он молча указывает Леви отойти и опускается на пол рядом с импровизированной походной постелью. Капитан нехотя, но подчиняется – в конце концов, они все в царстве врачей, а Клей его жене вроде как жизнь спас… Леви всё же испытывает к нему больше благодарности, чем негодования. Хирург тем временем даёт указки: – Ляг ровно, ноги не подтягивай к животу, выпрямленными держи. Будет больно – говори, есть морфин. Пока есть, – вкрадчиво уточняет.

Кáта покладисто выравнивается. Клей бесцеремонно и бесстыдно задирает одеяло: её пронзает контрастный промозглый холод, вынуждая поморщится. Стекла очков беспристрастно блестят в приглушённом теплом сумраке палатки, когда хирург, не обращая внимания и не теряя времени, снимает стерильную марлевую повязку, осматривая свою работу:

– Швы ровные, это хорошо… Если будешь следовать указаниям, то и шрама почти не останется…– он придирчиво вглядывается в её глаза, щурится и мнёт живот. – Больно?

– Неприятно, – в тон отзывается она. Клей фыркает, укладывая повязку обратно.

– Жить будешь, – ухмыльнувшись, он поднимается. – Пока придётся полежать тут, дней семь… Командор правда на завтра-послезавтра перемещения лагеря планирует… – Клей хмурится, смотря куда-то в сторону, будто витая мыслями уже на очередной операции. Затем механически лезет в карман, вынимая записную книжку и грифель. – Тебе со швами в седло нельзя, я выпишу место в повозке. Когда отпустим из лазарета, всё равно будешь приходить каждый день – в три часа – на обработку и ревизию шва. Утром, вечером и по мере загрязнения либо сама, либо попросишь кого смекалистого обрабатывать рану антисептиком – его я выдам. Доступно, капитан?

Катрина вдумчиво кивает:

– Более чем.

– У вас есть человек, который вам поможет? – Клэй с ухмылкой рассматривает свой блокнот, вписывая что-то. Бишоп оглядывается на Леви, но не успевает поймать его взгляд – Аккерман говорит быстрее неё.

– Есть. Уж не беспокойтесь.

Клей расслабленно смеётся:

– Значит, точно жить будете. Я ещё приду перед отбоем, с обходом. Приятного вам вечера… – врач кивает поочерёдно сначала пациентке, потом Леви перед тем, как выйти за ширму. – Капитаны.

Катрина говорит вслед «спасибо», но Клей уже не слышит, вливаясь в перипетии лазарета.

Приглушённый золотистый свет прикрытых керосинок окутывает обоих. Извилистые тени пляшут по стенам, растекаясь и собираясь вновь призрачной дымкой. Леви медленно ведёт пальцами по её волосам, перебирает волнистые прядки, едва улыбаясь. Как мало оказывается нужно для счастья: просто быть рядом. Снова быть рядом.

Но когда Бишоп пытается приподняться его голос наливается наигранной строгостью:

– Тц, не елозь. Клей сказал, что тебе только с завтра можно вставать. – Замечая, как Катрина уязвлённо насупилась, Аккерман уступчиво делает поблажку, мягко целуя её в висок: – Извини… Просто побереги себя, хорошо? Если захочешь чего – говори, я принесу…

Его неторопливый голос, близость, тёплые объятья, извинения – Кáта не знает, от чего распарено млеет больше. Сердиться на Леви оказывается вдруг невыносимо тяжко, практически невозможно: на душе становится так легко, будто никаких кошмаров дня не было и в помине. Женские ладошки потеряно скользят по его грудине, ласкают шею и останавливаются на щеках.

Она всматривается в голубо-серые омуты, словно пытаясь навеки запомнить этот блеск. Кáта разлепляет пересохшие губы и едва слышно выдыхает:

–У тебя такие нежные глаза… – Аккерман замирает, на мгновение переставая дышать. Голос ли, интонация или открытая уязвимая улыбка, появляющаяся на её лице, но это выбивает из колеи.

И Леви улыбается в ответ:

– Воруешь мои реплики?

– Совсем немного… – он наклоняется ближе и будто в забытье целует лоб, брови, трепещущие веки, кончик носа и щёки и уголки губ. Отчаянно, но с радостной горечью, будто сердце заискивает, напоминая о дождевом мороке и поле, крови и загнанной лошади. Однако короткий болезненный выдох действует отрезвляюще. Леви отстраняется, мысленно приказывая себе унять неуместный пыл, и осторожно всматривается в родное лицо. Есть более насущные дела, намиловаться с ней он всегда успеет после.

– Доверишь мне ухаживать за твоими швами? – Катрина чуть морщится, поджимая губы. Полумраку не удаётся скрыть от Леви, как зелёные глаза поблёскивают от пелены слёз. – Кáта?

Она сдавленно выдыхает, жалея, что не может провалиться под землю:

– Знаю, мы говорили об этом, но когда всё доходит до дела… Леви… неужели тебе не будет противно?

– Что?

– Или неприятно, – поспешно исправляется Бишоп. – Видеть шрамы на моей коже… То есть, да, они были и раньше на спине, руках, бёдрах, но то мелкие, а теперь ведь прямо на животе, это же…

– Кáта, – она невольно вздрагивает от того, как проникновенен его голос в этот миг. По шее, воровато разливаясь по телу, скользит трепетный фриссон. Аккерман заботливо касается ладонями её лица, оглаживая шершавыми мозолистыми пальцами кожу. – Прекрати молоть чушь. В болезни и здравии, в горе и в радости, со шрамами и с ещё большими шрамами – я полюбил тебя не за чистую кожу, Кáта, а за то, какая ты на самом деле. И если в моих силах хотя бы немного позаботиться о тебе, любовь моя… – он осторожно зацеловывает влажную дорожку, что чертят слёзы, чувствуя, как отчаянно Катрина цепляется за его ладони и как потерянно, но радостно улыбается. – То я буду самым счастливым человеком на этом свете…

Дождь медленно поёт свою песню лесу, щедро укрывает саваном тишины ночной лагерь разведчиков за Стенами. Но даже в такой промозглый холод где-то там в лазарете бьются в такт два горячих сердца. Любящих сердца, что счастливы друг с другом.

Комментарий к Песня о селезёнке

Пояснения по наркозному делу: в «классическом» эфирном мононаркозе (а в комбинированном наркозе во вселенной АТ я сомневаюсь) есть 4 стадии: Анальгезия—возбуждение—хирургический наркоз (4 уровня «глубины»)—пробуждение/передозировка;

Современные варианты медикации позволяют практически пропустить 2 стадию + серьёзно уменьшить её выраженность. Вторая стадия проявляется угнетением сознания – коры головного мозга, которая имеет во многом тормозное значение; угнетение этой функции в свою очередь даёт волю спинномозговым рефлексам, и проявляется это следующими явлениями: увеличением частоты дыхания, частоты сердечных сокращений+их нерегулярностью, могут наблюдаться неконтролируемые движения, рвота, остановка дыхания, расширение зрачков.

Смысл выхода из наркоза – это постепенное восстановление функций в обратном порядке, т.е. при выходе из наркоза человек также проходит 2 и 1 стадию.

В данной работе описаны явления ингаляционного мононаркоза (диэтиловый эфир), который более известен в привязке к такому деятелю, как Н.И. Пирогов. Но не так много людей знают, что Николай Иванович вовсе не «первый» человек, применивший эфирный наркоз в России. Он вошел в историю как первый врач, применивший эфирный наркоз на поле сражения – их количество исчислялось тысячами. Однако, думаю, справедливо заметить, что первый в России эфирный наркоз выполнил хирург Фёдор Иванович Иноземцев

Спасибо за прочтение! Буду рада узнать Ваше мнение – пара слов, а уже приятно.

Всех люблю,

Цирцея ♡

========== Милые бранятся… ==========

Комментарий к Милые бранятся…

Итак, мотив “ничто не вечно под луной”. Надо вспомнить: практически нет долгоиграющих пар, в которых не было ссор или конфликтов

Собственно, вы прочитали название главы, вы поняли, о чём тут будет речь, так что приготовьтесь к эмоциональным качелям, Господа. Наш аттракцион начинается…

Лёгкий ветерок ненавязчиво касался тюля: кружевная занавеска то и дело колыхалась. Леви заторможено следил за игрой штор и слепо перелистывал вчерашнюю газету. Изредка отпивал терпкого чая, заваренного чудом: в мешке едва оставалось пара листков, хотя Катрина обещала зайти в лавку ещё позавчера. Напиток уже подостыл, но это было последнее, что волновало Аккермана.

Предрассветные сумерки медленно отступали, тени утекали, страшась солнца, но цепкая хватка сна ещё бурлила в мышцах; Леви зевнул и потёр глаза. Судьба явно испытывала его на прочность: вчерашний день с постоянными разъездами и ухищрёнными ночными схемами Эрвина забрал чуть ли не все силы, худо бедно оставшиеся с прошлой тренировочной недели. Если так пойдёт и дальше, на одной воле и желании Леви уже не сумеет пройти все лестницы штаба и доползти до дома – так и уснёт в кресле, прикрывшись кителем. Особенно, если ему до кучи снова придётся после работы ехать в полицейское отделение, чтобы писать там поручительство за Бишоп, натворившей дел…

Дверные петли досадливо взвизгнули, будто подпевая мыслям – в кухню, растирая щёки ладонями, вошла Катрина. Будь Аккерман менее вялым от недосыпа, он бы усмехнулся: легка на помине.

– Доброе утро, Леви, – она сонно улыбнулась, коротко клюнув его в губы, и отошла к столешнице.

– Утро, Кáта, – вкрадчиво отозвался капитан, следя за тем, как Бишоп берётся хозяйничать. Несмотря на ранний час, она уже успела переодеться в рабочую форму. Даже крепления для УПМ натянула: кожаные ремни выучено сдавливали одежду от плеч до стоп, пояс обхватывал бёдра.

– Как твоя ночная смена? – спрашивает Катрина, зажигая газовые горелки: большую для готовки и отдельную под чайником.

Леви лишь плечами пожимает. Бессонные ночи – вот как надо называть дежурства.

– Бывало и лучше, – исчерпывающе бросает он, наблюдая, как Кáта принимается возиться, ища сковородку в шкафу. Кожаные ремни крепления УПМ украдкой поскрипывали от каждого движения. Леви досадливо поморщился: звук казался немелодично раздражающим, особенно монотонностью.

– Ты уже позавтракал? – оглянувшись на него и уловив жестовый ответ, Кáта усмехалась. – Как насчёт яичницы?

– Было бы славно, – Аккерман сонно подпёр кулаком щёку и бессмысленно стал листать газету с конца. Масло на разогретой сковороде зашкварчило.

– Как будет время, надо смазать дверные петли – скрипят, – мимоходом заметила Бишоп, разбивая яйца. Бытовые мелочи мелко заворошились в её руках: банка с приправами, склянка с солью, шуршащая связка чеснока, столовые приборы.

Леви смурно хмыкнул:

– Да. А тебе бы ремни смазать.

– Точно, я хотела, но забыла… Ладно, завтра смажу, а то сегодня на полигоне отдуваться с зари, – она кривит губы, переворачивая получившийся яичный блин. – Дункан так отчаянно хочет выиграть эти соревновательные игрища отрядов, что времени на красоту нет…

– Смазанные ремни больше про безопасность, – между её бровей ложится лёгкая складочка недовольства. Иногда периодичную дотошность Аккермана было трудно выносить.

Шея заныла, вынуждая Катрину отвлечься и, приподняв плечи, размяться наклонами головы. Тепло упражнений дало мимолётный эффект, потому что, вдруг упомнив, сколько предстоит переделать, мышцы предательски зажились снова. От рассвета до заката плясать под дудку капитана, снова и снова проходя с ребятами дистанции и манёвренные квадраты, а затем беспросветно сидеть за отчётными… Или наоборот. Бишоп выдохнула, чувствуя мрачность, застрявшую в гортани. Служба в разведке порой умела не удивлять и выматывать на тонкую грань, когда непонятно: барахтаешься ли ты в кошмаре уже неделю или он только начался. На что-то сверх того сил совершенно не оставалось: даже их с Леви совместное проживание скатилось в бытовую рутину. Нежные прозвища, поцелуй перед сном и утром, перед завтраком – вот и всё. Только съехались, а вся радость этого съелась работой за жалкие три недели.

В такие застойно-трудовые периоды практически любая вещь была немила, а малая искра порождала пожар. Может, оттого Катрина и ввязалась в драку с солдатами Гарнизона, когда те почему-то решили остановить двух зелёных кадетов и заставить дрожащих подростков вывернуть карманы… Не самый дипломатичный поступок, однако благо, что он не вызвал ни резонанса среди горожан и военных, ни свежих синяков у лейтенанта.

А, быть может, то происшествие лишь доказательство её прошлых травм и неумения держать язык за зубами…

Яичница приподнялась, пузырясь золотистой коркой, вынуждая вынырнуть из мыслей и вернуться к действительности. Совместный завтрак – вот, на чём лучше сконцентрироваться. Кáта, открыв шкаф, слепо потянулась за тарелками, когда рука наткнулась на звенящую тонкую чашку. Хрупкую, в содружестве с её сёстрами и братьями-блюдцами.

Бишоп хмуро повернула голову, будто от взгляда призрак мог рассеяться, но нет: сервиз снова стоял на первой полке, а остальная утварь по большей части была сгружена на вторую.

– Леви, милый, мы же договаривались про посуду, – расстроенно поджав губы, Бишоп оглянулась на возлюбленного. – Это же вроде не сложнее твоей техники вращающего удара…

Аккерман рассеянно кивает, читая газетные заголовки:

– А что такое?

– Сервиз опять на первой полке.

– Что поделать, – пожимает он плечами, – видимо старый пёс и правда всегда находит свою конуру.

Катрина недовольно хмурится:

– Ты же согласился, когда я расставляла вещи при переезде, что он будет стоять на второй. Так ведь замечательно получается и порядок…

Голубо-серые омуты блеснули, когда Леви, прищурившись, напомнил:

– Кто-то тоже согласился позавчера зайти за чаем. Причём ведь даже настаивал…

– Вообще-то, я правда собиралась, – резко возражает Бишоп, чувствуя вскипающее внутри раздражение на несправедливые обвинения. – И была почти у рынка, но…

– Да-да, – ехидно перебивает Леви, с каким-то энтузиазмом откидываясь на спинку стула. – Но злые солдаты Гарнизона подшофе заставили тебя с ними обменяться боевыми навыками.

– Они обворовывали кадетов – ты бы сам прошёл мимо?

– Я бы не полез в драку очертя голову, а словами бы разъяснил. – Кáта закатывает глаза, хмыкая: уж Леви-то как раз первый, кто полез бы защищать мальцов. “Словами бы разъяснил” – сказочник. Запугал бы, что солдаты тут же дёру дали, только пятки сверкали. – И главное ведь, что это не впервые. Сколько раз говорить: не кидайся ты в омут с головой…

– Хорошо, что тебе не надо говорить об уговоренном, ты же сразу запоминаешь и выполняешь, – ехидно вторит ему она, упирая руки в бока и надменно задирая нос, копируя этим Аккермана. – Ах, нет, подожди, сервиз же опять стоит внизу!

– Кáта, сервиз и драка – вещи разные, – въедливо шипит он.

– Конечно, только результат один: оба неуместны, – отвечает Катрина в тон. – Как же ты раньше был в отношениях, если ты настолько мелочный!?

– Уж был как-то в отличие от некоторых, – огрызается Леви, вставая со стула – чайник почти закипает; как и он, собственно. – И в отличие от этих же некоторых те мимолётные интрижки не пытались влезть мне под кожу и плести из меня верёвки!

– Значит, я тебе под кожу лезу? – возмущенно задыхаясь, вспыхивает Катрина. – И верёвки из тебя плету? А ты…

– Ну, давай, – подбадривает капитан, с наигранной ленцой в голосе, отчего Кáту ещё больше бросает в праведный жар. – Давай, что я?

– Да ты словно пытаешься меня вытолкнуть из своей жизни. Что этот сервиз, что… – Бишоп останавливается, перехватывая дыхание, а затем гневно бросает: – Просто скажи уже честно: я тебе приелась!

Леви нарочито помпезно закатывает глаза: только этих драм ему не хватало.

– Тц, не пытайся говорить от моего имени о себе. И прекращай вести себя, как невоспитанный ребёнок.

– Ах, а кто это тогда у нас взрослый? Ты что ли? – шипит Кáта в ответ. – Не смей называть меня ребёнком!

– Так веди себя по-взрослому! – чайник вскипает, свисток отчаянно заходится в песне.

– Это не я не могу поставить сервиз на место! – перекрикивает чайник Бишоп и остервенело дёргает за рычажок горелки, выключая её.

– Сервиз стоит на месте, – голос Леви чуть ли не ядом наливается. – Он на этом месте стоит уже больше, чем ты вообще находишься в этом доме!

– Я не вовремя? – вкрадчивый голос Эрвина заставляет Кáту вздрогнуть, а Леви ещё больше нахмурится.

Командир вклинивается чужеродным объектом в их маленький мир спора, что вдруг оба офицера, как один, кричат в ответ:

– Нет!

Чайник остаточно бурлит, украдкой разбавляя неловкую тишину. Смит в удивлении переводит взгляд с капитана на лейтенанта и обратно, пытаясь вычленить, что тут произошло; два талантливых солдата после словестной перепалки видимо пытаются убить друг друга неким метафизическим образом через гляделки. Катрина тяжело дышит, да так, что грудная клетка ходуном ходит. Впившись в Аккермана зелёными глазами и не моргая, она задыхается в возмущении, она тонет в праведном гневе. Её щёки пылают отчаянным румянцем. Леви испытывает схожие чувства, сжимая губы до тонкой бледной полосы. Его голубо-серые радужки жгут холодом, а от позы веет надменной стойкостью. Воздух между ними густеет, почти что в кисель заворачивается.

– Где будет стоять этот чёртов сервиз? – разбивает повисшую тишину Бишоп, с напором продавливая каждое слово.

Леви задирает подбородок, его глаза остро блестят чем-то хищным:

– На своём месте. Там, где он стоял всё это время, что я тут живу, – чеканит он, проталкивая слова сквозь зубы. И капля рушит покой водной глади. Кáта щурится. Отступает на полшажка.

– Хорошо, – хлёстко бросает она, явно вкладывая обратный смысл, и тут же разворачивается, выходя из кухни. Эрвину приходится посторониться с ноткой испуга, когда они чуть не сталкиваются в проходе.

Леви хмуро следит за ней, а когда через мгновение хлопает дверь, морщится и устало трёт глаза. Что ж за утро такое?

– На правах не командира, но друга… – Смит смущённо оглядывается. – Что тут случилось?

Капитан открывает было рот, но, вспоминая всё произошедшее, тут же хмуро отворачивается. Глупо вышло. Глупо, что она ушла. Глупо, что Эрвин заявился в самый неподходящий момент. А с другой стороны, не явись командир, до какой точки накала они бы дошли с Катриной?..

Аккерман начинает греметь посудой, накладывая завтрак и наливая себе чаю. Вода ужасно горячая: бортики так прогреваются, что Леви не удаётся привычно взять кружку – пальцы жжёт. Будь тут Кáта, наверняка съехидничала бы в духе: “Что, не получается покрасоваться?”. Аккерман отмахивается от морока и ругается себе под нос, мысленно сказав “спасибо” Судьбе-злодейке. Сварливо берётся за ручку.

Эрвин говорит громче:

– На правах командира, я приказываю тебе ответить. Что тут случилось?

Леви раздражённо оглядывается, давая понять, что обсуждать произошедшее прямо сейчас и как можно быстрее он не намерен даже если Смит его в клетку с титаном без оружия кинет или разжалует до рядовых, или лично заставит скатиться по лестницам Подземного города и бросит там, лишив права жить под солнцем.

– Дверные петли скрипели, – сухо говорит капитан и, усевшись за стол, разрезает яичницу. – Будешь? Тут на двоих.

Эрвин качает головой и садится напротив, рассеянно морща лоб, будто анализируя доклады разведчиков о квадрате на карте и составляя оперативный план. Леви по невнятной для него самого причине избегает смотреть на друга и с какой-то злобой пихает в рот большие куски, смачно запивая их чаем. Глуша горечь, которой отдаёт завтрак, приготовленный её руками.

Только вот горечь никуда не девается.

***

Ветер шумит в ушах, хлёстко касаясь кожи. Рукоятки даже теплеют от скорости переключения, а газовые баллоны пусты на две трети. Якорь срывается, но, вывернувшись, она успевает срубить у манекена шестиметрового титана загривок. Вираж выходит не таким жёстким, и, быстро отрегулировав направление газовой струи, Катрине удаётся приземлиться на песчаную подстилку, правда, упав под конец и покатившись кубарем. Однако по большей части это мягко и почти безболезненно. Всяко лучше, чем врезаться в дерево.

– Титан тебя подери, дай другим потренироваться, неугомонная! – заходится смехом капитан Дункан с наблюдательных подмостков. – Бишоп, на сегодня свободна.

Катрина обиженно сжимает губы и, отдышавшись, поднимается, отряхиваясь от песка. Со звоном убирает клинки в ножны. Движения становятся рваными от раздражённого огонька за грудиной, что щекочет рёбра и напрягает мышцы – нет ей с утра покоя.

– Вчерашнего дня вы утверждали, что без пятичасовых тренировок отряду не выиграть, – остро замечает она, подходя к наблюдательному пункту. Дункан, оперевшись локтями на деревянные перила, наблюдает за манёврами. С такой высоты, они для него все как на ладони. Благо, хоть акустика площадки позволяет не волочится по лестнице вверх, чтобы получить распоряжение.

– Что вчера было, остаётся во вчера, – пресекает капитан, присматриваясь к двум солдатам, что нашли пятый манекен. И первый, что срубили сами. – Значится так. На сегодня ты штабная, бумага на тебе. Завтра с рассвета также сюда, будем отрабатывать двойной разворот. А вообще, победа на соревнованиях у нас почти что в кармане…

Катрина щурится от осеннего солнца, рассматривая горделивого начальника, что муштрует отряд то ли ради эффективности за Стенами, а то ли ради награды. Дункан был слишком противоречивым: давал выходной, если у подчинённых были малейшие дрязги, но не отпускал, если те являлись полубольными. Что им двигало и к чему он стремился…

– У вас что, было много братьев? – спрашивает она, подставляя руку козырьком от слепящих лучей. Если его разозлить, то наверняка даст штрафной круг. А это то, чего Катрине требовалось чуть ли не по рецепту доктора: выпустить скопившуюся ярость в движениях клинков. – Откуда такой фанатичный соревновательный дух?

Дункан снисходительно машет рукой, мол, уходи давай с площадки:

– Не твоё дело, Бишоп.

– С собственным лейтенантом можно и повежливее быть, – ответно парирует она.

– В армии, а особенно – в Разведкорпусе, всё не на вежливости держится, а на уставе. Заруби себе на носу, – Катрина выдыхает, понимая, что у Дункана сегодня настроение хорошее. Он ей скорей отпускной выдаст, чем наряд вне очереди. – Не задерживай. Тебя ждет увлекательная бюрократия.

Вода в бочках, что стоят подле склада, холодная и приятно бодрит. Умывшись, Бишоп опирается о бортики: ждёт, пока взволнованная вода уляжется. Есть что-то непостижимо магическое в том, как рябь волн накатами сменяет друг друга. Однажды Катрине в руки попалась ветхая книга, что едва сохраняла свой переплёт. Бишоп достала её в библиотеке, случайно в потёмках перепутав полки. Она было собиралась поставить фолиант обратно, но что-то в обложке смущало и… завораживало. Будто шептало: “прочти меня, и я открою тебе тайну”. Потакая любопытству, Кáта всё же уселась в читальном зале и раскрыла том. Наверное, это был один из тех поступков, о которых она впоследствии не жалела до конца своих дней. В той книге был описан чарующий мир, что скрывали Стены: реки огня, ледяные земли, поля из белого песка и море. Огромный водоём, как озеро, только конца и края ему нет: оно больше суши и вдобавок ещё и солёное… Глупая сказка, но книга заявляла, будто берег моря ласкают волны – такие же, как сейчас в бочке – иногда мягкие, едва видимые, а иногда бушующие.

Хотелось бы ей хоть глазком увидеть эту выдумку воочию: в голове не укладывалось.

Катрина улыбнулась, различая искажённое, пляшущее отражения себя в воде. Когда они с Леви сидели перед первой экспедицией на крыше, украдкой держась за руки, и рассматривали звёзды, она рассказала Аккерману о море. Леви улыбнулся и скептично отозвался, мол, будь такое чудо реальным и солёным, его б давно вычерпали торговцы, выпарили соль и продали её с бешеной наценкой…

Кáта заметила, как отражение вдруг потерянно моргнуло, улыбка соскользнула с лица, а в груди – в её груди, не в воде, не в мираже – разлилась тупая сжимающая боль. Леви…

Бишоп хлёстко бьёт по водной глади, давая себе пощёчину. Как же нелепо всё получилось: рассориться из-за сервиза!

Отойдя от бочки, она быстро выходит на тракт и, идя по жухлой осенней траве, чтобы не запылить сапоги, направляется к штабу, шмыгая носом. На сердце с новой силой заскребли кошки. Тоска узлом завязывает все органы внутри, а по телу разливается тягучая продрога. Кáта понимала, откуда шёл этот мандраж, хоть самой себе научилась не лгать: она боялась. Боялась, что доверилась человеку, найдя крупицы смелости, а теперь он может её предать. Оттолкнуть.

Уязвимое положение. Неприятное. Будто она снова в родном “доме”, а тот, кто был призван её защищать, кто был назван родным отцом, отвернулся от собственной дочери, выбрав бутылку…

Переживания сгущаются, словно тёмная вода, готовая схлестнуться над головой. Катрине вдруг отчаянно захотелось излить кому-то душу. Попросить совета, помощи или утешения – чего угодно, даже осуждения, лишь бы не оставаться одной в этом топком чувстве самокопания.

Можно было поддаться искушению и выплеснуть чувства на бумагу, а потом отправить по почте Виктору… Кáта усмехнулась, качая головой: когда она в последний раз писала брату прямо и честно, тот приехал в штаб и устроил цирк, возмущаясь, что его сестру повысили до лейтенанта. Для него это звучало почему-то оскорбительно. С тех пор Катрина ему всё сообщала в общих чертах, без большой конкретики. Особенно, когда дело дошло до Леви, здесь ей пришлось надеть маску заправского дипломата: есть мужчина, которому она нравится, а он нравится ей. Всё хорошо. В ответ Виктор прислал письмо: “Передай ухажёру, что я набью ему рожу, если он тебя обидит”. Будто Леви таким напугаешь…

А теперь они с Аккерманом ещё и съехались. Узнай это Виктор, его бы хватил удар. Наверняка бы примчался освидетельствовать избранника по собственным критериям, не забыв расспросить про умение готовить: пекарь везде остаётся пекарем. Будь Кáта дамочкой из высокопарных любовных романов, которые Бишоп всё же изредка почитывала в городской библиотеке, она бы наверное тоже вздыхала и упиралась, говоря о переезде к возлюбленному, не имея на руках ни документа о браке, ни кольца, ни осязаемых планов на такое. Однако нравы в разведке специфичны и более свободны: когда жизнь длится в Стенах от экспедиции до экспедиции, а на вылазках высчитывается до появления титана на горизонте, невольно начинаешь думать иными категориями. Ничего предосудительного в их с Леви связи Кáта не видела. А в переезде – тем паче. Смущал только сервиз, что рассорил её с любимым человеком.

Так что Виктор, как участливое сердце, выбывал из домыслов. Идти к Эрвину Кáте не хотелось. К Ханджи тоже: та конечно наверняка внимательно выслушает, примет сторону Бишоп, а потом отчаянно начнёт строить планы, как мирить её с Аккерманом. Но Катрине такой вариант был в столь уязвимом состоянии неприятен. Непонятно, зачем Зое это сделает: как друг и посол Мира или как учёный, что ужасно хочет увидеть их детей и на что те будут способны…