Текст книги "Капитаны (СИ)"

Автор книги: Goldy Circe

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Берег шатается под ногами, когда лейтенант вскарабкивается на моховой ковёр. Покинув воду и ощутив резкий ветер, Кáта только сейчас смутно понимает, что вымокла в реке целиком. Но времени на раздумья нет. Бишоп заполошно кидается к Буруну.

– Миленький, хороший мой, ну пожалуйста! – от водной прогулки её накрывает усталость, сил на выдержку почти что не хватает, и Кáта слышит свой голос будто со стороны: натянутый, дрожащий и плаксивый. Уговаривающий.

Конь фыркает, ведёт ушами, прижимая мохнатые треугольники: явно недоволен и раздражён. Катрина отчаянно всхлипывает, злясь на себя. Если Бурун не поможет вытаскивать повозку, они не сумеют двинуться дальше. Любое промедление сейчас – фатально для раненых. Смертельно для Леви. А она не сможет жить дальше, зная, что любимый человек погиб из-за её же глупости, из-за неумения найти должный подход к собственному скакуну. Кáта чувствует нарастающее клокочущее недовольство, граничащее с отчаянием; тянет поводья, гладит лошадь по шее, пытаясь дать понять упрямцу, как это важно, уступить именно сейчас.

Внезапно – выше по течению – раздаётся встряхивающий грохот: Мику, Линну и Гергеру удаётся срубить загривки уже двух титанов и массивные туши падают в воды Вальдо, поднимая волну, устремляющуюся к повозке.

– Бурун, пожалуйста… – Кáта вытягивается в напряжённую струну. Её прошибает мелкая дрожь. Будто в забытьи, она отпускает повод и, шатаясь, отходит вперёд, вытягивая ладони к коню. Уговаривая, словно маленького ребёнка ступить шаг к матери. Шепчет одними губами: – Пожалуйста…

Это последний шанс. Алекс, Натан и Васкес перекликаются, координируя толчки, которыми они раскачивают повозку. Катрина, запальчиво молясь, манит Буруна к себе. И внезапно конь с усердием подаётся вперёд; недовольно всхрапывает, когда верёвка тянет его к реке, сильнее упирается копытами в землю и, напрягая жилы, тянет. Тянет.

– Умниц! Умница, Бурун! – сквозь слёзы смеётся Катрина. Она продолжает отступать по тракту – конь продолжает пытаться настигнуть её. Алекс тянет трос со своей стороны, Васкес страхует задник повозки, а Натан подхлёстывает запряжённых. И это даёт плоды: фургон, скрипя и переваливаясь, выкатывается, завершая переправу. Тяга верёвок спадает из-за преодолённого расстояния. Бурун ретиво гарцует, упирается мордой в плечо своего лейтенанта и прихватывает зубами зелёный плащ, жуя форменную ткань. Катрина цепляется за узду, обнимая упрямца, и смеётся, не веря свершившемуся чуду.

Васкес успевает перемахнуть берег за мгновение до бушующей волны, что наверняка бы смела и повозку, и лошадей. Солдат огульно смеётся и, в порыве радости, свистит, засунув пальцы в рот. Резкий звук действует отрезвляюще. По крайней мере, Бишоп выныривает из эйфорического дистанцирования, с содроганием понимая, что зря теряет время. Драгоценное и безвозвратное.

– Ноги в руки, пока тракт чист и просматривается! – из леса выныривает Мик. Он резко натягивает поводья, что его конь встаёт на дыбы. И всадник, и лошадь покрыты пятнами крови титана, что шипит под дождём и испаряется ввысь. Закариас выглядит измотанным, но, к счастью, не ранен. Линн и Гергер появляются следом – им повезло меньше, однако они ещё в состоянии держаться в седле.

Натан отвязывает тросы, что использовались для дополнительной буксировки. Катрина слепо вставляет ногу в стремя и ухватывается за переднюю луку. Подцепив верёвку, она сматывает её и выстрадано пихает в сумку. Её всё ещё трясёт от пережитого возбуждения, вылившегося в сущий адреналиновый криз. Стараясь дышать ровнее, она прижимается к загривку Буруна. До штаба осталось всего немного, и Кáта намерена вытерпеть это. Она ещё хочет посмотреть в глаза Леви, услышать его голос, а ещё – сказать, что любит его. Ради такого, Бишоп может стерпеть и холод, и усталость, и боль – многое. Слишком многое…

***

– Доктор Эйр, пожалуйста…

Кáта борется с желанием ухватить полы белого халата и потянуть врача за собой силой, чтобы тот взглянул на прибывших раненых – Эйр Йохан лишь продолжает курсировать от койки к койке, слушая её рассказ вполуха. Вот и сейчас: хирург быстрым движением берётся за жгут, наложенный на бердо рядового, лежащего без сознания, разматывает и проверяет рану, кажется, совершенно не вникая в услышанную информацию. Бишоп вскипает.

– Доктор Эйр… – начинает она снова, но тот перебивает.

– Группа Шадиса разбита – оглянись вокруг, лейтенант. Если вы не привезли что-то экстренное, я не могу бросить уже имеющихся пациентов лазарета и…

– Рана грудной клетки, пузыриться кровью, свистит. Он рвано дышит, но не может надышаться, – выпаливает Кáта, начиная описывать Леви. Когда они открыли повозку, чтобы перенести раненых в лазарет, её сердце сжалось и налилось непередаваемой пинтой боли. Леви выглядел ещё более потерянным для этой жизни, чем тогда, в лагере. Хоть медсёстры позаботились обо всех, у кого было кровотечение или лёгкое ранение, с раной Аккермана разобраться не смогли, послав Бишоп искать врача. – Прошёл уже час, он весь блёклый, почти синий…

Доктор распрямляется и задумчиво вытирает руки о тряпку. На его высокий лоб ложиться складка размышления.

– Лежит на повреждённом боку? – она скоро кивает. – Когда перекладывали и к коже корпуса дотрагивались, был звук, будто по крепкому снегу идёшь?

Катрина сглатывает, чувствуя сухость на языке. Её начинает пугать то, как быстро Эйр сам угадывает недостающие пазлы мозаики клиники.

– Да, как соль в костре… – запинаясь, говорит она. Доктор разворачивается и кликает медбрата, говоря готовить операционную. А затем – подгоняет Бишоп вести его к раненому.

Сейчас Катрина сидит в общем зале, устроенном в заброшенном амбаре. Здесь разведено несколько костерков, чтобы солдаты могли погреться и обсушиться. Дождь за стенами продолжает лить, словно разверзлись хляби небесные, так что практически все разведчики раздеты в той или иной мере. Нагота никого не смущает. Изредка в амбар заходит кто-то из старших офицеров и прикрикивает, напоминая, что лучше просушиться полностью сейчас, чем болеть в пути.

В общий зал Кáту впихивает Мик: капитан чуть ли не силой вытаскивает её из коридора, где Бишоп ждала операционных вестей о Леви. Со словами, что “позовёт как только, так сразу”, Закариас тащит её за локоть в амбар. Только войдя в общий зал, где парило тепло, Катрина вдруг осознаёт, что вся вымокла до последней нитки. От контраста температур тело прошибает мелкая холодная дрожь. Кáта уходит к одному из свободный костерков. От волнения мало смотрит по сторонам, но всё же примечает, что поодаль, у соседних пламенных очагов, сидит полураздетый центральный отряд, а дальше – пятый и шестой.

Не долго думая, Бишоп тоже стягивает с себя плащ, примечая мелкие дырочки на плече, которые остались от зубов Буруна – малая плата за то, что он всё же сдвинулся с места и вытащил повозку. Её губы трогает измотанная улыбка. Плащ вешается на деревянную распорку, стоящую подле огня, рядом устраивается кожаный китель. Следом лейтенант принимается возиться с УПМ: благо ножны с лезвиями и газовый механизм уже сданы снабженцам и остаётся только снять экипировку. Руки сами собой расстёгивают ремни на груди, затем стаскивают плечики. Пластины, прикрывающие поясницу, призрачно звякают у бёдер, ударяясь о прогретую землю. Пальцы расстёгивает все оставшиеся ремни: поясный, бедренные. Она знает, что позже будет мучиться, закрепляя амуницию по новой, но сейчас на аккуратность и элегантность не хватает сил.

Подвешенное состояние – одна из самых изощрённых пыток для Бишоп. Руки вроде свободны, однако сделать ими что-либо, хоть немного повлиять на ситуацию – не выходит, так что получается, будто бы они всё же повязаны нитями жизни. Остаётся лишь ждать исхода, и фатум, невольно ощущаемый в такие моменты, давит камнем на сердце.

Когда с ремнями покончено, Кáта стаскивает сапоги, выливая из них сувенир реки Вальдо. Также ставит у огня, принимаясь снимать вымокшую форму. И через пару минут на распорке уже покоятся брюки, рубаха, стопные ленты и бедренный пояс. Нагрудные бинты и бельё Бишоп решает не снимать и высушить, что называется, на себе. Хоть первое, что забывается в общих казармах кадетского корпуса, – это смущение, грядущая эпопея с обратным одеванием кажется выше её возможностей. Вымотано укутавшись в плед, Кáта пододвигается ближе к костру. Сбито выдыхает, обмякая, как мешок с картошкой. Индифферентно смотрит в пляску огня, всё ещё дрожа. Щёки горят, а внутри – пустота. Будто больше нет сил на борьбу с невзгодами, что подбрасывает Судьба. Кáта чувствует: усталость подкатывает к горлу и начинает душить. Но идея лечь спать кажется недопустимой, и Бишоп с должным упрямством набирается терпения

Время плавится, сбивается клубком. Может, она греется считанные мгновения, а может, уже час. Кáта не ощущает хода минут, у неё уже нет воли за них цепляться. Распаренная теплом, она клюёт носом и кутается в одеяло, впадая в дрёму.

Кáта открывает глаза, заслыша треск свежих поленьев, подброшенных в огонь; мелкие искорки взметаюстся над изголодавшимся пламенем. Подняв взгляд, лейтенант встречается со смурным Миком, что стоит, возвышаясь на ней будто монолитная гора. Очевидно, он и добавил растопку к слабому костерку. Бишоп хочет спросить, зачем Закариас пришёл, но тот предупреждающе фыркает и садится рядом к огню:

– Не суетись. Он его дошивает. Там что-то с дренажем, я так и не понял, хоть старик Эйр пытался мне объяснить. – Кáта сглатывает эти новости и прерывисто выдыхает, цепко обхватывая руками колени. “Дошивают” – значит скоро Леви будет уже в палате… Она невольно улыбается.

Мик примечает эту улыбку и будто намеренно понижает тон, охлаждая:

– Гергер рассказал мне, как ты пешая бросилась в реку. Это было глупо.

– Это было бы глупо, если бы я умерла. А так это называется в отчётах “целесообразно”.

Закариас морщит нос. Огонь тем временем начинает разгораться, методично поедая сухую сердцевину поленьев. Пламя даёт причудливые мандариновые тени, что пляшут танец на лицах офицеров.

– Давай только без обиняков. Я не могу тебя понять, – вдруг сипло проговорил он себе под нос. Катрина рассеянно свела брови, всматриваясь в Закариаса, что решил говорить загадки. – Ты и раньше была странной, однако это – выше моего понимания. В разведке есть много дельных парней, а ты цепляешься за него. Цепляешься, но он холоден. Кáта, это Леви. Ле-ви, – произносит Мик по слогам, будто считая её тугоухой. – Что ты хочешь в нём найти? Он не скажет красивых слов, не поклянётся в вечной…

Кáта качает головой, поднимая ладонь в попытке пресечь поток слов, что не сделают лучше:

– Мик, это не твоё дело. – Подобное выбивает из колеи. Она бы поняла и была готова, если б такой допрос устроил Эрвин: командир вечно пытался сунуть нос во все перипетии Разведкорпуса, однако от Мика такое слышать в новинку. Может, его на это подбил Смит – с этого великого комбинатора станется…

– Нет. – Голос Закариаса звучит на удивление ровно, будто он уверен в своей правоте. – Нравится тебе или нет, но это дело ещё и моё: я дружу с Виктором уже много лет. И твой брат скажет то же самое. И ты это знаешь. Он тоже спросит почему. Почему ты так за него цепляешься…

“Почему?” – повторяется эхом в её голове. Кáта жмурится, желая отогнать эти непрошенные, ненужные вопросы. – “Почему ты за него цепляешься?”

Будто это обвинение, словно нельзя любить будучи в Разведкорпусе. А она любила. И когда она коснулась руки Леви в кабинете, ей показалось, что она видит его. Его душу, его сердце, которое Аккерман так старательно пытался защитить. И постепенно, узнавая ворчливого капитана, она лишь убеждалась: любит. Не увлечена, не обманута собственной выдумкой, не ослеплена общим флёром загадочности – любит его.

Когда их губы впервые соприкоснулись, она уже это знала. Когда он сам признался ей в чувствах – тоже; когда они поделили постель, съехались, впервые серьёзно рассорились и душевно помирились – она знала. И цеплялась, как выразился Мик. Потому что всегда невольно цепляешься за любимое. А ещё Леви всё же умеет говорить красивые слова: любит и не отступится – и это признание казалось чем-то сродни нерушимой клятве, почти что предсвадебным знаком; с той поры Кáта точно имела надёжную опору и была счастлива: величайшее и прекраснейшее строится только на крепком фундаменте.

И в силу этих причин в разговоре с Захариасом её возмущает всё: начиная с того, что вопрос звучит будто обвинение, а заканчивая тем, что Мик продолжает ждать ответа. Смотрит и такое внимание ощущается сродни физическому давлению.

“Что ты хочешь в нём найти? Он не скажет красивых слов, не поклянётся в вечной любви…”

Почему-то на эту фразу в её мысли тут же вклинивается голос Леви, ехидно передразнивающий интонацию своего коллеги: “Слова-слова. Одни слова ничего не значат. Нужны поступки…”

– Так почему? – повторяет Мик настойчивее.

Кáта вздыхает и разлепляет сухие губы:

– Потому. Потому что, Мик. Я “цепляюсь” за него, потому что люблю. И ворчливость, и излишнюю чистолюбивость, и въедливость, и нежность – всё в нём. А он любит меня. – Закариас устало выдыхает, выпрямляя плечи. Кажется, капитан слабо верит такому исходу. Кáта, щурясь, решает додавить его козырями: – И он умеет говорить красивые слова. Умеет любить. А мне этого довольно.

– Довольно настолько, чтобы бросаться в бурлящую реку с головой, рискуя утонуть? Подставляться, рисковать собой? – хрипло и жёстко перебирает Мик.

– Это лишь сотая доля того, а что я готова отдать за него… – отзывается Бишоп.

Закариас кивает и, крехтя, поднимается. На мгновение останавливается и Катрина снова чувствует его тяжёлый взгляд, что ложиться на её спину.

– Он уже в палате, – видимо, сдаётся Мик. Кáта сдавленно выдыхает несдержанный смешок, что исходит из перетянутых нервов. – Правое крыло, второй этаж, третья комната.

– Тогда к чему был этот расспрос? – Мик молчит какое-то время. Треск огня разбавляет тишь.

– Хотел убедиться.

Бишоп щекочет смех, что пробирает горло. Оглянувшись на друга, она беззлобно бросает вслед:

– Ты чёрствый сухарь, Мик Захариас!

А капитан уже выходит из амбара в крапящий дождь. Кáта подрывается с места, тянется к высохшей форме. Принимаясь спешно одеваться, она почему-то готова спорить, что Закариас тоже идёт в лазарет. К Нанабе.

Бишоп улыбается этой мысли, пока спешит по слякоти к дому, пока вытирает сапоги о коврик, пока поднимается по лестнице. Однако эти размышления быстро затухают – стоит только столкнуться с доктором к коридоре – и окончательно рассеиваются, уступая место другим, когда она переступает порог палаты. И вновь видит Леви.

Всё это время от переправы Бишоп зарекалась не плакать. Не омрачать и так непростой расклад нотами солоноватой грусти. Но когда их глаза встречаются, что-то в сердце слабодушно ломается: лёгкая пелена, застилающая взгляд, переходит в холодные дорожки на щеках – и в высшей степени быстро и неотвратимо. Она смаргивает слёзы, утирается рукавом, всхлипывает, подбегая к невысокой хлипкой кровати, и почти что падает у изголовья.

Леви заторможено после наркоза касается её руки своей ладонью, чуть сжимает, напоминая этим жестом, что всё в порядке и он здесь.

– Знал бы, что ты такая плакса, дважды бы подумал… – хрипло шепчет Аккерман, дергая уголками губ.

От избытка сердца Катрина сдавленно всхлипывает, но улыбается и смеётся. Леви шутит – значит, точно будет жить. Она приподнимается, садится на перину, всё ещё пребывая на шаткой грани между невозможным счастьем и душевным терзанием. Руки сами собою скользят по его коже: от запястья – к плечу, затем – к шее, краю челюсти и скулам. Кáта рассеянно подаётся ближе. Мажет губами по щекам, сцеловывая медицинский привкус и пот, ощущая его. Его.

Леви сипло усмехается на такие замашки.

– Я так рада, что ты… – подбородок предательски дрожит. Катрина, в который раз за день, снова слышит сломанный голос. Сетуя на слабость, она утыкается лицом в ладони, рассеянно шмыгая носом. – Я так рада, что ты жив, Леви… Я так рада, милый, я боялась, мы не успеем… Как же… приятно ошибаться…

Он открывает было рот, разлепляя обветренные губы, но не находит должных слов. Хрипло дышит, касаясь незабинтованной ладонью её щеки. Леви чувствует, как немощь ещё плещется в теле, методично затягивая его в пучину сна. Но он всё же решает говорить, пока ещё может связать два слова:

– Прости… – Кáта качает головой, перехватывает его руку и заплошно зацеловывает костяшки и пальцы. – Прости меня, любимая…

– Ты жив… и это главное…

Жив. Жив. Это и много, и мало одновременно. Три буквы, одно слово, а сколько существования. В слове “мёртв” на две буквы больше, а толку – нуль.

Акккерман рассеянно морщиться, когда чуть ёрзает в постели. Катрина быстро вскидывается:

– Тебе больно? Позвать доктора? – она оглядывает его забинтованную грудь. Во втором межреберье замечает трубку – дренаж, что извилисто идёт вниз. Свободный конец этой системы опущен в колбу, заполненную водой. Бишоп прищуривается, рассматривая мелкие пузырьки воздуха, что изредка всплывают к поверхности дробными стайками: Эйр утверждал, что у дренажа есть клапан, защищающий Леви от обратного тока жидкости{?}[Реально существующий метод удаления жидкости/воздуха из плевральной полости, называется дренаж Бюлау или дренаж по Бюлау].

Аккерман вновь откидывается на подушку. Морщится, но голос звучит ровно:

– Не зови… пока… – он медленно сжимает пальцы, касаясь её ладони. Такой близости кажется недостаточно. Леви не скажет вслух, но ему страшно. Страшно снова провалиться в липкий холод небытия, в обманчиво нежные чертоги Морфея, сплетённые с изощрённым эфиром наркоза. Страшно потерять её тепло и остаться одному. Вновь одному. Аккерман всматривается в родные зелёные глаза в надежде, что Кáта всё поймёт сама. Как у них и завелось. – Не уходи…

– Я здесь, Леви, – мягко улыбается Катрина, ответно касаясь его руки.

– Не уходи далеко…

– Не уйду. Я буду сидеть тут, рядом с тобой…

Леви слабо выдыхает смешок:

– Это далеко…

Кáта с секунду смотрит в голубо-серые омуты, а затем вдруг выпускает его ладонь. Быстро стаскивает с себя сапоги и залазит на кровать, садясь у изголовья. Заботливо пододвигается ближе, осторожно и ласково оглаживает его щёки, очерчивает линии носа и бровей, убирает влажные иссиня-чёрные прядки, прилипшие ко лбу. Её пальцы медленно перебирают волосы, нежно играют, а Леви млеет: прикрывает глаза на такую негу. Бишоп на мгновение ловит себя на мысли, что, быть может, когда-то так делала и Кушель – его матушка. Ласкала маленького Леви, пока тот не заснёт. Странно, но представить Аккермана ребёнком вдруг кажется невообразимой задачей для воображения…

В комнате наконец-то воцаряется спокойствие, что было утеряно большую часть дня. Жизнь вновь приводит чаши весов в шаткое равновесие. Бишоп чувствует, что Леви здесь, живой и дышащий – прямо под боком. Голова медленно пустеет. Образы вспыхивают блёклыми мотивами, перетекая в обрывочные мысли, заходящие в тупики. Одним из воспоминаний становится разговор, произошедший в коридоре у палаты. Кáта столкнулась с доктором Эйром, а тот вдруг её озадачил.

– Он упёртый, – тихо произносит Эйр, так тихо и внезапно, что Катрина вздрагивает и потерянно оглядывается на него. Хочет уточнить вопрос ли это, но хирург лишь констатирует вновь: – Он упёртый.

– Упрямый. – Врач морщится, кривит губы в выражении сомнения.

– Это гражданские тонкости, мне всё равно как это называть. Но он упёртый и наверняка любит играть в “сильного”. – Эйр резко вскидывает руку, не давая и шанса возразить или апеллировать. – Не спорю, Леви действительно сильнее многих. Признаюсь, я давно не встречал в своей практике таких, а мой стаж уже перевалил за сорок лет. Но даже сильнейшим требуется выполнять предписания, если они хотят вылечиться. И моё предписание: адекватное обезболивание. Без пререканий, без увиливаний, без фраз “я могу это стерпеть”. Доступно?

Кáта кивает. Она понимает язык медицины, где “надо” значит надо.

– Да.

– Мы влезли в плевральную полость, чтобы его спасти: такое природа с трудом прощает. Вы знаете его лучше других, увидите тень боли на лице – сразу же сообщаете. Станет отнекиваться – будете порошок ему в рот насильно пихать или в чай подмешивать. А при инъекциях – держать крепко, чтобы он меня не ударил. Ясность имеется?

– Да, – нехотя выдавливает она, всматриваясь в дверь комнаты, порог которой отчаянно хочется пересечь.

– Очень на это надеюсь, лейтенант…

Леви дышит урывисто, но уже глубже. Кáта чувствует, что он ещё не спит, несмотря на её ласки. И огонёк, пульсирующий за грудиной, заискивающе подталкивает Бишоп говорить. Чтобы снова слышать голос. Снова убеждаться в реальности происходящего.

– Леви? – он сипло мычит, жмурясь. – Если бы ты мог начать всё с начала… Если бы не было ни Подземного города, ни стен, ни титанов, ни разведки – если бы всё было по-другому, как в книжках… Чем бы ты хотел заняться?

Аккерман запрокидывает голову, проминая подушку. Чуть улыбается, смотря её прямо в глаза.

– Иногда… – облизывает пересохшие губы и вдыхает поглубже. – Иногда я думаю, что мог бы открыть магазин с чаем… Продавать дельные сорта, не мешая, как те шарлатаны на рынке. Только представь: славный, отборный чай… А ты?

Кáта нежно чертит узоры по его коже. Будущее всегда казалось ей с детства чем-то эфемерным, неуловимым. А если бы всё было по-другому…

– Не знаю, – тихо шепчет она. – Наверное, выпечкой. Порой у меня перед глазами сами собой всплывают рецепты, записанные рукой Виктора… Он сохранил их все по запискам мамы… Я не могу их забыть. Даже если хочу. Они так глубоко в голове, что… – Катрина вдруг смеётся, распарено жмурясь. – Я бы открыла пекарню… Какая же сказка была бы: чайный магазин и пекарня рядом…

– Ты отлично печёшь, любовь моя, – отвечает Леви, нежно касаясь её ладоней и поднося их к губам. – Когда есть свободное время…

– Вот бы его было больше… – весело фыркает Кáта, подаваясь к нему ближе. Мягкие губы ненавязчиво скользят по лбу, касаются щёк и осторожно соприкасаются с его губами. Катрина сбито выдыхает, когда поцелуй становится тягучим и сладким. Самозабвенным. Он отдаёт лёгкой горечью в силу возможной потери, а ещё – страхом. Но такова цена счастья. И эту плату она в состоянии потянуть, чтобы любить без оглядки.

А весь прожитый день выражается в извилистой фразе, проскользнувшей между ними теперь: “Время… вот бы его было больше…”

Немного-много об описанном ранении Леви

Для особо любопытных, думаю, пора выкладывать карты на стол: здесь описывается во-первых, симптоматика пневмоторакса, а во-вторых симптомы подкожной эмфиземы, которая сопутствует первому.

Пневмоторакс (греч. pnéuma – воздух, thorax – грудная клетка, то есть буквально “воздух в грудной клетке”) – скопление газа в плевральной полости, которое приводит к спадению ткани лёгкого под давлением, затем к смещению средостения, что может привести к сдавлению кровеносных сосудов и опущению купола диафрагмы. В конечном итоге подобное состояние вызывает расстройство функции дыхания и кровообращения, а без лечения – смерть. Симптоматика, описанная у Леви является типичной для открытого типа ранения (или открытый пневмоторакс): плевральная полость открыто сообщается с внешней средой, при вдохе воздух засасывается внутрь, а при выдохе выходит обратно. Это не так страшно, как при закрытом или клапанном, но учитывая время, которое требовалось для транспортировки до штаба, где могла быть проведена операция, даже такое ранение могло стать фатальным.

Симптомы, о которых говорит доктор Эйр:

“Лежит на повреждённом боку” – пациент неосознанно ограничивает подвижность повреждённой стороны, чтобы испытывать меньше боли от движения плевры при дыхании. Также, ища облегчения, больные инстинктивно стремятся прикрыть рану;

“Когда перекладывали и к коже корпуса дотрагивались, был звук, будто по крепкому снегу идёшь… Да, как соль в костре” – учитывая боевое ранение у Леви, а также длительное время без медицинской помощи, я сочла вполне оправданным развитие симптома пневмоторакса – подкожной эмфиземы.

Подкожной эмфиземой называют проникновение воздуха в мягкие ткани грудной клетки. Основной клинический признак подкожной эмфиземы – подкожная крепитация при пальпации (то есть надавливании/касании). Звук крепитации довольно специфичен: он звучит как мелких хруст и действительно напоминает ходьбу по насту снега или потрескивание мелкой соли, насыпаемой в огонь. Некоторые диагносты также сравнивают это со звуком трения волос между пальцами… в общем, полёт фантазии.

Первыми действиями при открытом пневмотораксе является перевод его из открытого в закрытый. Это достигается закрытием раны герметичной (окклюзионной) воздухонепроницаемой повязкой, надёжно фиксирующейся к коже; также требуется адекватное обезболивание и доставка пациента к специалистам.

Напоминаю, что данная информация предназначена лишь для ознакомления и не заменяет квалифицированную мед.помощь. Желаю, чтобы эта информация никогда не пригодилась вам на практике)

Благодарю за прочтение “душной” части в придачу :)

Комментарий к Бинты и нити

Если я когда-то писала, что мне тяжело дались эпизоды глав, того же “Леса гигантских деревьев” (эта глава ещё в разработке), то я просто ещё не дошла в ту пору до середины этой главы – вот где меня поджидало настоящее испытание. Экшн-сцены никогда не казались мне великим или хотя бы хорошим коньком моего пера, так что данная глава была неплохим упражнением. Будет интересно узнать, какой отклик это дало вам, моим дорогим читателям)

Хоть сама работа предполагает счастливый конец, но в реалиях “Атаки титанов” счастье собирается крупицами, особенно если персонажи заняты в Разведкорпусе.

Мне было бы радостно услышать пару слов, какие эмоции вызывает эта глава)

Спасибо за прочтение! Буду рада узнать Ваше мнение – пара слов, а уже приятно.

Всех люблю,

Цирцея ♡

========== Звёздное небо ==========

Комментарий к Звёздное небо

Глава содержит спойлеры к финалу 3 сезона, будьте осторожны)

Софт, комфорт и немного философии смерти и отношений – всё, что мы все так любим

Леви заваривает чай. Это занятие ему по душе: успокаивает своей методичностью и на пару минут позволяет не задумываться о работе. Поначалу кипятит чайник на горелке, промывает заварник кипятком, прогревая стенки. Фарфоровый сервиз неизменно путешествует вместе с ним, даже если это экспедиция за Стены, на которую разведчики решаются спустя восемь месяцев после открытия подвала семейства Йегер.

Капитан привычно промывает кипятком листья, сливает и только после этого заливает заварник целиком. Накрывает полотенцем, давая настояться. Обычно он предпочитает чистый качественный чёрный крупнолистовой: терпкий вкус и аромат которого не сравниться ни с одним напитком. Однако порой Бишоп подкидывает в сотейник немного засушенных ягод, добавляя сладко-кислые нотки. Это повелось так давно, что Леви уже привык и не возражает – на самом деле ему так даже больше нравится. Упомнив про ягоды, капитан украдкой сует под крышку парочку, и удовлетворённо откидывается на спинку стула, прикрывая глаза. Теперь, когда Кáта наконец вернётся, они разопьют свежий прекрасный чай.

На походном столе заискивающе лежат бумаги, что уже дописаны ровным аккуратным почерком – наследие Подземного города. Чтобы хорошо подделывать документы, требуется старательно и умело владеть пером. Для Леви эти дела обернулись из благословления проклятьем: чуть ли не с первого дня в Разведке ему повадились давать документы с ухмылкой, мол, вы у нас каллиграфист, получите-распишитесь. Леви на них уже смотреть не может – надеялся, что хоть Ханджи, став Главнокомандующей, отменит бумажную волокиту. Однако Закклай требовал с разведки отчётности в прежнем размере, и Аккерман всё также заполнял документы даже за Стенами. Утомительно.

Заварка настаивается до идеального тёмного коньячного оттенка, когда Кáта входит в палатку. Отдёрнув полог, она вяло переступает порог, салютуя Леви лёгкой вымученной улыбкой. По правде говоря, всё, о чём Катрина готова думать – это как побыстрее свалиться и уснуть без лишних движений. Всё тело ломит, а мышцы болят, словно их огнём подпалили.

Леви оглядывает жену.

– Ну и видок у тебя, конечно, – вкрадчиво констатирует он. Бишоп фыркает, неопределённо кривя губы. Волосы мокрыми прядками прилипли к щекам, на плечах – полотенце, а сама капитан переодета в свежую рабочую форму, небрежно застёгнутую. Ремни УПМ и дневная одежда скомканы клубком в руках.

– На тебя посмотрю, когда с новенькими будешь упражняться до вечера, – беззлобно парирует Катрина. – Что ж ты своих только час продержал?

Разведкорпус уже третий лень идёт к берегу острова, где по записям Гриши Йегера должно быть море и очередное подтверждение вмешательства извне. После разбития Разведкорпуса в битве за стену Мария, когда в живых их осталось лишь двенадцать солдат, разведка была переукомплектована заново. Из-за угрозы чего-то большего, чем титаны – возможно, целого мира – Хистория благосклонным королевским указом выделила под начала Главнокомандующей Ханджи несколько корпусов из Военной полиции и Гарнизона, а также лично уговорила большую часть выпускных кадетов вступить именно в Разведку. И сейчас капитаны притирались к новым людям. Вновь.

Леви понимающе сводит брови, хмурясь. Он видел днём, как Кáта пыталась научить свой новый отряд основному, что требуется на поле боя: доверию. Полное доверие состава своему начальству, полное доверие капитана своим людям. Без этого навыка немыслимо выйти за стены. Без этого навыка невозможно достичь моря.

И хоть за день Аккерманы пересекаются всего пару раз, всё же Леви выцепляет дымчатый блеск, что таиться в родных зелёных глазах. Это то же, что он видит в зеркальной глади воды: потаённый страх снова привязаться и снова потерять. Как было с предыдущими отрядами, как, может статься, будет и с этими. Однако ни ему, ни Кáте это не служит освобождением от обязанностей командующих, ведь без должной привязанности не будет ни взаимоуважения, ни взаимной преданности, ни взаимного доверия. Кáта начинает всё по старинке, как тренируют все ветераны Разведкорпуса: сначала задаёт задание на бег и следует вместе с составом, затем – чертит круг, вызывает разведчиков поодиночке бороться в рукопашном бою, пытаясь вытеснить друг друга за черту. Либо солдаты проигрывают, либо выходит ничья. После капитан ставит их упражняться в пары, ориентируясь на полученные знания. Завершают день несколько манёвренных заданий на УПМ, и, выполнив всё, отряд во главе с капитаном идёт к реке смыть с себя пыль и пот. И так несколько дней к ряду. Лишь после этого Катрина решает тренировать состав на пространственное маневрирование, вырабатывая скоординированность действий.