Текст книги "Капитаны (СИ)"

Автор книги: Goldy Circe

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

Бишоп вздохнула, подходя к штабному дому. Можно было пойти к Нанабе – они были знакомы с кадетского училища… Кáта толкнула тяжёлую дверь и удручённо поморщилась, заходя в коридор. Должно быть, сейчас ей лучше побыть одной…

– Посыльный с час назад явился, на ваш отряд тоже есть накладные, – голос Мика Закариаса раздался будто бы из ниоткуда, заставив Катрину, вынырнув из мыслей, рефлекторно выставить руки в боевую позицию. Мик смеётся, поднимая безоружные ладони. – Поспокойнее, Кáта, ты чего?

Бишоп рассеянно моргает, осознавая, как глупо выглядит со стороны. Щёки наливаются теплом, ей остаётся лишь надеется, что кожа не сразу порозовеет.

– Извини, задумалась. Спасибо.

Закариас удовлетворённо кивает, прикрывая глаза, а затем привычно принюхивается, что Кáта возмущенно пихает его в плечо:

– Тебе не говорили, что нюхать людей неприлично? – Мик смотрит на неё с секунду, а затем, прыская, искренне смеётся, хватаясь за соседний стол рукой, чтобы не упасть.

– Прилично-неприлично. А если без морали, я слышу, будто что-то явно случилось: вы сегодня оба въедливые.

– Мы?.. – Кáта прикусила язык, понимая, кого Мик имел в виду. Леви. Опять Леви. В её жизни его стало слишком много, а если упомнить утренний концерт, то к хорошему это может не привести… Бишоп качает головой. – Мик, пожалуйста, не надо.

Она всё же внутренне собралась, ожидая выпада со стороны капитана, но тот вдруг расслабленно качнулся назад и отсалютовал:

– Почта, лейтенант. Не забудь.

Лестница скрипит, когда Катрина поднимается на третий этаж и поворачивает к шкафчикам. Массивные, они занимали целую стену штаба. Каждый шкафчик выкрашен бирюзово-зелёной краской, а на крышке красуется цифра отряда с именем командира группы, к которой тот относился. Имена капитанов не писали: слишком часто бы пришлось перекрашивать. Найдя “Э.С. – 23”, Кáта достала ворох документов, без удовольствия представляя, как будет возиться с ними до голодных колик в животе.

Однако служба есть служба, и если имеешь наглость получать жалование – изволь и поработать. Усмехнувшись этой мысли, Бишоп снова пошла к лестнице, чтобы подняться дальше, к их чердачным кабинетам, как вдруг слева хлопнула дверь. Кáта непроизвольно оглянулась. И вздрогнула. В безлюдном коридоре она встретилась взглядом с тем, кого видеть не хотела. Но и кого отчаянно боялась потерять.

Волна оскорблённой справедливости удушливо поднимается от диафрагмы, прогревая лёгкие и заставляя щёки снова вспыхнуть; прежде чем она успевает подумать, с языка уже слетает едкое словцо:

– Надеюсь, твой сервиз стоит на правильном месте! – нарушив субординацию без свидетелей, Кáта деланно мягко, но быстро перепрыгивает через ступеньки, скрываясь этажом выше. Быть может, однажды она дослужится до капитанского чина и сможет сделать что похлеще.

***

Леви закрыл дверь, забыв, почему хотел выйти. Отдать распоряжение? Уточнить расписание тренировок на полигонах? Отнести готовые бумаги?..

Зачем-то он хотел выйти. Однако столкновение с Катриной заставило отступить в кабинет и запереться, будто он малолетний слюнтяй, а не капитан специального отряда. Но по-другому сейчас Аккерман не мог: в каком-то смысле избегание стало для него рабочим планом на день.

Он снова уселся за стол. Взялся было за перо, но, поразмыслив, решил переждать. За окном бравадно пели птицы, должно быть, предвещая скорые осенние холода. Из расшторенного окна лился золотой свет, окрашивающий и без того желтеющие листы в благородные солнечные оттенки.

Леви откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул, рассеянно беря в руки кружку.

Одна ссора. Одна ссора может всё перечеркнуть. Это как с чайной молью, от которой нужно денно и нощно защищать плантации чая: она питается молодыми побегами, копошась в сердцевине, а листья, собранные с такого древа спортят весь урожай. Вся партия будет погублена лишь из-за одного больного куста. Для Леви это метафорично казалось применимым к их с Кáтой жизни.

Или как четырёхглазая Ханджи любит восхищаться мелкими бактериями: если в рану попадёт загрязнённая земля с одним микробом, то будет гангрена и пиши пропало: придётся оттяпать ногу. Леви опасливо покосился на голенища вычищенных сапогов. Ногу терять он не хотел. А Катрина опасно вплелась под кожу и влилась в нервы – выдирать её оттуда будет жутко проблематичным. Аккерман кисло поморщился, отпивая крепкого чаю: может статься, что эта операция для него уже перешла в разряд невозможных. Такой расклад настораживал, учитывая минувшие события. Терять людей Леви – что в жизни, что в разведке – не впервой, но он предпочёл бы не доходить до той черты, когда теряешь кого-то родного. А сейчас и отыграть назад уже не получиться…

И ведь всё же было прекрасно! Сдался ей этот дурацкий сервиз. Да и сдался он ему! Переставил бы молча, если б чёрт не дернул огрызнуться. Да и не огрызнулся бы, если б Кáта не начала эту песню про порядок. Уж у кого у кого, а у Леви-то как раз в доме всегда царит порядок, это она дом Мика Закариаса или лабораторию Ханджи не видела, вероятно. А жаль, в сравнении с ними…

Аккерман устало поморщился, потирая переносицу, пытаясь отогнать ворочающийся клубок возмущения и оскорблённой чести. Это просто был неверный день, чтобы начинать говорить о переменах или делать друг другу замечания… Это просто был неверный день…

Мысли продолжали с особой изобретательностью перетекать одна в другую, наслаиваясь в неимоверную плиту, которая того и гляди грозила придавить своим массивом, если не заняться делом. Капитан мрачно оглядел свой стол, заваленный высоченными стопками самых разнообразных документов, которые ещё требовалось просмотреть. Солнце всё также играло светом, отбрасывая на кипы бумаг причудливые тени от деревьев. Леви медлительно передвинул одну стопку ближе, начал раскладывать по тематике, привычно пробегаясь глазами по буквам, как вдруг замер с листком в руке.

“Разве бывают верные дни для ссоры?”

***

Остаток дня протекает инертно. Когда Леви гасит последний огарок свечи, чтобы идти домой, в штабе уже никого нет. Он натягивает китель и невольно оглядывается на кресло, в котором не раз засыпал. В кабинете есть и диван, но до него нужно дойти. Трата времени.

Улицы пахнут осенней свежестью, дождём и терпкостью листьев. Дороги мокрые от недавней мороси, но сейчас небо совершенно чистое. Военный район укрыт иссиним саваном мрака и озарён лунными лучами. Леви идёт скоро, но нехотя. Он специально засиделся дольше всех возможных рамок, чтобы придя в спальню не столкнуться с бодрствующей Катриной. Чтобы избежать ещё более непоправимого.

Одеяло привычно накрывает ухо, а нижняя часть зажата между голенями: Кáта любит заворачиваться в кокон. Но сквозь полудрёму Бишоп различает его поступь и напрягается. Она делано замирает, продолжая размерено дышать, притворяясь спящей, а сама жадно вслушивается, цепляясь за каждый шорох. Кáта слышит, как открывается дверь в спальню, как Леви крадётся к своей половине, наверняка рассматривая её спину.

Матрас чуть прогибается. Шуршит одеяло. Катрина чувствует, как её неумолимо тянет к нему. Кажется, будто если сейчас она перекатится, повернувшись на другой бок, и, приподнявшись, поцелует его в щёку или в уголок губ, то, как в сказках, злые чары и проклятье, напавшие на их безмятежную жизнь – всё падёт, и настанет долго и счастливо…

Это не будет капитуляцией или уступкой, они просто помирятся и забудут утреннее. Сейчас она повернётся. Сейчас…

Но оцепенение инеем прорастает в мышцы, что пошевелиться кажется невозможным. Катрина отчаянно жмурится, пытаясь заставить себя сдвинуться, но ничего не происходит. Даже пальцы, сжимающие край ночной рубашки – ни один не слушается. Тело, словно чужеродное, отказывается подчиниться.

Возня на другой половине кровати стихает. Она на мгновение перестаёт дышать, гадая, может сейчас его ладонь коснётся её плеча, и они забудут глупое недоразумение, как страшный сон. Но Леви, сложив своё одеяло и захватив подушку, вдруг поднимается и уходит спать в гостиную. Дверь осторожно закрывается. Кáта тут же, сгорая от стыда и злости, закусывает край одеяла. По щекам побежали холодные слёзы. В горле комом стояла гордость. Катрина утыкается лицом в подушку, чтобы не застонать в голос от безысходной тоски и обиды на себя, на него и на весь мир. А сон, вдруг расправив объятья, прикрывает её глаза, ласково убаюкивая беспокойными миражами.

На следующий день это становится невыносимым. Проснувшись, она находит лишь аккуратно собранное постельное бельё на диване и остывший чай на кухне: Аккерман уже давно ушёл, хотя сумерки только-только стали спадать. Готовя завтрак без энтузиазма, Бишоп открывает шкаф и снова сталкивается с злополучным сервизом.

Каолин{?}[Белая или светлоокрашенная огнеупорная глина высокого качества, используемая для изготовления фарфоровых и фаянсовых изделий, в бумажном производстве и т. д.; фарфоровая глина или более распространённое название – белая глина], замешанный с кварцем и полевым шпатом, когда-то был заточен в изящную форму момента – белые фарфоровые чашки имели тонкие стенки, округлые формы донышка и элегантные витые ручки, за которые их хозяин никогда не брался. По бортикам мягкими лучами шла позолота. А, может статься, это было и настоящее золото: Катрина никогда не спрашивала Леви об этом. Сервиз был куплен Аккерманом на первое жалование, полученное в разведке. Наверное, потому от чайного набора веяло чем-то чрезмерно хрупким и отчасти печальным – первая покупка после смерти Изабель и Фарлана. Кáта помнила эту историю…

Сервиз звенел аристократической утончённостью. И не скажешь, что именно эти фарфоровые чашки с блюдцами и заварником безжалостно рассорили офицерскую пару. Катрине кажется, будто только подуй на сервиз и он рассыпется в прах: настолько воздушным он видится. Она робко протягивает руку и замирает в сущих крохах от искусства.

А если он и правда рассыпется?

Бишоп резко подаётся назад, прижимая ладони к груди. Её сердце бешено колотится.

Служебная рутина приятно утягивает в водоворот заданий и распоряжений, позволяя Кáте ощутить блаженно пустую голову, лишённую на короткий миг беспокойных мыслей. Порой служба в Разведкорпусе была ей приятна именно ультимативностью: сказано – сделано, за тебя уже подумали вышестоящие чины.

Долгая бумажная волокита сменяется разъездами по отделениям, а под вечер наступает очередь полигона. Рукоятки УПМ ложатся в руки, пальцы переключают контролёры, инстинкты бессознательного улавливают нюансы воздуха, а мышцы наливаются тонусом. Отряд снуёт по полигону, отрабатывая манёвры и сценарии боя. Капитан Дункан муштрует их добрых шесть часов, давая почти не ощутимые перерывы. Под конец тренировок, весь отряд в закатных лучах едва переставляет ноги, пытаясь поспеть за энергичным капитаном, заявляющим: “На переодевание и сборы у вас семь минут. Лейтенанту – пять”.

Катрина утирает пот со лба рукавом рабочей рубахи, провожая Дункана пилящим взглядом. Их игры в “каслалки” были хороши только в благоприятные дни, а не когда всё шло наперекосяк. Однако отряд всё же принимается выполнять. Тщательно обмывшись холодной водой, Бишоп наспех растирается, а затем торопясь влазит в свежую форму, не дожидаясь, пока кожа досохнет. Светло-оливковая рубаха липнет к груди, животу, неприятно пристаёт к лопаткам, белые брюки нехотя ложатся на тело, но выбора нет: пять минут на исходе. Сказав остальным выходить на построение, она вылетает из коморки, где переодевался женский состав. К тому времени Дункан уже “обрастает” компанией начальников отрядов, что также привели своих людей на тренировки.

Для отчёта требуется подойти напрямую к капитану, но оглядев окружение, Бишоп невольно поджимает губы: справа от командира Ханджи стоит не кто иной, как Леви; с флегматичным выражением лица слушает очередную байку от Дункана. Ханджи, напротив, смеётся, подпихивая Аккермана в плечо, будто пытаясь расшевелить друга.

Кáта на мгновение замирает. Глубоко в душе маятник, отвечающий за решения, колеблется и трагически замирает. Одна чаша весов взлетает вверх, оставляя её лицом к лицу с окончательным выбором. Рефлекторно оправив складки мокрой ткани, Катрина направляется к офицерскому собранию. Хоть Зое и командир, но всё же отряд Дункана относится к группе Смита, поэтому общий церемониал Кáта решает опустить и, хлёстко стукнув каблуками, прижимает кулак к сердцу, отдавая честь:

– Капитан Дункан, по вашему приказу отряд готов к дальнейшим распоряжениям.

– Вольно, Бишоп, – отмахивается капитан. Он небрежно шарится по карманам и наконец вручает ей бумагу на их тренировочное обмундирование. – Веди всех к снабженцам и проследи за сдачей УПМ. После – все свободны. – Дункан вдруг хитро косится на Леви. – Может быть, вам есть что добавить, капитан?

Аккерман отвечает сухо:

– Нет. Нечего, – Кáта встречается с ним взглядом и внутренне вздрагивает, замечая то же холодное выражение, что с минуту назад было адресовано Дункану и Ханджи.

“Стало быть, вот так это происходит?” – невольно спрашивает она себя. Кажется, будто бы он в её сторону добровольно смотреть не хочет больше, одну кровать делить отказывается и завтракает один, избегая её. Катрина чувствует, будто их отношения ускользают из её пальцев, словно песок полигона. Голова полнится не прошенными вопросами. Как так получилось, что они отдалились так быстро? Может, лейтенант сама себе всё выдумала и додумала, а его слова о любви не были искренни? Неужели возможно разлюбить только из-за сервиза? И разве ей действительно так важен этот сервиз?..

Слюна предательски становится вязче, а во рту пересыхает – отчаянно хочется сглотнуть; Катрина напрягает ладони, не позволяя себе сжать их в кулаки и сбросить напряжение – всё это равносильно вывешенному белому флагу. Такого удовольствия она ему не предоставит.

Дункан тем временем упорствует, явно положив целью вогнать хоть кого-нибудь в краску. После их с Леви раскрытия перед корпусом почему-то многие считали своим долгом пустить в них шпильку.

– Быть может, хотите сообщить своей ненаглядной, когда вернётесь в гнездышко?

Аккерман даже в лице не меняется. И безразличие ранит сильнее презрения.

– Сегодня у меня сверхурочные, полагаю, я буду сидеть за бумагами до сна в кресле кабинета…

Ханджи снова пихает его в плечо:

– Ну, Леви, что ты как безэмоциональная кукла на шарнирах, во-первых, ненормированный, урывистый и короткий сон – это невероятно вредно, а во-вторых…

Кáта перестаёт слышать, что говорит командир, указывая в её сторону. Быть может, говорит о важности эмоционального интеллекта, а, быть может, уже рассказывает весёлую и познавательную историю, как на прошлой экспедиции они пытались поймать титана живьём. Воздух давит и нещадно холодеет, отгораживая некогда милующихся пропастью, что будто и не пересечёшь.

Катрина почти что раскрывает губы, в отчаянном желании сказать Леви хоть что-то, но выражение его голубо-серых глаз сбивает с неё смелость. Сглотнув, она оглядывается на Дункана:

– Капитан, разрешите идти.

Это становится последней каплей для шаткого равновесия. Бишоп презирала трусость, а сейчас отступила. Хвост поджала, побежала. Весь путь до склада она хмурится, внутренне коря, что не высказала всё накипевшее прямо Леви в лицо. Пусть бы это стало сценой, учитывая людность полигона, присутствие Ханджи и Дункана, но хотя бы сейчас Кáта не терзалась бы от разочарования в себе.

Складовщик отстранённо расписывается в бланке, принимает всё снаряжение и мимоходом прощается. Катрина машинально отвечает, как позже отвечает на прощание сослуживцев. Мысленно она снова прокручивает слова Леви. Раз за разом…

“Может быть, вам есть что добавить, капитан?”

“Нет. Нечего.”

Нечего ему ей сказать. Не-че-го. Чаша внутри неё переполняется от эмоций. На бессчётный раз Кáта вспыхивает, будто спичка. Её вдруг заколотило от осознания, что сейчас она может снова совершить что-то, о чем потом будет жалеть. Однако на момент, когда Бишоп вошла в дом, где квартировал Леви, и влетела в кухню, выбор был уже сделан.

Кáта резко распахнула шкаф, вглядываясь в содержимое.

Она ему покажет. Сегодня она ему ещё покажет…

***

Штаб пустеет с первых намёков на сумерки. Все разведчики, отчитавшись перед начальством, ускользают, разбегаясь по служебным квартирам и жилым домам – кому как повезло.

Леви же мрачно складывает бумаги в стопки, равномерно распределяя по столу. За последнюю неделю это уже двадцатая партия, но вчера и сегодня Аккерман лишь рад был задержаться в кабинете: отчасти оттого, что не желал идти в свой дом, отчасти – чтобы не давать себе и Катрине повода ссориться снова. Он ещё злился, кипел и отчаянно хотел остыть, дабы взглянуть на ситуацию хоть немного рациональнее. Однако Кáта будто назло являлась там, где он выбирал прятаться. В безлюдном коридоре его этажа, на полигоне, когда по расписанию её отряда там не должно было быть и в помине. Катрина словно пыталась взять его на абордаж, придавить заставить довысказать всё, что ещё вертелось на остром, как лезвие, языке.

Каков был соблазн хищно оскалиться на глазах Ханджи и Дункана, Леви буквально распирало от возмущения, когда они с Бишоп столкнулись взглядами: она себя виноватой уж точно не считала. Аккерман столь крепко сжал зубы, унимая пыл, что опасался сломать челюсть ненароком.

Часы в коридоре бьют десятый час – детское время для капитана специального отряда – однако с лестницы слышатся шаги. Аккерман рассеянно хмурится, а затем, уловив такт ходьбы, недовольно кривит губы: явилась, не запылилась. Если сейчас она с новым запалом примется язвить…

В дверь стучат. Леви бросает пробный крючок, говоря: “открыто”, и в кабинет заходит Бишоп.

Аккерман вскользь отмечает, что она переоделась в гражданское, стало быть, была у них дома… Он хмурится, исправляясь: “В его доме”. В руках – льняной вещевой мешок. В таком можно и картошку с рынка тащить и амуницию перемещать.

– Добрый вечер, Леви.

Не уловив эмоционального оттенка в тоне и не найдя конкретики в зелёных глазах, Аккерман решает идти в наступление, ограждаясь:

– Вечер, – отзывается он, опасливо наблюдая, как она подходит к его столу и кладёт мешок аккурат рядом с документами. Отблеск свечи не выцепляет каких-то складок на лице – хмурости или гнева – и Леви гнёт дальше. Небрежно раскрывает папку и утыкается в слова рапорта: – Если ты пришла продолжить перепалку, вынужден огорчить – я занят.

“Обними её”, – говорит сердце, заискивающе пульсируя за грудиной, а разум отчаянно возражает, приводя кучу доводов “против”, заглушая пульсацию, шепчущую: – “Отбрось всё и обними…”

Леви давит это желание. Не сдаться он ей: в соревнованиях на выносливость ему равных нет. Кáта из него верёвки уже пытается вить, Аккерман в такие игры играть не намерен.

Бишоп – Леви почти уверен, хоть и не видит – сжимает губы и, выдыхая, смотрит на него. Он чувствует этот давящий взгляд, бросающий ему вызов: поднять голову из бумаг и схлестнуться в схватке. Но как только капитан решает посмотреть на неё, то Кáта вдруг вздрагивает. По её лицу проскальзывает тень, и она отступает на полшага.

– Я подожду, пока ты закончишь? – Бишоп цепляет руки в замок за спиной; кивает на диван: – Не возражаешь?

– Ты не собака, а я не твой хозяин, – глухо констатирует Леви, вновь старательно вчитываясь в буквы, что шли поверх документов, отправленных на сортировку. Кáта неслышной поступью отходит за его спину.

“Еще сейчас стукнет чем-нибудь, а затем придушит. Или нож в бок всадит. С неё станется…” – машинально и угрюмо прикидывает Аккерман, внутренне подсобираясь.

Зачем он сказал эту чепуху про собаку?

Леви хмурится и с напором на перо дописывает цифры в графы. Выходит жирновато, но, пробежавшись по получившемуся рапорту, он остаётся удовлетворён и начинает перекладывать готовые бланки в отдельную стопку. Однако теперь это не так просто. Леви злобно оглядывает мешок Катрины, что сдвинул третью стопку бумаг. Будто бы специально…

– Нельзя было положить на стул возле стола? – раздражённо бросает он через плечо, хмурясь. Однако кабинет продолжает звенеть тишиной: Катрина ничего не отвечает, что сердит его ещё больше – когда не надо она не умолкает.

Аккерман резким движением подцепляет узел, развязывает и раскрывает ткань, заглядывая внутрь. И вдруг замирает.

Тарелка. Глубокая тарелка, аккуратно закрытая полотенцем. Леви осторожно приподнимает покрывало: внутри ещё горячий рис, нарезанные овощи и даже поджаренные ломтики мяса, что нынче в дефиците – за него на рынке чуть ли не дерутся.

Она принесла ему ужин. Она приготовила ему ужин. А он сейчас взял и… додавил…

Леви чувствует, как в груди становится до противного пусто. Внутри что-то резко ухает, будто склянка, в которой Аккерман удерживал в узде все свои эмоции, бьётся, и боль разливается, въедаясь в каждый нерв. Чванливое чувство собственной важности, принципиальность… разве это имеет значение, когда родной человек делает отчаянную попытку извиниться.

Леви приподнимается, осторожно укладывает мешок на стол поверх бумаг, будто это древнее сокровище. Дыхание перехватывает от тягучего сожаления. Он оглядывается на Катрину, сидящую в дальнем углу на диване, терзаясь.

Кáта, чувствуя его взгляд, поднимает голову. Замешательство длится сущий миг, и она вдруг вскакивает:

– Леви, я подумала… – запальчиво начинает тараторить, будто гордость проглатывая. – Я подумала, если это действительно тебе важно, пусть сервиз стоит на первой полке. Это… это может даже и лучше. Пусть будет там. Просто я не ставила его на первую, чтобы беря со второй тарелки не задеть ненароком эти чашки. Они же такие… хрупкие. Тонкие. И ты их так любишь… Леви… прости, прости, пожалуйста! – Аккерман резко срывается с места, огибает стол, ещё она не успевает договорить: – Если чтобы не потерять тебя, мне надо смириться с расстановкой посуды на кухне – я пойду на это…

Он оказывается так близко к ней в одно мгновение. Кáта робко тянется ладонями, и прерывисто выдыхает, когда Леви касается ещё рук своими. Сжимает и подносит к лицу, зацеловывая.

Катрина маятно смеётся, улыбается, чувствуя себя бессильной перед бурей эмоций. Порочный круг ломается. Наконец-то ломается. И ничто больше не стоит меж ними. Аккерман заботливо оглаживает кожу запястий, а затем смотрит в зелёные глаза. И в этом взгляде разом читается столь многое: и сожаление о произошедшем, и плещущаяся неописуемая нежность, что Бишоп вдруг всхлипывает и, поджав дрожащие губы, заходится в плаче.

– Кáта… Прости меня, пожалуйста, – она подаётся ближе, прижимаясь к его груди. Леви заполошно касается ладонями её лица, стирая солёные дорожки. Её дрожь передаётся ему, усиливаясь во сто крат. Аккерман, будто в забытьи, целует её лоб, нос и щёки, только и делая, что бормоча извинения. Она, смеясь и плача, цепляется за его рубашку, чувствуя, как волнение переходит в головокружительное чувство. Катрина теряет равновесие, и Леви быстро подхватывает её, придерживая за талию. Осторожно помогает сесть на диван, взволнованно оглядывает. – Тише, тише, ты в порядке? Кáта, ты вся дрожишь, любовь моя…

Бишоп молча кивает, потому что теперь всё самое страшное кажется пройденным. Она снова льнёт к нему, утыкаясь в грудь, ближе к сердцу, быстро, рвано – словно в горячке очнувшись от кошмара. Леви нежно касается её в ответ, осторожно гладит плечи, целует в макушку.

– Знаешь, до сих пор не могу понять, как ты меня терпишь… – Аккерман сглатывает, вспоминая эти дни. Прикидывает, что если вести счёт в их маленькой игре – он явно побил все рекорды по отвратительному поведению. – Тц, веду себя порой, как идиот…

Кáта шмыгает носом:

– Не говори так…

Аккерман цокает, не соглашаясь; заботливо лезет в карман и достаёт чистый платок. Катрина перенимает ткань, отстранившись, вытирает заплаканное лицо. И всматривается в своего капитана. Её глаза блестят в сизом сумраке кабинета, так уязвимо, что у Леви перехватывает дыхание: она сбросила почти все доспехи, что сковала, пытаясь защититься от жизни, а он так с ней поступил.

– Из-за чего мы вообще поссорились? – хрипло шепчет.

Бишоп грустно улыбается на вопрос.

– Из-за сервиза…

– Разве? – она чуть вопросительно наклоняет голову. Аккерман осторожно касается её лица, скользя мозолистыми пальцами по коже. Видя её снова близко не может нарадоваться, рассматривая мелочи: родинка под правым глазом, мелкий рубец на щеке, тонкие брови и зелёные омуты. – Нас рассорила глупость. Мы оба заработались и не общались, как следует. Только работа-работа-работа. Я не знаю, как в тот день встал с постели…

– Ты был с дежурства, Леви. И наверняка не ложился спать…

– И вместо того, чтобы сказать тебе, как взрослый самодостаточный человек, что я вымотан, хочу упасть и не двигаться хотя бы пару часов, я взъелся на замечание про сервиз. Про обговоренное, заверенное место этого сервиза… А потом ещё тебя ребёнком назвал.

– Я ведь правда поступила, как ребёнок, – слабо парирует она. Леви цокает в ответ.

– Тц, нет, просто ты тоже устала… Дункан вас уже добрых три недели гонял, как зайцев с утра до ночи. А потом ещё давал бумаги. Кто угодно бы вымотался с такой нагрузкой…

– Не оправдывай.

– Я смотрю в корень проблемы. Озвучивая причину, я не пытаюсь оправдывать тебя, Кáта, или себя. Я хочу понять. – Она морщит нос и, шумно выдыхая, снова подаётся ближе, обнимая его. Леви сипло смеётся, мягко целуя её в висок. – Прости меня, пожалуйста…

– Извини, что тоже не сдержалась…

– Это будет нам уроком… – Аккерман крепче прижимает Катрину, ласково зарываясь пальцами во вьющиеся волосы, играясь с прядями. И впервые за эти дни, Леви чувствует, что он наконец-то счастлив. И лишь благодаря ей.

– Кáта? – тихо спрашивает капитан, осторожно мажа губами по её коже. Бишоп отзывается: распарено мычит в его плечо. На её губах играет блаженная улыбка. – У меня есть восхитительная идея… Мы напишем ультимативное заявление на пять дней отпускных. Экспедиция будет ещё не скоро, у Шадиса не будет причин ссылаться на абсолютный пункт отказа два-точка-один. А Эрвина я запугаю, если потребуется…

Катрина отстраняется и лукаво щурится; касается ладошкой руки Леви, переплетая их пальцы.

– Звучит хорошо… но иногда меня настораживает твое коварство…

– Что-то ещё тебя беспокоит? – мягко спрашивает Аккерман, нежно сжимая её руку. Сумрак кабинета сгущается, когда на столе догорает предпоследняя свеча. И Бишоп, к своему удивлению, в этой тьме раскрывает последние карты.

– Ты здесь… – выдыхает она. – Но ты никогда не со мной полностью… Будто ты ещё терзаешься: хочешь этого или нет… Я люблю тебя и не желаю требовать невозможного, Леви… Однако я не выдержу, если однажды ты просто меня оттолкнёшь. Без слов, без изъяснений. Мне хочется понимать наши отношения и куда они идут…

Полумрак кабинета делает слова ещё более интимными. Леви чувствует, как тяжело ей даётся признание, и когда высказанное повисает в воздухе, он бархатно улыбается своей смелой женщине.

– Прости… Я правда должен извиниться за это… – Леви на мгновение замолкает подносит её руку к губам. Его кожа привычно холодная, и чувствовать чужое тепло, чужие касания ещё странно. Но ему отчаянно хочется держать ту, что любит, за руку. Быть ближе. Ближе к ней. – Мне ещё нелегко даётся близость, переплетённая с привязанностью… Но я хочу дать тебе всё, Кáта. И быть может не сразу, но я действительно хочу быть с тобой полностью. Открыться тебе без утайки…

Катрина выдыхает и тянет на себя их замок из рук. Девичье сердце мягко поёт в ответном желании отдать ему всё – положить на алтарь любви, даже если гарантий нет – всё и даже больше. Страшно, но страшнее – отступить от мечты, в которую веришь. И Бишоп обхватывает второй ладошкой зябкие руки Леви, растирает, заставляя кровь быстрее скользить по его сосудам.

– Моё сердце – твоё. Моя душа – уже твоя, – сокровенно тихо говорит Аккерман, наблюдая за её касаниями. – Немного времени, и мой упрямый разум тоже капитулирует перед тобой, сдав знамя…

– Леви, мы не на войне, – морщится она. – Пожалуйста…

– Знаю, просто термины привычны… – капитан выдыхает, рассматривая её и вдруг улыбается. – Я люблю тебя. И я хочу быть с тобой во всех смыслах. С тобой и только с тобой. Знаю, это много, но подождёшь, пока я оттаю?

Кáта тихо смеётся:

– По сегодняшнему ты ещё не понял, каков мой ответ?

Он наигранно закатывает глаза, однако голос сочится мягкостью:

– Платишь мне той же монетой, да? – зелёные глаза вдруг вспыхивают искорками ехидства. – Когда я подарил нож для бумаги через день после чердачных посиделок?

Кáта улыбается, вновь прижимается к его груди и выдыхает, припоминая эту занятную беседу.

После вечера, когда Аккерман в очередной раз просидел с ней ночь на чердаке, а Эрвин удивлённо заметил разные почерки в их документах, когда они впервые коснулись друг друга, Леви вдруг заявился с футляром, в котором был нож. Небольшой, подходящий для бумажных дел.

– Не боишься, что я всажу его тебе в спину? – ехидно спрашивает она, пробно держа оружие в руке.

– Тц, я быстрей тебя, Бишоп, – парирует Леви. – Не зазнавайся.

Кáта прищуривается, рассматривая, как свет играет на острие.

– И что этот жест значит?

Леви замирает. Его подарок действительно для него самого многое значит. Но он будто не хочет открыто это признать.

– Может, что-то и значит, – уклончиво отвечает капитан, отводя взгляд.

– Как это понимать? – хмурится. – Можешь конкретизировать?

– Да. – Пояснительные слова почему-то проглатываются, застревают в горле. Катрина вздыхает, щёлкает футляром и отворачиваясь к бумагам. И Леви, всматриваясь в кучерявый затылок, сглатывает.

– Это знак внимания, – говорит он, наконец, сжимая губы.

– Подхалимство? – ехидно подзуживает Катрина, начиная заполнять шапку для рапорта.

Леви смущенно трёт шею:

– Ухаживание. – Слово звучит мягко, но всё же уверенно. Это заставляет Бишоп удивлённо оглянуться: она не ожидала, что Аккерман пойдёт напрямик; признаться, не ждала, что он вообще захочет решиться на такое. Леви тем временем поднимает подбородок и говорит твёрдо: – Вчерашнее я воспринял как такой же жест…

– Твой чай… – медленно выговаривает девушка. – Твой чай тоже входил в ухаживание?

На удивление Леви вдруг смеётся:

– Да. Так что не покупай…

– Нет, я куплю, – Катрина с улыбкой наклоняет голову и вдруг подмигивает. – Это тоже будет ухаживание. С моей стороны…

Леви выныривает из водоворота воспоминаний, когда последний огарок в кабинете уже почти что тлеет струйкой дыма. Ночь приветливо призывает ко сну, и капитан чувствует, как его дыхание становится медленнее, будто перед дрёмой; а Кáта уже сопит.