Текст книги "Чёрный пепел золотой травы (СИ)"

Автор книги: doniguan

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

Чёрный пепел золотой травы

Эпиграф

Возможно, что солнце взойдёт ещё раз, и растопит над городом льды,

Но я боюсь представить себе цвет этой талой воды.

Красные листья падают вниз, и их заметает снег.

Красные листья падают вниз, и их заметает снег…

И. Кормильцев, Е. Аникина.

Глава 1. Пахнущие дымом поля

Прохладный, освежающий ветерок легко коснулся моего лица.

Когда на киноэкране кто-нибудь приходит в сознание после отключки, он сразу же вскакивает, начинает тяжело дышать и бешено озирается по сторонам, пытаясь понять, что происходит и где он находится. Со мной ничего такого не было.

Я открыл глаза и безо всякого выражения уставился перед собой, прислушиваясь к ощущениям. Вестибулярный аппарат, постепенно возвращающийся к жизни, дал знать, что я лежу на спине, а значит, смотрел я в лишённое светил и облаков небо – чёрное, но не такое, как бывает по ночам, а скорее сумеречное, ненадолго появляющееся перед самым наступлением темноты. Значит, сейчас поздний вечер. Руки машинально зашарили вокруг, ощупывая почву, мягкую и податливую, траву, шелковистую, как волосы после мытья, и… и что-то ещё.

Я сел и огляделся. Во все стороны, насколько хватало взгляда, раскинулось тёмно-рыжее поле, окрашенное полумраком в иссиня-чёрный оттенок и переливающееся волнами, словно морская гладь под ветром. Местами виднелись аккуратные оспины крошечных оврагов и нагромождения камней, издалека казавшиеся сложенными в причудливые карликовые домики, но большую часть открывшегося передо мной простора занимала густая и высокая бурая трава. Сощурившись, я присмотрелся – она вилась по холмам, уходя к самому горизонту, где настолько сливалась с небом, что разобрать, где кончается одно и начинается другое, не получалось. Каждый вдох отдавался смутно знакомым запахом, и я шумно втянул воздух ноздрями, пытаясь его распознать. Дым? Да, запах гари, как от недавно затушенного костра. Или даже целой сотни костров.

Я попробовал подняться на ноги – и сейчас же зашатался от головокружения, чуть не упав обратно. Пальцы инстинктивно рассекли воздух, ища опору, но ничего не нашли, и я замер, зажмурившись и балансируя в этом тошнотворном состоянии, ожидая, когда оно пройдёт и мне полегчает.

Но не успел я почувствовать, что слабость уходит, как где-то неподалёку раздался голос:

– Эй, ты! Сигаретки не найдётся?

От неожиданности я подскочил на месте, напрочь позабыв о недомогании. На то, чтобы разглядеть задавшего вопрос, у меня ушло несколько секунд – им оказался взъерошенный парень, одетый в старомодный клетчатый костюм из тёмной ткани. Неудивительно, что сразу я его в сумраке и не заметил. Он сидел, прислонившись спиной к вросшему в землю валуну, и смотрел на меня, очевидно, ожидая ответа.

Я торопливо захлопал себя по карманам, затем вдруг опомнился:

– Я не курю.

– А ты всё равно проверь, – усмехнулся он. – Тут всякое случается.

Я нахмурился, не понимая, что он имеет в виду, но всё же опять зашарил по недрам одежды и, к собственному удивлению, действительно извлёк из внутреннего кармана изрядно помятую, но всё ещё целую и годную к употреблению пачку сигарет неизвестной мне марки. На её лицевой стороне под целлофаном красовалось изображение уходящей вдаль мощёной дороги, по обеим бокам от которой выстроились ряды невысоких деревьев. Плохо отпечатанный на картоне рисунок уже наполовину выцвел. Незнакомец снова ухмыльнулся:

– Я же говорил.

Я молча двинулся к нему сквозь сопротивляющуюся траву и передал пачку, успев мельком отметить, что его наряд сильно потрёпан, а на локтях и коленях и вовсе проглядывают дыры. Он с благодарным кивком принял её, открыл и достал сигарету, затем протянул остальное обратно. Я покачал головой:

– Оставь себе. Я правда не курю.

Он небрежно убрал подарок в карман, а уже вытащенную сигарету взял в зубы и, пожёвывая её, как соломинку, молча уставился на меня. Наступила неловкая пауза, пока мы разглядывали друг друга. Тишину прервал я, сказав первое, что пришло на ум:

– Не помню, как тут оказался. И… где я вообще?

– Ну, – отозвался он, устраиваясь поудобнее, – хоть меня при этом и не было, я скажу, как. Вариант, раз ты здесь, только один – ты умер.

– Умер? – Я ещё раз огляделся по сторонам. Если бы я когда-нибудь задумывался, как выглядит место, куда попадаешь после смерти, здешние пейзажи пришли бы в голову не последними, конечно, но уж точно и не первыми. – Это что же, загробный мир?

Парень пожал плечами:

– Сам загробный мир или только дорога к нему, кто его знает? Разницы-то никакой – ты и так мёртв, и эдак.

Простота его слов и лёгкость, с которой он говорил о смерти и загробном мире, странным образом действовали на нервы. Как какая-то дурная шутка.

– А ты… Дай-ка угадаю. Кто-то вроде Харона?

Он хрипло захохотал, смех постепенно перешёл в неконтролируемый припадок кашля.

– Какой там, – согнувшись в три погибели, пробормотал он и махнул рукой. – Ни лодки, ни вёсел, да и реки что-то не видно. А у тебя, готов спорить, и пары монеток не найдётся, чтобы переправу-то оплатить, а?

Монетки искать я не стал. Незнакомец, затихнув, обхватил колени руками и замер так, глядя в одну точку. Когда я уже решил, что он забыл про меня, он равнодушно проговорил:

– Мертвец я, такой же, как и ты. Разве что нахожусь здесь подольше, а в остальном всё то же самое. Как две капли воды.

Сказав это, он снова забылся, а я стоял, обдумывая всё услышанное. Не то чтобы новость о собственной смерти я воспринял совсем уж хладнокровно – такое, как-никак, не каждый день узнаёшь. Но какой должна быть первая реакция на подобное известие? Страх? Недоверие? Или, может быть, попытка вспомнить, как закончился предыдущий вечер?..

– Если бы я умер, я бы помнил, как это случилось. А я не помню. – Произнёс я вслух, присаживаясь рядом со странным собеседником.

Тот встрепенулся и, бросив на меня затуманенный взгляд, кивнул:

– Ага, никто никогда не помнит.

– Никто? – Я обвёл глазами безлюдное поле. – Тут что, есть другие?

– Конечно, – он фыркнул так, что выплюнул до сих пор незажжённую сигарету, и, ловко поймав её на лету, опять воткнул между зубов. – Думаешь, ты единственный, кому так повезло? Я за всё время сотню таких же счастливчиков встретил, если не больше, и ни один из них не смог рассказать, как именно он умер. Кто-то вообще почти ничего о своей жизни не помнит, кто-то вспоминает почти всё целиком, у других всплывают какие-то детали, обрывки. Но про саму смерть – никогда. И у меня тоже так.

– Интересно… – Я прочертил носком ботинка по земле. – Как тогда можно быть уверенным, что мы в загробном мире?

– А где же ещё? – Он в очередной раз усмехнулся, но уже не так беззаботно, как раньше, а с примесью горечи. – На что ещё это, по-твоему, похоже? Часто ты вот так просыпаешься посреди чёртова поля, где никогда не светает, а вещи в карманах появляются сами собой?

Никогда не светает?.. Я с недоумением поднял глаза к небу. Сумерки мимолётны, но как сильно должно было потемнеть за те десять-пятнадцать минут, которые я провёл в сознании? Пока, по крайней мере, мне не казалось, что полумрак хоть чуточку изменился, вокруг не стало ни светлее, ни темнее.

А как насчёт моих воспоминаний? Я напряг память, пытаясь извлечь из неё что-нибудь, хоть какую-нибудь зацепку, но сходу действительно ничего не нашёл – ни имени, ни того, кто я вообще такой, ни даже очертаний собственного лица. Если бы я сейчас наткнулся на зеркало, из него на меня взглянул бы абсолютно незнакомый человек, как внутренне, так и внешне. Или наоборот, тогда бы я вспомнил? Я поднял руки и неуверенно ощупал свой нос.

Где-то вдалеке прозвучал раскат грома, порывы ветра усилились. Я почувствовал, как по спине побежали мурашки.

Он сказал, что все помнят прошлое по-разному, кто-то больше, кто-то меньше. Может ли быть такое, чтобы кто-то не помнил совсем ничего? Ни одной мелочи, ни малейшей.

– Что-то я не вижу никого из тех счастливчиков, о которых ты говоришь.

– Само собой. А ты что, думал, они будут рассаживаться здесь в круг и дожидаться тебя, распевая приветственные песни? Они всегда уходят, – парень неопределённо махнул рукой в воздухе, – надолго со мной не задерживаются, да и правильно делают.

– Куда уходят?

– Дальше. Просто дальше. Надеются, что там будет ещё что-то, кроме этого… поля.

Я снова вгляделся в бескрайнюю даль, пытаясь различить линию горизонта.

– Ну, а там… Там действительно есть что-нибудь? В смысле, правда можно найти другое место?

– Откуда мне знать? Может, можно, а может, и нет. Я с тех пор, как очнулся, дальше этого камня не уходил, а остальные назад не спешат, чтоб рассказать. Хотя… Как-то раз один малый ушёл, положим, на север, а через час-другой показался с юга. И сам удивился. Я же, говорит, никуда не сворачивал. Потом повернул обратно, и тогда уже насовсем пропал. То ли добрался куда-то, то ли попросту сгинул. То ли тоже теперь сидит на одном месте и почём зря не дёргается. А вообще… – Он придвинулся ближе, словно собираясь сообщить какой-то страшный секрет. – Видел я как-то отсветы на небе, не такие, как при грозе, а скорее на пожар похожие. А если есть пожар, то есть, и чему гореть. Не сорняки же на полнеба полыхали?

– Ясно… – Я поднял из-под ног камушек и швырнул его в заросли травы, с готовностью поглотившей отправленный в неё снаряд. – А как ты узнал, где север и где юг?

– Я же образно выразился, – он поморщился, покусывая сигарету. – Чтоб тебе понятнее было.

Звук грома повторился, на этот раз немного ближе, приглушив наши голоса. Странно… Раз есть гром, значит есть и молнии, а где молнии – там должен быть и дождь, но ни единого облачка в пределах видимости я не заметил, как и вспышек.

– Дождя я ни разу пока не застал, – отозвался собеседник моим мыслям, похоже, произнесённым вслух. – Иногда грохочет где-то, но при мне ни разу не лило.

– А давно ты уже здесь находишься?

– Не знаю, – просто ответил он. – Когда день не сменяется ночью, время посчитать трудно. Да и спать у нас, мертвецов, нет необходимости.

Трава прошелестела убаюкивающе, как будто возражая ему. С первого взгляда её движение можно было принять за какое-нибудь животное, но только из-за сумрака, продолжавшего сковывать воздух густой пеленой. Никуда не делся и запах дыма, хотя постоянные шквалы ветра уже должны были его разогнать. Вместо этого они только заставили меня плотнее укутаться в одежду. Могут ли мертвецы мёрзнуть? Вопрос занятный… Да чего уж там – почти философский. Хотя, пожалуй, и не самый ненормальный из тех, которые сейчас переполняли мою голову.

Какой бы ничтожной ни казалась вероятность однажды проснуться где-то, где нет солнца, да ещё и безо всяких воспоминаний, шанс того, что существует загробный мир, всё равно была несравненно меньше. Я опять попробовал прислушаться к своим ощущениям – так, чисто для проформы. Отличаются они чем-то от того, как себя чувствует живой и здоровый человек? Должны бы, раз мне даже спать не нужно, но никаких отличий от обычного состояния я не обнаружил. Может, из-за того, что «обычное состояние» для меня звучало как нечто абстрактное и далёкое. Пустые слова без чёткого содержания.

Я со вздохом поднялся на ноги:

– Получается, у меня других вариантов нет, кроме как последовать примеру большинства.

– То есть, двигать дальше? Получается, так. – Он, запустив пальцы в спутанные космы, на секунду замялся. – Я бы предложил остаться и поджидать других новичков вместе, но… Тебе, честно говоря, будет скучно. Да и потом, понимаешь, в чём дело – где двое, там и трое, а где трое, там и дюжина. Не хотелось бы мне собирать вокруг себя народ.

– А ты сам не думал сняться с насиженного места? Может, пора? Посмотреть здешний мир, встретить кого-нибудь из старых знакомых, узнать, что с ними. Или ты слишком привязался к этому булыжнику?

– Ага, врос в землю не хуже него. – Он с бодрым видом похлопал по камню ладонью. – Мне, знаешь, кажется, что при жизни я любил природу. Точно не помню, конечно, как и многого остального, но сидеть на одном месте и любоваться местными видами могу часами.

– Местными видами? – Я пробежался глазами по погруженной в темень долине. – Наверное, при жизни у тебя и зрение было отменное.

– Смейся, смейся… – Он на удивление спокойно и добродушно покачал головой. – Но тут правда красиво. Сумей только заметить.

Я промолчал, продолжая вглядываться в море цвета тёмной охры, мерно колышущееся передо мной. Да, возможно, в нём, в этом пейзаже, в застывшей сумеречной мгле, в неотличимости верха и низа – возможно, во всём этом действительно было что-то… завораживающее. Экзотическое. Гипнотизирующее и оставляющее после себя ощущение, непонятное ощущение – то ли страх, то ли желание узнать больше. Сродни пруду, на берегу которого стоишь глубокой ночью: и хочется увидеть, что там, под затянувшей поверхность ряской, и нырять боязно. И в то же время от полей веяло необыкновенным спокойствием. Кажется, то, что я почувствовал в этот момент, называют дрожью первооткрывателя.

– Слушай, – спросил я, не отрываясь от созерцания. – Могу я перед уходом задать ещё один вопрос?

– Валяй.

– Ты говорил, здесь бывает всякое. Ну, когда попросил сигарету. Какое такое «всякое»?

– Ну, просто всякое.

– Например, что?

Вместо ответа он театральным жестом поднял руки над головой и хлопнул в ладоши. Раздался очередной, третий удар грома, настолько внезапный и громкий, что показалось, будто молния сверкнула прямо у меня за спиной и земля под ногами задрожала. Я обернулся.

Ни единого следа. Лишь вдалеке, у самого горизонта, освещая линию между небом и полем, одинаково чёрными, вспыхивали зарницы, которых минуту назад там не было.

– Хм… Хорошо, я понял.

Прощание с новым знакомым получилось столь же коротким, как и сама встреча с ним – хотя он всё же стал первым, с кем я столкнулся в новом для себя мире, и трудно было представить, что меня ждёт впереди. Мы перебросились дежурными напутственными фразами, и я, повернувшись к нему спиной, зашагал в единственном подходящем направлении – туда, где виднелись всполохи. Однако не успел я отойти и на десяток метров, как он меня окликнул:

– Эй, погоди-ка! – Я оглянулся. Он стоял, крутя в пальцах измочаленную сигарету. – А спичек-то у тебя не будет?

Я запустил руки в карманы. Спичек не было.

– Ничего, – усмехнулся он. – Может, когда встретимся в следующий раз, появятся.

Глава 2. Старая мельница

Многие полагают, что смерть – это полный и бесповоротный конец, финальные титры, точка, поставленная перед заслуженным отдыхом, за которой нет и не будет уже ничего. На самом же деле после неё нас ждёт начало нового пути, ещё более долгого, утомительного и, возможно, лишённого всякой цели. По крайней мере, я ни о какой цели пока что не знал. Теперь мне предстояло осознать и переварить эту информацию.

Я забрался на невысокий каменистый уступ, почувствовав, как меня сдувает ветром, и осмотрел раскинувшуюся внизу лощину. Надо признать, первое впечатление от здешней глуши оказалось вполне справедливым – равнина, изрытая оврагами и испещрённая скалами, простиралась бесконечно, в каком направлении ни повернись, при этом булыжник, возле которого остался парень в клетчатом костюме, уже исчез из поля зрения, хотя я удалился от него всего на сотню шагов и рядом не было никакого холма или чего-нибудь другого, что могло бы его скрыть. Похоже, время и пространство по эту сторону и правда заплетались в узел, который просто так не распутать.

Раньше я никогда не видел места, подобного этому. Оно напоминало заброшенную и одичавшую загородную пашню, но в реальном, живом мире на краю такого простора всегда заметно просёлочную дорогу с едущими фермерскими фургончиками, протянутыми вдоль неё линиями электропередачи, с редкими заплатками-отметинами сараев и иных хозяйственных построек, а также стадами коров, овец, коз и прочей домашней живности. Здесь же ничего такого не было – только высокая, по пояс, трава, через которую, казалось, можно идти без остановки до тех пор, пока ноги не перестанут слушаться. Я решил удостовериться, так ли это, но пыла хватило лишь на пару часов – после этого я хотя бы узнал, что мертвецы, независимо от того, мёрзнут они или нет, уставать вполне способны. Поняв, что настало время передохнуть, я нашёл стоящий особняком валун и расположился прямо на клочке земли под ним. Тогда же я сообразил, что за странное ощущение у меня вызвало прикосновение к почве, когда я только очнулся – вся она оказалась покрыта пеплом и жирной, пачкающей сажей, равно как и сам камень, возле которого я устроил стоянку. К тому моменту уже всю мою одежду сплошь усеяли маслянистые чёрные пятна, и я готов был поспорить на что угодно, что больше всего их осталось на спине. Неудивительно, что здесь стоит запах костров – всё это место было, как одно сплошное пепелище.

Переведя дух, я продолжил путь и, вспомнив рассказ про север и юг, попробовал проверить, что получится, если я развернусь и пойду в обратную сторону. Результат оказался весьма неожиданным – я попросту не смог узнать поляну, по которой прошёл буквально только что. Конечно, частично я свою забывчивость списал на темноту и однообразие окрестностей, но другие замеченные мной детали объяснению никак не поддавались. Поначалу, например, я чувствовал, что поднимаюсь в гору, и, следовательно, после разворота должен был идти под уклон, однако вместо этого подъём продолжался, как будто я никуда и не сворачивал. Не прекращались и прочие странности – несколько раз я успевал заметить боковым зрением мелькнувшие во мгле силуэты и бросался к ним очертя голову в надежде повстречать других скитальцев, но те растворялись в тени прежде, чем я добирался до них.

Меня упорно не покидали мысли о том, что же это на самом деле за место. Сомнения таяли с каждой проведённой тут секундой, но затаившийся глубоко внутри моей головы скептик настойчиво требовал неопровержимых доказательств того, что вокруг действительно загробный мир, а не плод моего воображения или… что-то ещё менее экзотическое. Вот только как в этом убедиться наверняка? У меня проскочила догадка, что умереть во второй раз мертвец, очевидно, не сможет – значит, если я попытаюсь покончить с собой и ничего не выйдет, это точно прольёт свет на ситуацию. А получится – утешусь тем, что оказался прав. Ха-ха. Очень смешно.

Впрочем, даже если бы я сразу же не отмёл столь блестящую идею, вряд ли у меня получилось бы её реализовать – рядом не было ни единой скалы, с которой я мог бы броситься, или реки, чтобы утопиться. А как ещё лишить себя жизни в пустом поле? Сесть и ждать, когда умрёшь с голоду? Скатиться кубарем по склону холма, надеясь, что сломаешь шею?

Не давал покоя и вопрос о том, кто же я такой, точнее, кем был при жизни. Из объяснений Курильщика, как я окрестил своего недавнего собеседника, я понял, что каждый сохраняет хотя бы немного воспоминаний; у меня же в голове на этот счёт было хоть шаром покати. Я не имел ни малейшего понятия, как я могу что-то вспомнить, да и возможно ли это в принципе, но уже решил, что именно это должно стать моей первостепенной задачей. Меня не покидала уверенность, что это важно, хотя я и не знал, почему.

За такими размышлениями я преодолел с десяток километров, а заросли травы всё не заканчивались. Никуда не пропал и сумрак, так что всё, что утверждал насчёт этих земель Курильщик, пока что сбывалось.

Зарницы, к которым я направлялся, давно погасли, гром тоже утих. Я шёл наугад, уповая на то, что дорога выведет меня хоть куда-то, но надежда на это становилась всё слабее, а привалы приходилось делать всё чаще, и не всегда для них отыскивался подходящий уголок. К той минуте, когда я наткнулся на заброшенную водяную мельницу, я провёл на ногах, по ощущениям, уже около полутора-двух суток, которые, в общем-то, с не меньшей вероятностью могли оказаться как парой часов, так и целым месяцем – чувство времени я потерял намного быстрее, чем рассчитывал.

Сначала очертания этой мельницы, выросшей из темноты уродливым великаном, чуть было не заставили меня подумать, что собственные глаза мне врут – как она появилась здесь, где на мили окрест не найдёшь ни водоёмов, ни людей? И всё-таки, подойдя поближе, я понял, что никакой ошибки нет; громоздкое зубчатое колесо засело в грунте по самую ось, сохранившиеся лопасти насквозь прохудились, но здание до сих пор узнавалось. Оно и само находилось далеко не в идеальном состоянии: покосившееся, с наполовину обрушившейся крышей. И новёхонькая, без единой щербины или щели дверь.

Внутри мельница оказалась гораздо просторнее, чем выглядела снаружи, а её убранство явно говорило о том, что она обитаема, по крайней мере, была когда-то. Напротив входа в один ряд выстроились ветхий каркас от кровати, массивный сундук и, будто в противоположность ему, крошечный стол, заваленный кухонной утварью. По левую руку от меня расположились диски жерновов, соединённые с поворотным механизмом, справа по всей длине стены протянулся верстак. Всё это покрывал вековой слой пыли, запах которой отчётливо чувствовался в воздухе, едва ли не перебивая запах гари. Пол усыпала всякая мелочёвка.

Дыры в кровле пропускали не так уж много света, и, если бы не висящий под потолочными балками тусклый керосиновый фонарь, ничего рассмотреть мне бы не удалось. Я присел на койку и взглянул наверх, на светильник. Если лачуга пустует, кто его зажёг? Другой такой же пришелец, как и я? Или тут всё же кто-то живёт, и, стоит малость подождать, я встречусь с хозяином мельницы? Если так, то он жуткий неряха – вон какой бардак кругом. Вообще, я затруднялся ответить, будет ли это безопасно – кто знает, кем тот хозяин окажется? Я ещё даже не представлял, какие существа водятся в этом мире, и не все они могли оказаться такими же дружелюбными, как Курильщик.

Я опустил глаза к лежанке. Грубо сколоченный из досок каркас укрывали какие-то лохмотья, наверное, всё, что осталось от матраса или постельного белья. Тряпки настолько истлели, что различить их цвет не получалось. Я аккуратно, чтобы не повредить их ещё сильнее, переполз на пол и переключил внимание на разбросанные там вещи, большую часть которых составляли куклы – вырезанные из дерева мужские и женские фигурки. При тщательном рассмотрении их проработанность впечатляла: каждая из статуэток изображала непохожего на других человека, с уникальными чертами, двух одинаковых среди них не было. Меня заинтересовала одна из игрушек, выполненная в виде долговязого паренька в забавной широкополой шляпе. На его ухмыляющейся физиономии не хватало левого глаза, все же остальные детали, начиная со складок на одежде и заканчивая еле заметными морщинами, отлично распознавались.

Я отставил его в сторону, поднялся на ноги и двинулся к верстаку. Там, в стружке и опилках, валялись инструменты, которыми, скорее всего, и пользовался неизвестный кукольник – резец, стамеска и ещё что-то, мне незнакомое. В углу столешницы высились штабеля деревянных брусков-заготовок, и стена за ними была какой-то… другой. Смахнув с неё пыль, я понял, в чём дело – на этом месте висело небольшое зеркальце без рамы, наполовину скрытое деревяшками. Освободив обзор, я с любопытством вгляделся в своё отражение. Нос, возможно, слишком велик, но во всём прочем ничем не примечательное лицо. Увидь я его со стороны где-нибудь в толпе, забыл бы уже через пять минут. И, что самое главное, сейчас оно не пробуждало никаких воспоминаний. Не то чтобы я на это так уж сильно рассчитывал, но это было одним из возможных ключей к моему прошлому. И надежды он, судя по всему, не оправдал.

Время шло, а на мельнице никто не появлялся. Усиливающийся ветер продолжал буйствовать, так сотрясая иссохшее здание, что я решил выйти наружу и удостовериться, что оно не планирует рухнуть мне на голову. А то и вовсе подождать там, от греха подальше.

И тут-то начались проблемы. Дверь, через которую я вошёл, не поддавалась ни на сантиметр, словно её кто-то успел не то что запереть, а наглухо завалить чем-то тяжёлым. Подёргав ручку и сообразив, что это бесполезно, я попробовал высадить дверь с разбега – в конце концов, хуже интерьеру не будет, да и обстоятельства не те, чтоб церемониться. В любом случае, у меня всё равно ничего не получилось – только плечо ушиб, а дверь оставалась на месте, как влитая. Я, выругавшись, отступил. Нужно было искать иной выход. Мгновенно родилась мысль о водяном колесе снаружи – если оно соединено с жерновами столь крупным механизмом, отверстие от него должно быть достаточно большим, чтобы пролезть. Однако и это тоже ни к чему не привело, лаз оказался заполнен землёй и камнями, и утопленные в них обломки не дали бы прокопаться на свободу даже с найденными инструментами. Не помогла и попытка пробиться сквозь стены – несмотря на их кажущуюся хлипкость, на поверку они оказались прочнее алмаза, мне не удалось и щепки от них отодрать, резец не оставлял на поверхности досок ни царапины.

Во всей этой ситуации я видел один бесспорный плюс: похоже, насчёт надёжности моего укрытия можно было больше не беспокоиться. Впрочем, его сполна компенсировало то, что теперь мне не оставалось ничего, кроме как надеяться на приход хозяина, при условии, что он вообще объявится. Конечно, кто-нибудь посторонний мог бы случайно набрести на мельницу, как это вышло со мной, но я сомневался, что у него получится меня выпустить.

В ожидании спасения я принялся заново исследовать каждый квадратный сантиметр жилища: изучал составленную на столике посуду, проверял засыпанную дыру в стене, перебирал игрушки. Не трогал я до сих пор только сундук, практически такой же обветшалый, как и сам дом – всё остальное вроде как лежало на виду, а если бы я заглянул в него, это было бы всё равно, что рыться в чужих вещах. Однако я всё же попробовал вытащить эту окованную железом громадину на середину помещения, полагая, что с неё смогу забраться на балки и через крышу покинуть западню, в которую так глупо угодил. Ну, или, по крайней мере, снять оттуда подвешенный фонарь, так и продолжавший гореть, вопреки тому, что топливо давно должно было закончиться – вдруг пригодится.

Не получилось ни того, ни другого.

Прекратив самостоятельные старания выбраться, я мерил комнату шагами, из угла в угол. Очень быстро меня самого это стало раздражать, и я уселся на верстак. На глаза мне попались вырезанные из дерева фигурки, и чтобы чем-то занять руки и успокоить нервы, я взялся за резец и начал вырезать что-то наподобие ещё одной статуэтки. Надо думать, вернувшийся хозяин не обрадуется испорченной заготовке, но так хоть время скоротаю. Да и потом, в голове у меня вместо воспоминаний о предыдущей жизни по-прежнему царил вакуум, и чем больше я экспериментирую, тем больше шансов что-нибудь о ней вспомнить. Полезным могло оказаться что угодно. Вдруг я тоже при жизни был мастером-кукольником?

Первый блин ожидаемо получился комом. Вышедшую, примерно через час мучений, из-под моих пальцев поделку язык не поворачивался назвать не то что человеческой, а хоть какой-нибудь фигуркой – сказывался недостаток опыта. Скорее она походила на… изуродованную деревяшку. Причём, весьма неумело изуродованную. Я отложил её и приступил ко второй, но и она в итоге не особо отличалась. Улучшения стали заметны только после полудюжины загубленных брусков – теперь можно было уверенно различить, где у завершённой «куклы» верх, а где низ. Звучит, правда, не слишком-то впечатляюще, но для меня и это явно был значительный прогресс. Похоже, кукольником я всё же не был.

Меня немного тревожило, что я с такой скоростью гроблю материалы, которые, наверное, не так просто раздобыть здесь, посреди голого поля, но заметив, что меньше заготовок как будто и не становится, я успокоился. Тем более, успехи продолжались – мне постепенно начали удаваться крупные детали одежды, а потом и те, что помельче. Кривоватые вырезы на месте глаз, неестественно вывернутые ноги и квадратные волосы всё ещё трудно было принять за произведение искусства, но по сравнению с самой первой попыткой я значительно поднаторел. И чем дальше, тем больше мои творения приобретали черты настоящего человека.

Наконец, спустя десятки неудач, у меня получилось что-то, хотя бы слегка похожее на разбросанные по полу образцы. Разумеется, мой шедевр до них всё ещё не дотягивал, но я и без того уже определённо прыгнул выше головы, и можно было притормозить и передохнуть.

– Поприветствуйте Страшилище! – Торжественно провозгласил я статуэткам, любуясь результатом собственной работы. Повертев куклу, я поставил её на столешницу, рядом с собой. И как только она коснулась твёрдой поверхности, с ней что-то начало происходить.

Идущий от фонаря свет усилился – или же засветилась сама игрушка, изнутри. Так или иначе, её стало лучше видно. Её очертания медленно менялись, как у воска в огне, но лицо не просто оплывало, а перетекало из той формы, что ему придал я, во что-то иное. Это длилось около минуты, в течение которой я, боясь пошевелиться или моргнуть, неотрывно наблюдал. Когда всё закончилось и странное сияние погасло, я дрожащей рукой поднял свою поделку.

Человека, в которого она превратилась, я узнал сразу же – это был я. То же самое лицо, что смотрело на меня из зеркала, тот же большой нос, всё то же самое, вплоть до мельчайших штрихов. Это, безо всяких сомнений, был я, и теперь моё изображение было таким же подробным, как и все другие фигурки, найденные на старой мельнице.

Одновременно с этим я услышал что-то позади, там, где находилась дверь. Точнее, не услышал, а ощутил – едва уловимое чувство, когда ключ бесшумно поворачивается в замке. Я оглянулся. Распахнутая настежь дверь покачивалась на петлях, за ней распростёрлась всё та же бездна бесконечного поля, погружённого в сумрак. Я бросился наружу, а затем дальше, прочь от этого места. Того, как за моей спиной с хлопком потух фонарь и снова захлопнулась дверь, я уже не видел. Темнота укутала сотни оставшихся внутри кукол, слишком похожих на людей.