332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Anzholik » Танцорка (СИ) » Текст книги (страница 9)
Танцорка (СИ)
  • Текст добавлен: 7 ноября 2017, 19:30

Текст книги "Танцорка (СИ)"


Автор книги: Anzholik






сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц)

– Ром, – спохватился он, всунув мне стакан с водой в руки и легонько встряхнул. Помогло... Я дрожащей рукой поднесла стакан к пересохшим губам, и, отпив глоток, поняла, как сильно жаждала.

– Это невозможно... – потрясенно прошептала.

– Возможно, очень редкий случай, однако это не отменяет сего факта. Они пытались спасти его, малышка, но долбанная спираль... Мне так жаль, правда, мне очень-очень жаль.

– Я...я... в шоке, – только и смогла выдавить и моргнула, потом снова и снова. Но нет, не оттого, что плакала, или хотела плакать. Просто я затуманенным мозгом пыталась, как пазлы сопоставить события. Это было невероятно, невозможно и... больно. Становилось еще больнее. Я потеряла не только Малика, но и крохотную жизнь внутри меня, маленькое подтверждение того, что, возможно, любовь была.

– Ты расскажешь, что произошло после того, как ты поехала домой?

– Расскажу, но лишь один раз. Ты мамочке моей звонил?

– Да...

– Отлично, вам обоим расскажу. А пока просто не трогай меня, пожалуйста, – попросила и перевела невидящий взгляд в окно. Происходящее накатывало как снежный ком, хотя нет. Как лавина... тебя сметает огромной волной, и мало того, что тебя уже захоронило в завале, волны продолжают накатывать снова, глубже погружая тебя в безысходность ситуации. И чем дольше я смотрела в окно, почти не моргая, тем больше становилась похожа на манекен. Нет эмоций, нет слез, отстраненное выражение лица. Я даже думать уже не могла, просто не было сил. Зачем пытаться искать ответы, если их попросту нет?

Просидела я так долго, если честно, даже шея затекла от того, что была пару часов повернута в правую сторону. Стук в дверь... я повернулась и встретилась с взволнованными глазами мамы.

– Милая моя, доченька, как же ты напугала меня! – едва сдерживая слезы, сказала мать и присела прямо на кровать рядом со мной, крепко обняла, прижав к теплой и такой родной груди.

– Привет, мамуль, – прошептала, уткнувшись в ее плечо. Наслаждалась близостью самого родного человека, той, что никогда не отвернется, что бы я ни сделала.

– Что случилось? Расскажешь? – спросила она, взяв мое лицо в руки.

И я начала рассказ. Говорила тихо, сдержанно, но не скрыла ни детали. Все, начиная с того, как мы поссорились, как он поставил ультиматум. Как я выбрала, поехала, увидела. Сделала паузу – сглотнула и продолжила. Открылась, выворачивая душу наизнанку, выплеснула все, что чувствовала, всю свою боль. Выговорилась... долго описывая ту зияющую дыру, что образовалась внутри. Легче не стало, совсем не стало. Рассказав, я просто уткнулась маме в плечо. Мамуля заплакала, она всегда была эмоциональна у меня, пусть немногословна, но если переживала, то всем своим огромным и любящим сердцем.

– Мам, не плачь... все будет хорошо, – вымученно улыбнулась, стерев слезы с прекрасного лица.

– Моя девочка, такая взрослая, такая сильная. Даже когда тебе так больно, ты пытаешься успокоить меня. Поедешь со мной? Возьмем Виталика, отдохнешь, позагораешь. Покушаешь деликатесов. Тебе все равно около месяца нельзя будет танцевать.

А я и не стала сопротивляться, побыть рядом с матерью, забыться и сменить обстановку было самым разумным в данный момент. Виталик согласился сразу, и это очень многое значило для меня, ведь этот фестиваль был для него важен больше даже, чем мне.

Через неделю меня выписали, обколов мою несчастную попу уколами. Я кряхтела недовольно, ибо сидеть было больновато, а мама ободряюще смеялась, говоря, что у меня не попка, а ягодка теперь... И это потому, что она похожа на гроздь разноцветного винограда: синий, фиолетовый, зеленый, желтоватый. Плевать, все равно больно. Меня не оставляли одну ни на минуту, либо мать, либо Виталик всегда были рядом. И знаете, я не так сильно страдала из-за Малика, как из-за неимения возможности танцевать. Ведь теперь лишь танец остался в моей скучной жизни. О ребенке, а точнее, о его потере я старательно не вспоминала, пытаясь сказать сама себе, что это был сон, кошмар, да что угодно, но не плачевная правда. И у меня иногда получалось, а порой, прикусив кулак до боли, хотелось выть волком, глядя в окно или в потолок. И нет отдушины... нет любимого, нет танца – нет жизни. Я впадала в апатию, все становилось бесцветным и даже любимое какао не выводило меня из этой трясины, что поглощала меня глубже и глубже с каждым днем, с каждым часом. Хотя прошла ведь всего-то неделя... а время лечит, со временем забываешься, но только оно уж очень медленно стало течь, словно издеваясь, будто упивалось моей тоской и унынием.

– Ну что, малышка, такси подъехало, едем сейчас к тебе в отель, забираем вещи и потом в аэропорт, я уже отложила билеты нам троим, – прощебетала мамуля, зайдя ко мне, а я сидела, пялясь в окно, это теперь моя любимая привычка, мое успокоение и занятие.

– Хорошо, – коротко отвечаю и выдавливаю улыбку, лишь бы успокоить ее нервы. Она и так слишком много переживает, а усложнять самому близкому человеку жизнь я не хотела, я не имела на это права. Она всегда жила для меня, все отдавая без остатка, и теперь заслужила свое счастье, личное, светлое.

– Ты умница, ты боец, я так горжусь тобой, моя девочка, – обнимает меня, подбадривая, и помогает встать.

– Спасибо, мам, – шепчу ей и улыбаюсь уже искренне, пусть и едва заметно, но зато улыбка достигает глаз. Она от сердца, она в знак безмерной благодарности.

– Не за что, это самое малое, что я могу сделать для тебя. Ладно, не будем о грустном, идем.

И мы выходим из больницы, от которых меня теперь будет бросать в дрожь, нервную и наболевшую. Я сажусь в такси, затаив дыхание. Низ живота до сих пор периодически побаливает, но мне сказали, что это нормально. И даже обнадежили, что я, возможно, еще в этой жизни стану матерью, правда, всего-то процентов сорок, что это произойдет.

И я сама виновата, ведь тогда я так сильно выгнулась, произошло смещение, плод в матке чуть сдвинулся и напоролся на ненавистную спираль, а после уже было то, что было. В общем, моя матка в данный момент в плачевном состоянии, мне выписали кучу таблеток и строжайше запретили даже бегать ближайшие полтора месяца. И это было воистину печально, ведь сидеть на месте я больше всего ненавидела.

Перелет был самым обычным, однако как только я вышла из самолета и вдохнула суховатый воздух, мне стало легче. Трусость, я знаю, но я была так рада, что убежала от тех мрачных городов, которые знали мою жизнь, мои тайны, мою боль. Здесь я чужая, и я ждала начала новой главы в моей жизни. Я верила... Пока у меня было только это. Приехали мы спустя полтора часа к красивому роскошному дому, вокруг него росли необычные деревья и мамины кусты роз. Я невольно улыбнулась: даже здесь, даже сюда она привезла частичку себя. Войдя в дом, не сдержала восторженного возгласа. Все было настолько органичным, стильным и уютным, что я словно пришла и вправду к себе домой. Сдержанные тона везде, от пастельного до светло-зеленого. Мягкие ковры, картины и вазы с цветами. Потолки расписаны явно вручную, ибо там были целые произведения искусства. Изящно и со вкусом, но неброско. А вот моя спальня удивила меня больше всех, мама словно давно ждала, что я окажусь тут.

Это была светло-кофейная или цвета какао с молоком комната. На стенах в некоторых местах красовались игривые пузырьки, под потолком искусно нарисована пенная линия, как тонкий слой пенки на вершине кружки с какао. И да... дверь в комнату была на манер ручки у чашки, очень необычно и безумно красиво. Экстравагантно. На полу лежал цвета парного молока мягкий, мохнатый ковер. Легкие шторки нежного персикового цвета драпировали окно. И даже кактус стоял на подоконнике. Ну не чудо ли? Вдоль одной из стен располагалось литое бесшовное зеркало. Красивый шест стоял почти посреди комнаты, на потолке в уголках вмонтированы лампочки, а в серединке подвешен маленький диско-шарик. И, казалось бы, по стилям тут целая смесь, однако все так идеально вписывалось и вливалось друг в друга. Красивая большая кровать с балдахином, куча подушек в творческом беспорядке на ней. А резная деревянная спинка из какого-то темного дерева – просто изумительна. Весь мой восторг было просто не передать. Комната моей мечты, сбывшейся в данную минуту. Настроение улучшилось на пару градусов, и я посчитала это хорошим признаком и отличным началом. Но как только опустилось солнце, а небо стало темно-синим и ярко заблестели звезды, моя тоска вернулась.

– Как ты? – услышала после стука в дверь.

– Нормально, – выдохнула, сидя подобрав ноги на подоконнике.

– Ты живешь в чашке с какао, все должно быть отлично, – улыбнулся мне Виталик и, взяв плед, стал меня как маленькую укутывать.

– Эй, мне почти двадцать, – возмутилась, но не мешала.

– Я помню, ты таблетки выпила? – спросил он, присев рядом.

– Выпила, папочка.

– Красиво тут, – завороженно произнес мой друг, глядя на ночное небо. И я была с ним полностью согласна. Мы просидели еще очень долго молча, плечом к плечу, думая каждый о своем. Но стало немного, самую чуточку легче, словно мы поговорили, не произнеся и слова. Вот так оно бывает, с кем-то просто хочется молчать, кого-то просто понимаешь без слов. Я так и уснула, положив голову на его плечо.

...

В таком темпе прошло две недели. Я выходила днем в сад, что был возле дома, пару раз окунулась в бассейне, а остальное время проводила в комнате. Читала, слушала музыку, но к ноутбуку и даже телефону, как к лихому злу не подходила не на шаг. Решившись... пошла к Виталику.

– Виталь... у меня просьба.

– Что случилось, Кукурузка? – насторожился он сразу.

– Удали, пожалуйста, все мои аккаунты в соц. сетях. И мне надо в тату-салон.

– Тату-салон, сайты... – пробормотал он и стал что-то быстро набирать на ноутбуке, похлопав по месту рядом с собой.

– Завтра в полдень идем в салон, я нашел тут один. А по поводу сайтов – диктуй пароли.

Закончив с этим неприятным для меня делом, остаток дня я провела в постели с книгой. Меня теперь хотя бы оставляли одну. На следующий день я съездила в салон и поразилась расценкам, однако удивилась и качеству работы. Смело выбрала тату, большое, интересное. Мне нужно было забить его имя... и теперь на моем боку красовалась девушка. Черноволосая загорелая танцорка. Она стала воплощением меня. Плечо тоже решила изменить, теперь там будет не надпись, а красивый, алый как кровь цветок. Я была довольна, что уничтожила последние напоминания о нем. И теперь могла без болезненного вздоха смотреть на свое тело.

Подведем итог: прошло три недели, а я уже исправила тату, удалила о себе всю информацию в соц. сетях, и сменила обстановку. Для начала, считаю, это громадная работа.

====== Глава 11. ======

Шли часы, а казалось, что дни... Шли дни, словно недели, а недели – как месяца. Время издевательски медленно текло. Тело изнывало, как и душа, требуя эмоций, требуя танца. Но было нельзя, все еще нельзя. Я сидела, часами слушая музыку, закрыв глаза, двигала руками, представляя, что танцую. А тоска душила, как стальные холодные пальцы, сдавливала, и казалось, уже не хватало воздуха. Ничто не радовало, не вызывало улыбки. Я закрылась, забилась внутри себя. И все снова было серым, бесцветным, унылым. Я обвела взглядом свою комнату, отпила какао, что стояло в кружке у кровати, не чувствуя его вкуса. Смотрела в окно, не видя ничего там. Нет красок, нет радости, нет жизни. Присев в большое кресло, я сидела, глядя в одну точку, как постоянно в последние несколько дней.

– Ром, – слышу голос, но сил отвечать попросту нет. Не хочу...

– Рома...– голос уже громче, а мне все так же плевать, не трогайте меня, не зовите, меня нет...

– РОМИНА!!! – вскрик над ухом, а я и не дернулась, я в своем маленьком сером мирке.

Меня грубо встряхивают за плечи, привлекая к себе внимание.

– Что? – без эмоций спрашиваю Виталю, зло глядя на него.

– Ром, это уже не смешно.

– А я и не смеюсь, если тебя вдруг заслепило, – огрызаюсь я и отворачиваюсь. А дальше – по классике жанра, меня хватают, закидывают на спину и тащат на улицу. А я не сопротивляюсь, так даже проще, быстрее отстанет. Сад, лавочка, обед. Как в больнице, блин, только там не такие назойливые медсестры, а тут тирания. Я съела все с тарелки, не чувствуя вкуса, даже не знаю, что ела. Ибо не смотрела, элементарно не интересно.

– Ромин, ну сколько можно? Ну чем дальше, тем хуже, – начал он свою недушещипательную речь. Спросите, почему я злюсь? Да потому, что меня достало, когда мне каждые несколько часов задают одни и те же вопросы: Ром, ты как? Ром, все в порядке? Ром, все хорошо? Да не хорошо мне, и не в порядке, и я никак! – хотелось крикнуть, да так, чтобы стены пошли трещинами. Но я не смела грубить, не могла, не позволяла совесть. Они пытались помочь, только делали это неправильно.

– Почему ты опять молчишь? Поговори со мной, Ромин... я умоляю тебя. Не закрывайся.

Я молча вздохнула, посмотрела на него. Он не понимает... никто не понимает. Но еще неделя, всего неделя, и я смогу танцевать. Вот что нужно мне, вот в чем я нуждаюсь и без чего не могу.

...

Семь утра, а я уже лежу и, разомкнув глаза, смотрю в потолок. Вдохнув поглубже, плавно сажусь и смотрю в окно. Сегодня все будет по другому, сегодня все изменится. Встаю и переодеваюсь, смотрю на себя в зеркало. Внешне все та же, почти... Мои глаза потеряли блеск, заинтересованность в происходящем, нет в них огня. Он погас, он ушел, его забрали. Я встряхнулась, нахмурившись. Я хозяйка своей жизни, я путеводитель, я свой компас, я сила, я танец, я жизнь. И пошло все к чертям собачьим. Ярость поднималась изнутри, как волна, словно сжигающая все на своем пути лава, кипящая, устрашающая, смертельно опасная. Я включила музыку и медленно присела на пол, стала растягивать сопротивляющиеся мышцы. Медленно, не спеша села на шпагат. Дала время телу привыкнуть, а после стала потягиваться. Месяц покоя – и тело снова ленивое мясо. Я злилась, но продолжала. Спустя примерно полчаса я встала с пола. Мышцы ныли, руки слегка дрожали. Выбрав песню, стала сливаться с мелодией... Она была агрессивная, резкая и порывистая, как раз под мое настроение. Я, блаженно выдохнув, закружилась, после встав плавно, ибо нельзя было резко давать нагрузку, а жаль... Я пыталась парить, лететь, но не могла, душой не могла. Я стала почти безумно двигать руками, делать обороты, так что едва не кружилась голова. Мало... мне всего было мало. Но резче, сильнее, импульсивнее, агрессивнее... было нельзя. На меня накатывало, меня уносило, я чувствовала себя тонкой березкой, на которую идет мощное наводнение. Я гнулась, но сносило, эмоции, дикий шквал эмоций прорвал. Я упала, упала и чувствовала, что взрываюсь, что не могу это контролировать, чувствовала, как что-то вырывается изнутри. Мой дикий вопль разрезал комнату, в нем было столько боли, что казалось, треснут стекла, разобьется и рухнет все вокруг. Но музыка, которая громко играла, заглушила его. Я ударила кулаком по полу, потом снова, снова, снова... слыша свои всхлипы через заложенные уши. Крики вырывались с рыданием, я сотрясалась всем телом, задыхаясь от этого шквала, я сломалась. Бешеные глаза оглядывали комнату, пелена из слез застилала... Нет-нет-нет!!!! Я не буду плакать, я не могу! Я никогда не плакала, это слабость, это... Я не слабая, я не могу позволить себе отпускать эмоции, они убьют меня, утопят в своей глубине. НЕТ! Орала на себя внутри, вставая, встряхнулась и снова начала танцевать. Поворот, взмах руки, громкий бит, я рванула вперед, словно выплывая из этого смертоносного течения, выныривая из водоворота, пытаясь себя спасти... Но я снова упала. И опять слезы и крики, вопли, полные такой глубокой тоски, что все сжималось внутри. Боль тупым ножом терзала сердце, а я-то свято верила, что оно умерло в моей груди. Больно, больно, больно... Оглушительно до такой степени, что я выла, скулила, как побитый зверь. Срывала голос и била кулаками о деревянный пол. Истерика... Из меня с потоком слез, всхлипов, выходило все то, что я так держала. Меня подхватывают на руки, крепко прижимая к твердой груди. Знакомый запах, родной...

– Ш-ш, Кукурузка моя, моя сладкая девочка, тсс, – слышу шепот на ухо, вцепляюсь в его плечи, как в единственную опору. Меня трусит, руки дрожат, а слезы непрерывным потоком льются из глаз.

– Плачь, милая, поплачь и отпусти, не держи в себе, – его слова не помогают, это не успокаивает. Но я, уткнувшись в его плечо, плачу... так, как никогда в жизни, не могу остановиться, просто не могу. Это сильнее меня. Немой вопрос застрял внутри... Почему? Почему так больно... Разбил, раскрошил, уничтожил... Заполнил меня тоской, затопил болью, переменил, испоганил, испортил... НЕНАВИЖУ! Все так сильно, все так больно, так невыносимо. Невыносимо терять. Невыносимо терпеть, осознавать. Невыносимо понимать... Сердце ноет, рыдает и вопит вместе со мной, оно тоскует и изнывает, требуя черноту твоих глаз, прося хоть один поцелуй, нужный до горечи, ведь я все еще помню, но больше не жду. Я не прощу, не приму, не смогу. Но любовь так просто не убить, ее не задавить, не утопить. Ее невозможно прогнать, вычеркнуть, искоренить. Она просто заседает глубоко внутри, не слушая твоих доводов, ей плевать на твои мольбы, она пришла и так просто не уйдет, ей плевать на боль, ее не трогают твои слезы. Она жестока, она смертоносна, она ядовита. Я больше не хочу любить, боже заберите это из меня, вырежьте и уничтожьте, искорените, похоронив навеки. Хочу стать пустой, слышать гуляющий с завыванием ветер внутри, что будет сквозить, прогоняя ненужные мысли и воспоминания. Хочу застыть и стать камнем, лишь бы не было настолько больно. Заберите это, не хочу эмоций, не хочу чувств, ничего я больше не хочу...

– Милая, моя хорошая, я рядом, запомни, что я буду всегда рядом, – слышу шепот, но не хочу слушать, это все обещания, а потом боль, которая сжигает изнутри, как кислота, выедает зияющие дыры... Убивает все тепло внутри. Но ведь это Виталик, мой добрый друг, почти брат... И я верю, ему я верю. Хорошо? Будет хорошо? Ладно...

– Когда? – шепчу осипшим голосом, все еще крепко вцепившись в него до синяков, поскуливаю, ибо слез уже попросту нет. Обида от предательства тяжелым балластом висит и тянет, тянет меня ко дну, а я карабкаюсь из последних сил. Цепляюсь за родное тепло, за заботу, за мягкие крепкие плечи, помогите...

– Скоро, скоро все изменится, маленькая, совсем скоро. Просто потерпи, хорошо? – мое лицо в его руках. Серые глаза цвета пасмурного неба внимательно смотрят в мои, заглядывая прямо в душу. Отражая мою боль. Как же с ним хорошо, я бы доверила ему свою жизнь, я бы отдала ему всю себя в благодарность. Я утыкаюсь в его лицо своим, соприкасаясь лбами, и долго смотрю, молча, пронзительно. Редкие слезинки стекают по слегка загоревшим щекам.

– Ты ведь не бросишь? – спрашиваю едва слышно, не отводя глаз, не моргая, я жду ответа, правда, жду.

– Не брошу.

– Пообещай, – вырывается, я замираю, боясь, что скажу что-то, что может все испортить. Убить этот особенный момент, прервать этот контакт.

– Обещаю, Ромина, я не брошу, не оставлю, не предам, – серьезно говорит, даже не пробуя отодвинуться. И я знаю, я все знаю, милый Виталик, что ты гей, что больше дружбы никогда не будет, но безумный мозг отключен, сердце вовсе разбито, а я хочу тепла. Губы касаются, ища спасения, забыться, хочу забыться... Он удивлен, но не двигается. Я прижимаюсь ближе, целую отчаянно, но нежно. Мягкие губы со вкусом шоколада, ведь он его так любит. Я знаю о нем все, я помню каждое его слово. Он друг... или не друг. Надо остановиться, знаю, понимаю, но я безумна в своем горе. Он не отталкивает, обнимает крепче в ответ, он понимает, всегда меня понимал. Я закрываю глаза, почти жмурясь. Руки скользят под его майку, приятный, теплый, такой родной.

– Прости, прости, – шепчу и снимаю его майку, прижимаясь снова.

– Шшш, если это тебе поможет, я на все согласен, – чувствую горячее дыхание на шее, легкие поцелуи и тепло. Мне тепло, а это главное. Нет одежды, нет преград, а музыка все еще играет, в комнате полумрак, лишь свет от яркой луны. И я понимаю, что это не Малик, я знаю, что совершаю ошибку, но когда он заполняет меня, я лишь крепче прижимаю его к себе. Зарываясь руками в его волосы, вдыхаю запах его кожи и отключаюсь. Он был так нежен, так чуток... Сладкий, ласковый мой Виталик, мой друг. Он спас, он вытащил, он стянул голыми руками тяжелый камень, что висел на моей шее и тянул вниз. Он разбил лед, что сковывал разбитое сердце. Заполнил собой пустоту, что образовалась внутри. Не было животной страсти, не было огня, что обжигает и вырывает крики из груди. Было тепло, он согревал меня, мою душу, тело. Ласкал, едва касаясь, медленно скользя внутри. Я потерялась во времени, сливаясь с ним, как в идеальном танце с идеальным партнером. Это было по-другому, все было по-другому, но от этого не менее приятно. А после я, просто дрожа, держала его, чувствуя вес его тела на моем, его дыхание на своей шее. И стук его сердца...

– Как ты? – тихий шепот, внимательные глаза снова смотрят на меня.

– Теперь лучше, – выдавливаю улыбку. Я доверяю ему, с ним хорошо.

– Ты понимаешь, что мы сделали? – растерянно смотрит, ему, похоже, неудобно.

– Жалеешь? – спрашиваю спокойно, а сердце замирает.

– Я давно хотел узнать, как оно, с девушкой-то.

– Любой?

– Нет, не любой, ревнивица, – закатывает глаза, и все вроде, как и раньше, словно ничего и не произошло, если сфокусироваться на нем и только на нем.

– Подсознательно всегда меня хотел? – слабо улыбаюсь, но искренне, от сердца.

– Возможно, я сам не знаю, но я, если честно, в шоке.

– Я тоже, но я не жалею. И я все понимаю, – заверила его. И я честно так думала, это была терапия, без какого-либо продолжения.

– Идем в душ, буду мыть тебя, плаксу, – шутит и щелкает меня по носу, встает с меня, а я почти стыдливо отвожу глаза. Стесняюсь... А он смеется звонко и тянет к себе.

– Не смешно, – шикнула, но улыбнулась. Я жива, снова жива. Но боль скребется внутри, как кошка, которую заперли.

– Ты что, меня стесняешься? Я видел тебя уже голой, кстати, не раз. И тебе было плевать.

– Ты был геем, если что. И я не спала с тобой...

– Я и сейчас гей, – улыбается и тащит в душ с собой.

Моет меня, вытирает и заносит на руках в комнату, укладывает, одевается, ложится рядом, обнимая.

– Спасибо, – искренне говорю, обнимая его в ответ.

– Спи, Кукурузка, завтра будет новый день, – целует, как и всегда, в лоб и я спокойно засыпаю в тепле его рук. Без кошмаров, что душили, без болезненных снов с воспоминаниями, без снов вообще.

От автора: Я тоже в шоке...)

====== Глава 12. ======

День по-прежнему сменялся ночью, звезды озаряли небесную гладь, и все шло своим чередом, но казалось, мимо меня. Неловкость быстро прошла между нами с Виталиком после того секса, это помогло мне, шокировало его, а в остальном все было, как прежде. Я снова стала бегать по утрам, днем тренировалась, а вечером танцевала. Лето закончилось, а после и осень, пришла зима, хотя температура была все еще не ниже пятнадцати градусов. Свой день рождения я не отмечала, наотрез отказавшись и даже слышать ничего не хотела. Подарки пришлось принять и сесть за ужин, что был по-праздничному велик, а в остальном все было как в обычный рядовой день. Я пыталась заполнить сама ту пустоту, но не могла. Сны становились словно явь, а в них был он, до сих пор... Воспоминания, как кровавые порезы в мозгу, убивали, снова все повторялось, и я была на грани. Слабачка! Меня хватило всего на пару месяцев после того срыва. Сидя на полу в комнате без света, я включила музыку. Прикрыв глаза, медленно двигала руками в стороны, пытаясь расслабиться. Я искала эмоции внутри себя, пыталась выплеснуть их в танец, возродиться в нем. Не получалось, я могла изобразить лишь тоску и боль, безысходность и отчаяние. Я больше не парила, я не плыла, не было улыбки в танце, не было жизни. Но не танцевать и вовсе было выше моих сил.

Легкий бит ненавязчиво разрывал тишину, мелодия лилась, а я, как губка, впитывала ее. Я буду дождем, холодным и неприветливым. Я буду ливнем, что орошает землю, беспощадно вдалбливаясь в нее, буду грозой, что рассекает небо, разрезая его на неровные куски, стану громом, что своими раскатами оглушает. И ливень – это мои слезы, гроза – моя боль, а гром – тоска.

Я начала плавно, двигая лишь корпусом, после вступили руки. Наклонилась в бок, а после изменила положение тела в другую сторону, раскачиваясь. Кружила, срываясь с одного место на другое. Метнулась из одного конца комнаты, резко запрыгнула на пилон, прокручивалась, закрыв глаза, упала и покатилась по полу, выгнулась и услышала раскат грома за окном. Усмехнулась горько, я как будто призвала дождь. Он был здесь редким явлением, обычно не больше пяти-шести раз за зиму.

Каждый дождь был многолик, по-моему. Он даже не Янус, у которого два лица. Он – Маска, текучая и беспрестанно меняющаяся, и каждый человек видит в его облике то, что предназначено только ему. Дождь рождается, живет и умирает, чтобы возродиться вновь. Дождь несет жизнь всему живому на земле. Он дарит утешение и радость. Он навевает уныние и скуку, он дает силу жить, и он убивает.

Ветер неожиданно затих за окном, но затем вдруг одним мощным порывом поднял столбом пыль на дороге у ворот и закружил ее вместе с сорванными листьями. Где-то далеко грозно пророкотал гром, и первые крупные, редкие и тяжелые дождевые капли упали на сухую землю. На миг мне показалось, что все замерло, но уже через пару секунд началась настоящая вакханалия. Стало почти темно от набежавших туч. Ветер бешено крутил и гнул ветви грозно шумящих деревьев у дома. И вдруг мощные струи косого дождя хлынули потоком, застучали по крыше и карнизу, залили оконные стекла. За мутной пеленой летящей воды исчезло все. Сверкнула первая молния, и гром ударил над головой с такой яростью и мощью, что весь дом содрогнулся. А я, как завороженная, смотрела на стихию, что бушевала за окном. Я хотела чувствовать, хотела ощущать те эмоции, что передает природа. Распахнув окно, охнула от того, как грубо ветер ударил меня в лицо, словно пощечина. Меня окатило ледяной водой, отрезвляя, но спустя миг я лишь, как зачарованная, выставила руки навстречу дождю, стоя уже в мокрой тонкой майке, с мокрыми волосами, как кошка, что была под ливнем... а я всего-то сижу на подоконнике. Со стороны, возможно, это выглядело безумно, ведь от такой погоды стоит спрятаться. А меня она успокаивала. Я впала в транс, не обращая внимания на то, что дрожу, а губы уже бледнеют от холода и по лицу, словно слезы, стекает вода с волос и кончиков ресниц. А может, и я плачу? Вместе с небом? Не знаю... Холод, холод, холод. И внезапно я прижата к горячему телу, окно закрывается. И я уже сижу с раздвинутыми бедрами и смотрю в лицо встревоженному Витале.

– Ром, ты зачем такое творишь? Ты чего пугаешь меня? – шепчет он, стирая теплыми руками воду с моего лица. А я смотрю и молчу, словно язык проглотила. Мне холодно, так холодно, и не только телу, холодно душе. Я не знаю, что он увидел в моих глазах, и не понимаю почему, но его губы накрыли мои, мягкие, сладкие и почти обжигающе горячие. Притянул к себе, наплевав на то, что я вся мокрая.

– Что ты делаешь? – шепотом спросила я, глядя на него.

– Спасаю тебя, глупая, – услышала, перед тем как моя мокрая майка с хлюпающим звуком приземлилась на пол. Дрожь по всему телу от обжигающих прохладную кожу касаний. Я выгнулась от ощущений, острых, необычных. Но я доверяла ему, он не обидит, с ним хорошо, тепло и спокойно. С ним я жива. Его дыхание опалило сосок, что сжался от возбуждения и прохлады. Тихий стон – и я прогибаюсь еще сильнее, уткнувшись макушкой в холодное стекло, а мокрые волосы, рассыпавшись, прилипли к плечам и спине... Одежды уже нет, лишь стихия за окном и тусклый свет в комнате. Медленная музыка отдавала эротизмом ситуации. Я горела с ним, и плевать, что я сижу на подоконнике, чувствуя, как глубоко он входит в меня. Как заполняет, возвращая к жизни. Его губы и руки, сбившееся дыхание. А после тихий шепот, не разбирая слов, и полный экстаз, что накрывает с головой. Этот вечер мы провели вдвоем, но не как друзья, мы были любовниками, он дарил тепло и телу и душе...

...

Спустя месяц Виталик загнал меня в клуб, увидев, что туда требуется танцовщица, и нет, не стриптизерша, и даже не go-go, им нужна была девушка, которая станет гвоздем программы. Слишком большого рвения я не проявляла, но согласилась попробовать, и дело было не в деньгах, с ними проблем-то не было, я хотела быть чем-либо занята, убивать время, забивать голову хоть чем, а то пустота в мыслях порой сводила с ума.

Посмотрев, с чем я буду иметь дело, померив приблизительные костюмы и прослушав примерную музыку для выступлений, я пошла домой.

– Ну, что? – спросил Кексик, как только мы вышли.

– Не знаю, это не совсем то, что я бы хотела, но так как выбор невелик, да и клубов, в которых контингент схож с СНГ, мало, потому попробую, – честно ответила.

– Вот именно, попробуй, а потом я тебя домой заберу.

– Нееееееет, нет-нет. Я не вернусь, не проси... – замотала головой.

– Ну, пока ты не готова, а вот потом...

– Нет, – твердо и сразу сказала я.

– Это сейчас нет.

– Закрыли эту тему, – буркнула, пихнув его, за что меня наградили далеко не добрым взглядом, но промолчали.

...

Я стала много тренироваться, посвящая себя отработке движений, что-то меняла, продумывала, загружала себя максимально сильно, чтобы даже времени подумать о чем-либо другом не было. И это, правда, помогало. Становилось лучше от того, что есть цель, что есть, к чему стремится, есть, чем занять себя. Одно лишь смущало: абсолютно все мои выходы должны были быть сексуальны, каждый танец должен был нести желание, распалять зрителя. Я же привыкла танцевать душой, а не телом, теперь вот придется перебороть себя. Однако легких путей я не искала никогда, потому с головой кинулась в этот омут.

Главой сего заведения был мужчина, с виду ему было не больше тридцати, похотливый взгляд, курчавые темные волосы и серо-голубые глаза. Его нельзя было назвать некрасивым, но он не привлекал, не заставлял глаза возвращаться к нему. И вот сегодня мой первый рабочий день. На подготовку мне дали около двух недель, и теперь мои костюмы были готовы, музыка подобрана, движения отточены. Легкое волнение имело место быть. Я выглянула из-за шторки, наблюдая, сколько посетителей пришло уже в клуб, на удивление народа было много. А так как я сегодня первый раз выхожу, то должна сделать все, чтобы меня запомнили, захотели увидеть еще раз.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю