Текст книги "Марена и Кощей (СИ)"

Автор книги: AlanaDargo

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

ГЛАВА 13. НА ОХОТУ ЗА ТРАВАМИ

На охоту собирались, как на войну.

Марена успела сложить в сундучок пару тёплых сменных нарядов – тех, что выпросила у ключницы. А после поспешила к Василисе, посчитав, что разговоры иной раз лучше лекарств, если горе человека заживо съедает.

– А ты всё шляешься тут, – сказала Василиса и закашляла. – Лечить она меня собралась… – снова сбилась на кашель, а потом охрипшим голосом добавила: – Не думаю, что травы мне помогут.

– Смотря какие и для чего, – отозвалась Марена. – Какие-то нужны, чтобы я лучше видела. Не печальтесь, Василиса Гордеева, поставлю вас на ноги.

– А не поставишь – я и не узнаю.

– Верно, – Марена нашла в себе наглость улыбнуться. – И поругать меня тогда уж не сможете.

Василиса вдруг тихо усмехнулась в ответ.

– Так батюшка мой тебе, наверное, голову отрубит. Стало быть, свидимся.

– Наверное, свидимся, – Марена пожала плечами. – А вы и лечиться не хотите. А я вот жить хочу.

Царевна сипло вздохнула; грудь её вздымалась все чаще и чаще от этой беседы, как у уставшей птички, так тяжело ей было разговаривать.

– Как это ты уговорила Ярослава взять тебя с собой? – буквально задыхаясь на каждом слове, спросила она. – Он же такой правильный?

– Перед моей улыбкой никто не устоит.

– Наглая какая… – Василиса закрыла глаза и помолчала. – Что ж тебя до сих пор за космы не оттаскали?

– Так вы же и оттаскали.

– Ах… – Василиса едва слышно рассмеялась.

– Вот поправитесь – тогда мои космы снова ваши.

Их взгляды встретились в немом удивлении. Какое-то время царевна и знахарка разглядывали друг друга, как мох на болоте: наступишь на него – провалишься или обретёшь твёрдую почву под ногами?

– Пойду я, – Марена заторопилась, точно крапивой обожжённая.

А Василиса опять взялась за вышивку, устроилась у окна. Снаружи, во дворе, суетились холопы, а сама царевна вновь погружалась в полужизнь, в полусон, и пальцы её бесцельно перебирали нити.

Государь остался при дочери, хоть его и уговаривали развеяться охотой.

Вместо Гордея во главе процессии ехал Ярослав – в серебряном терлике, с двумя кинжалами за поясом, в руке хлыст с гвоздем на конце. Дружина несла секиры и шестоперы. Все в чёрном, под стать рати Кощея. За ними семенили Жаровы и чужие холопы, тащили то, что не уместилось на телегах. Собаки неслись рядом под визг и лай, будто не зайцев-белок стрелять едут, а по меньшей мере целое королевство брать.

В сундуках лежало лишь самое нужное.

Марена оглядела процессию и фыркнула.

«Ох уж эти мужчины! Вырядились, как петухи, красуются!»

И ведь знают, какое впечатление производят – приосанились, глаза горят, на губах играют едва сдерживаемые улыбки.

Бабы вслед смотрят, аж шеи ломают; девки из-за заборов стреляют глазками. Срам, да и только. Но пока маменька с папенькой не видят – почему бы и не улыбнуться красивым хлопцам?

Марена тряслась в крытой повозке, и сердце её колотилось как у зайца. Ещё во дворе её за косу ухватил Малюта Скуров.

– Я твои басни складывал, складывал, да не сложились они у меня, Весена дочь Ратибора. Радуйся защите Кощея, да не сильно на неё полагайся. Как только он наиграется, я буду рядом… – шептал он ей в самое ухо, словно любовное признание, плюясь горечью табака. – Растоплю для тебя печь пожарче и сварю живьём. Чую гниль в твоей крови. И пока она в жилу не вошла, лучше похоронить тебя с осиновым колом промеж сисек.

Из-под повозки вдруг выскочил Баюн и зашипел, выгнув спину коромыслом. Малюта отшатнулся, плюясь и костеря проклятую животину:

– Вот и бес! Под стать своей хозяйке!

– Я тебе сейчас глаза выцарапаю! – шипел кот, но слышала его одна Марена. – Будешь мою девочку обижать!

Тут и Ярослав заметил неладное:

– Ты что это руки распускаешь, Скуров?

– Да красивая больно девка, глаза сами липнут, уж прости… Твоя, что ли? Давеча её Кощей своей называл.

Марена опустила взгляд; щёки у неё сделались холодными, как у покойницы. Ярослав зыркнул, закусил губу.

– Попутал ты что-то, Малюта. Поди вон.

– Да я-то ничего не попутал. Смотрите, головы свои к её ногам кучкой не сложите, – уходя, пробормотал тот себе под нос, но так, что расслышала одна Марена.

Слышала и несла эти слова с собой, и никак не могла выкинуть их из головы. Повозка, как на грех, ехала ровнёхонько между Ярославом и Кощеем. Один – солнечный, с ямочками на щеках и голубыми звёздами в глазах. Другой – тёмный, как самая грязная яма, и такой холодный, что сердце замирает, стоит лишь встретиться с ним взглядом.

Глинистая дорога, разбитая колёсами телег, то становилась рыжей и бурой, будто запёкшаяся кровь, а то чернела от грязи. И ни Кощей, ни Ярослав ни единой фразой не обмолвились, хоть и ехали бок о бок – словно одного для другого вовсе не существовало.

В поле уже стоял охотничий терем: видно, государь там и жил, пока шла охота.

Но всех терем вместить не мог, да и не каждый муж захочет ночевать в деревянной клетке, когда над головой небо. Пока холопы раскидывали шатры, охотники пустили собак прочесать лес, чтобы узнать какими путями вести господ за добычей.

Баюн наблюдал за суетой из-под повозки.

– Фу! Сколько немытых блохастых существ!

– А ты зачем поехал?

– Так ты же сама сказала: самому еду добывать, – недовольно заметил он.

Марена вздохнула, накинула на плечи тёплый плащик. Сокольничий посапывал в повозке – разумеется, не без её помощи: довольно было нужной травки, подсыпанной в баклагу, и вот уже никто не мешает.

– Куда ты? – удивился Баюн. – Княжич велел его подождать.

– Я сюда не лежать приехала, – отрезала Марена. – Пойду ближе к болотам. Там, может, ясная трава растёт или туманный гриб. Войду, как одегон, в мир духов – там и найду ответы.

– Сгинуть не боишься?

– Если ничего не сделаю, и так сгину: либо под топором Гордея, либо в лапах Кощея.

– Меня хоть возьми…

– Куда я тебя? – начала было Марена.

Но кот исчез, и плечам её враз стало тяжелее, а пушистый хвост мазнул по щеке.

– Тяжёлый какой!

– Ничего не тяжёлый…

– Жирный!

– Не жирный.

Марена вздохнула. Толку спорить? Да и вдвоём если не проще, то хотя бы не скучно.

Не успела она сделать и шагу, как из кустов к ногам метнулся заяц, а следом – длинноногий пёс. Глаза красные, клыки в крови, шерсть вздыблена чёрным пламенем. Заяц петлял вправо-влево. Пёс рванул, прыгнул – короткий писк утонул в хрусте сломанной шеи. Следом за псом выехал Кощей, протянул руку в железной перчатке и подобрал добычу.

– Мешаться приехала? – раздражённо бросил он. – Думал, ты умнее. А ты обычная дура, только и горазда, что у мужиков под ногами путаться.

– Я по своим делам, – Марена прошла мимо, гордо вскинув подбородок. – Не из-за вашего желания.

Кощей махнул плетью, и та нежно обвила её запястье.

– Это что за дела у тебя?

Марена высвободила руку и молча углубилась в лес. Кощей глядел ей вслед, а Баюн нервничал, запуская когти ей в плечи.

– Что ты ёрзаешь?

– Страшно мне. Никогда так далеко от дома не уходил.

Марена скосила удивлённый взгляд на кота, а тот изобразил жутковатую, извиняющуюся улыбку.

– Ты хоть знаешь, куда идёшь? – ныл Баюн. – А мы точно не заблудимся?

Марена шагала босиком. Сапоги болтались на поясе, пальцы ног ощупывали голые холодные корни вековых дубов; проворной белкой она проскальзывала меж тесно растущих берёз, а то и взбиралась на деревья, высматривая путь.

– Про тебя не скажу, а я не заблужусь, – усмехнулась она, легко подныривая под тяжёлую ветку и на ходу срывая каштаны. Коричневые, блестящие. Раскусила, прожевала маслянисто-ореховую мякоть и улыбнулась Баюну.

– А может, я и вовсе не вернусь. Зачем мне к ним возвращаться?

– Это была бы хорошая мысль, кабы Кощей твоей крови не пробовал.

– А если пробовал?

– Тогда из-под земли достанет.

Марена сердито сплюнула скорлупу, лихо отогнула ветку, и та, распрямившись, звонко врезала коту по толстому заду.

– Ай! Я-то тут при чём! А Кощею веткой – страшно, а я, значит, безобидный? А я не безобидный! Вот что ты про меня слышала?

– Ну прости, пухляш. Проснулась я всего пару вёсен назад, о тебе меньше всего наслышана.

Кот потоптался на её плечах и заглянул в лицо лукаво, даже плотоядно улыбнулся:

– Совсем-совсем ничего не слышала? А про папоротник?

– Что про папоротник?

– Что в ночь, когда он цветёт, я обращаюсь в прекрасного юношу, и та, что взглянет на меня, навсегда потеряет голову и пойдёт за мной, куда бы ни позвал.

– А дальше что?

– Что дальше? – кот почесал лапой за ухом. – Так далеко я ещё не заходил.

– Ну вот, предположим, ты позвал её, вы пришли… куда? В пещеру? Ты красивый, она тоже… И что потом?

– Фу! Бесстыдница! Блудница!

Марена захихикала.

– Ты сам мои мысли додумал, а развратница – я? Так ты у нас порядочный кот? А что ты с ними делаешь?

– Ем.

– Ешь? Вот так? Ам… – Марена откусила кусок каштана. – Прямо так и ешь?

Баюн поводил пушистыми бровями и начал вкрадчиво:

– Мареночка, солнышко, ты что, совсем ничего не знаешь про бессмертных? – он мазнул хвостом по её шее и вдруг охнул: – Что это?! Паук! Прямо на мне! Помогите! Спасите!

– Ну что ты горлопанишь? О… ядовитая царица! Самый редкий вид. Не шевелись – пойдёт на отвар.

– Она ползёт… Сними её! Умоляю, сними, я ещё так молод!

– Кстати, – Марена вытащила из-за пояса тот самый тесак, что ещё утром лежал под подушкой, и легонько пощекотала Баюново брюхо. – А ты меня-то откуда знаешь?

– Так это… ой, ой… кажется, сердце прихватило… умираю… спасите… лап уже не чую, хвост коченеет… земля близко… прабабку слышу, зовёт меня на небо, плачет… ты не скучай, Марена, душенька…

Марена ещё немного потыкала его толстое брюхо кончиком ножа и, не выдержав жалобного нытья, убрала клинок.

– Обманываете вы меня. Играете, – сказала она тихо. – Что-то вам, бессмертным, от меня надобно. Не знаю, кому ты служишь… Яга ли тебя ко мне соглядатаем приставила, или сам Кощей твоими глазами следит… Не знаю, зачем ты увязался, но ты забавный. Так и быть. Таскайся, надоедай. А предашь – я из тебя коврик сделаю.

Усы у Баюна обвисли, мордочка сделалась недовольной и жалостливой; он заурчал и потёрся о её щёку – виноватый, грустный.

– Ну… точно в лапти нассал, – ухмыльнулась Марена.

– Тьфу на тебя, – обиделся кот.

Так они углублялись в холодную мокрую чащу осеннего леса, и вскоре звуки охоты стихли за спиной.

Марену это не тревожило: лес она знала. Навийград куда туманнее и путанее любой чащобы. В лесу у каждого дерева, у каждой травинки свой лик, своя душа, а в городе всё мёртвое, каменное, одинаковое – там куда проще сгинуть.

А ещё эти стражники с бердышами – того и гляди, за любую оплошность голову снимут. Или Малюта Скуров, у которого руки по локоть в крови… Любой зверь знает: лишнюю кровь проливать – значит равновесие нарушать. Где-то убудет, и восполнить нечем, а человек льёт кровь и меры не знает. Может, оттого столько тьмы развелось в округе? Столько смрада и грязи? Смерть клонит чашу весов на свою сторону, а жизни и ответить нечем. Где ей силу взять, если всяк вокруг только и жаждет другого убить?

– И где это твоя трава растёт? – полюбопытствовал Баюн.

– В глубоких и тёмных пещерах. Чем ближе к Нави, тем сильнее зелье. А лучше всего – у болота, в пещерах, где кикиморы обитают.

– Кики… Что? Ты всерьёз собралась в гости к кикиморе?

– Почему нет? Я её обижать не собираюсь. Сорву травку и уйду.

– Ты – её – обижать?!

Баюн принялся цепляться за стволы и ветки, мешая идти:

– Мы умрём! Спасите! Помогите! Где твои женишки, когда они так нужны?! Кощей! Ярослав!

– Ты что, боишься?

– Конечно, боюсь! Кикимора не откажется закусить котом.

– Жирным.

– Жир… И тобой закусит! Дурой бестолковой!

– Ну так ступай в лагерь, пугливый мой.

– Да как я дорогу найду?

– Тогда жди здесь!

Марена ссадила кота со спины на траву и, пригнувшись, нырнула в тёмную чащу. Баюн мгновенно изобразил обморок, но это не помогло: упрямая ведьма уходила всё дальше, даже не оглядываясь, будто у неё, как у кошки, девять жизней за плечами.

ГЛАВА 14. СТАРАЯ ПОДРУГА

Чем ближе болото, тем лучше дышится.

Марена раздвинула пожухлые, мокрые заросли и босой ногой наступила на мягкую кочку – болото забурлило, шумно запузырилось сквозь толстый слой дерна.

Там, в глубокой тине, на самом дне, Марена чувствовала смерть. Где-то ко дну ее прибило камнем, а где-то – тяжестью кольчуг и шлемов. Болото сковало смерть на долгие годы, защитив от тлена и разложения.

Марена провела рукой по влажному мху, надавила пальцами.

– Я чувствую смерть, – сказала она вслух. – Но я никогда не задумывалась о том, что другие люди ее не чувствуют… И это странно. Может, я правда ведьма? Но тогда… почему я ничего не умею?

Она двинулась вдоль берега, выискивая знакомые знаки и приметы.

Нашла…

Осока переплетена в косицы, да в какие косицы… В такие неряшливые и растрепанные, словно пьяный водяной куражился!

Озёрка!

Упитанное, носатое страшилище с добрым сердцем.

Марена нашла нору достаточно быстро – уж слишком сильно тянуло дымом и варевом из-под земли. Нырнула в лаз проворно, по-змеиному, и оказалась в полутьме.

Пахло болотом и сырой землей. От дыма ело глаза и ноздри. Пахло чем-то съедобным и горьким. В глубине норы, возле костерка, кто-то тихонько напевал. Марена широко улыбнулась и стала красться на цыпочках. Кикимора цвета болотной грязи стояла у большого чана, где бурлило варево из грызунов и жаб. Притопывая одной ногой, водила крупным задом в лопухах в такт песни, которую напевала самым противным из всех возможных голосов:

Приди, милый, приди, милый, стукни в стену,

А я выйду, а я выйду, тебя встрену…

Марена постучала. Озёрка схватилась за сердце и оглянулась – глаза огромные от испуга, водянистые. На голове зеленый кустик, огромные уши повисли, как у собаки. Вислые груди прикрыты ожерельем из цветов, шишек, листочков и сушёных грызунов.

– Тьфу на тебя, дура бешеная! Тьфу еще раз! Я аж испугалась… Думала, накликала на свою голову тунеядца какого. Потом корми его, спать укладывай, оно мне надо?

– А что ж ты счастье свое зовешь, если встречать не готова?

Неожиданно рот Озёрки широко приоткрылся, она лучше присмотрелась к гостье, снова закрыла и открыла рот, блеснув двумя клыками, и громко заголосила:

– Живаааая! Живааая! Моя родненькая!

Кикимора подбежала к Марене, но неуверенно застыла, тогда Марена сама открыла объятья, и мокрая, скользкая знакомая стиснула Марену так, что воздух чуть не закончился.

Озёрка разжала ручищи, утерла сопливый нос краем уха и тяжело выдохнула.

– Я ж думала, ты сгибла вместе с Веской. Там и косточек их не осталось. Я повыла да решила перебираться в другой угол. Что я там одна делать буду? С лягушками квакать?

– А я даже не плакала, – созналась Марена, – только вот тут ком застрял и сушит все, дохнуть больно.

Озёрка внимательно к ней присмотрелась:

– У всех по-разному оно. Кто-то и башкой вниз со скалы сигает. Но как же я рада, что ты… А как ты выжила? Мне лесовик сказал, вас, как барашков, связали и повели туда, в хлад и смерть, никто не выжил.

Марена пожала плечами:

– Не знаю.

– Твои секреты – это твои секреты… За что вас? Жили далеко, никого не трогали. Даже с соседями не ругались, капусту носили на продажу, телят водили на обмен, красавиц-невест за мальчишек ихних сватали, по утрам коров доили, по лужам дети босоногие бегали, петухи кричали… А теперь там избушки пустые, которые и те уже мародёры растащили. За что же вас?

– Не того вельможу поддерживали, – сухо ответила Марена, – будто это на что-то влияет. Кощею просто нужно было Навь накормить, он бы за любую причину уцепился.

– И что Навь… помогло?

– Разве ж ее накормишь? Как травинки в брюхе коровы сгинули. Она и не заметила.

– Навь тоже чую, как будто покою ей что-то не дает… Ты сама давно ела-то? А, Марен? Ты проходи, вот садись на торфяник, я его только вчера натаскала.

Марена села на слой сырого дерна, который мягко промялся под ней, и не поняла, то ли ей хорошо, то ли мерзко.

– Может, супчика? Из грибочков и головастиков. Только что сварила, еще горячий.

– Спасибо, не голодна.

– Может, компотику наваристого? Он у меня из гнильцы пещерной, запах такой, что аж слюнки бегут.

– Только что попила, – вежливо улыбнулась Марена. – В следующий раз попробую.

– Вижу, что-то темное к тебе присосалось. Чую, хладом дышит, идет по пятам. Что это?

– Кощей.

– О… срань болотная, как эта пиявка к тебе присосалась? Может, травами какими его извести?

Марена аж подпрыгнула.

«А вдруг? Травануть его, да и свободна!»

– А что есть у тебя?

– О! У меня чего только нет! Погоди! – кикимора ринулась за спину Марены, к какому-то грязному мешку, и стала вынимать глиняные сосудики – один за другим. – Вот это… и борова уложит, все соки жабьи я сюда выжала, самой ядовитой, от нее кто угодно дубу даст. Одной капли хватит! А вот это и бессмертного жизни лишит, тут черная гниль с самой Нави, я лично туда ползала. Не в саму Навь, конечно, а с краешка…

– А тебе зачем?

– Вот после того, как вас в раскол скинули, так и решила, что мне нужно. Вдруг придет за мной. Я-то там целый год жила, мальчишки меня жабами подкармливали, – кикимора тяжело вздохнула, – а я им рыбки в туесок накидаю. А они мне: «Спасибо, страшилда, мы еще придем».

Марена опустила голову на руки и молча уставилась на огонь. Помолчала. Думала. Ничего хорошего эта затея не сулила, но что поделать?

– Давай мне для бессмертного, если не жалко.

Озёрка тут же протянула ей глиняный сосудик, заткнутый разбухшей деревяшкой. Но спохватилась, и ее азарт поугас.

– Ты только смотри… Все не так просто с этими бессмертными. На их плечах равновесие жизни. Убьешь его – и может что-то плохое случиться, такое, что и тысячи лет не хватит оправиться. Вон после того, как твоя тезка сгибла, так Навь совсем обезумела, уже сколько территории пожрала…

– А что, Марена ей управляла?

– Этого не знаю. С Кощеем Марена вышла из Нави, женой его была, говорят, – это я знаю, – и назад уже не вернулась. Да и он остался. С тех пор Навь только расползается. А Кощей уже сколько крови пролил, убивец, душегуб проклятый. Но ты не торопись его изводить. Узнай, в чем его роль и в чем его сила, да почему его ни одна стрела не берет. Потому что страшное может случиться.

– Что случится?

– Вот этого не знаю. Но он единственный остался из тех, кто покинул Навь и знает, что там внизу… никто там кроме него не был, а он был. Прибери этот бутылек для особого случая, если уж поймешь, что совсем невыносимо стало, дай ему. Авось и пронесет нас. И мир не сгинет вместе с ним.

Марена губу прикусила от раздражения. Слова Озёрки ее совсем запутали, но яд она взяла и положила в кармашек сарафана.

– Я к тебе же не за ядом, – опомнилась Марена, – гриб мне туманный нужен или ясная трава, хочу войти за изнанку мира, к духам поближе.

– Это зачем тебе такое?

– Нужно спасти одного человека, – Марена вздохнула. – Надеюсь, будет в том какой-то толк. Одна я там… понимаешь, в этих огромных хоромах, нужен мне кто-то, на кого опереться можно.

Кикимора залезла куда-то под глиняный навес, долго копалась, один зад торчал, пока наконец-то не выбралась с самой разной травой и грибами в охапке:

– Бери любую. Но от красной тебя совсем не унесет, так что осторожнее.

– А все можно?

Кикимора помялась, но кивнула:

– Я еще насобираю.

Марена не мешкала – пока дают, – набузовала полные карманы плаща, еще во внутренний положила и собралась было прощаться, пока ее пропажу не заметил Ярослав, еще чего, поиски начнет.

– Я тебя провожу, – вызвалась кикимора, – да заодно наловлю себе улиток на вечер.

Так они и выбрались вместе, между делом продолжая разговаривать, вспоминать Веску, грустить и улыбаться воспоминаниям. Так кикимора проводила Марену до распутья, в шагах двадцати от болот, они еще постояли немного, не в силах попрощаться.

Неожиданно Озёрка подняла уши и принюхалась.

– Едет кто-то…

– Уходи давай! – забеспокоилась Марена, но было поздно.

Всадники возникли из какой-то низины, точно призраки, мгновенно отрезали путь к лесу.

– Князь тебя потерял, Весена, дочь Ратибора, – показал в густой бороде желтые зубы Малюта.

Марена выхватила нож, закрыла собой Озёрку и стала пятиться к спасительной трясине, шепча:

– Беги-беги, глупая.

– Вот еще! – разозлилась кикимора. – Я тебя не брошу! Какие гуси важные. Головы им пооткусываю.

– Они мне ничего не сделают. Побоятся. Уходи!

– Что это у тебя за спиной?

Щеки и руки Марены похолодели. Тело бросило в мелкую дрожь. Эти звери растерзают ее знакомую, а потом и ее саму растерзают, ведь люди не водятся с болотными тварями, только ведьмы.

«Будь я ведьмой, навела бы морок, наслала туман или же приказала их глазам лопнуть и вытечь белой жижей. Но нет, стою беспомощная, как курица, под взмахами их плеток, и отступаю к болоту».

– Кого ты прячешь? – повторил свой вопрос Малюта.

Ответить Марена уже не успела.

Треххвостая плеть щелкнула, обвилась вокруг ноги Озёрки и дернула. Она упала с глухим стуком, и кмет за ногу выволок Озёрку из-за спины Марены. Сначала они испугались. Охнули и отпрянули. Она лежала на траве, колыхалась, как водянистый пузырь, пытаясь встать. А потом им стало интересно и весело.

– Что это за тварь? – захохотал Малюта. – Только ведьма с подобной нечистью будет якшаться!

– Она никого не тронет! – закричала Марена. – Даже не смей к ней прикасаться!

– Кто ты такая, женщина, что смеешь повышать на меня голос!.. Эй, Сюрюк, руби башку нечисти! Такой добычи у нас еще не бывало!

– Нет! – крикнула Марена, бросилась было на помощь.

Малюта вскинул плеть. Свист. Удавка поймала ее шею в кольцо. Марена вздохнуть не могла, не то что вырваться.

– Не дергайся, а то сдохнешь!

Сюрюк уже скакал к Озёрке, примериваясь саблей. Она извернулась и плюнула ему в лицо какой-то бурой жижей. Лошадь мгновенно споткнулась, и всадник рухнул с лошади в траву, как топор.

Заорал, заголосил, тщетно пытаясь протереть глаза.

Озёрка веером раскрыла когти, выудила из-под лопуховой юбки толстый хвост с шипами. Показала клыки. Закрутилась на месте, грозно притопывая и недобро скалясь.

– Какая же страшная тварь! Убейте ее! – не унимался Малюта, уже и сам подбираясь поближе. – Говорун!

– Не трогайте! – закричала Марена, пытаясь распутать тонкие нити плетки. Но Малюта потянул, хоть и не сильно, и плеть врезалась ей в шею.

Говорун спрыгнул с лошади, держа саблю наготове.

– Не трогай! – снова закричала Марена. – Она никому ничего плохого не сделала! Если тронешь, я пожалуюсь Кощею, и он вас…

– Что? – засмеялся Малюта. – Ты хоть с мужиком определись сначала. Сдается мне, такая ветреная шлюха ни одному из них не нужна!

Малюта снова дернул плеть. Марена неестественно вскинула голову, ахнула и рухнула без чувств.

– Эй! Ты что! Я же чуть-чуть… Сдохла, что ли? – голос Малюты упал до шепота. – Проклятая баба! В могилу меня решила забрать!

Он спрыгнул с лошади.

Марена лежала бездвижная, податливая, как тряпочка. Даже движением ресниц не выдала себя, когда он дрожащими руками ее распутывал. Когда последний извив соскользнул с ее шеи, она вонзила ему в сапог нож.

Малюта заорал дурным голосом. Марена мгновенно вскочила, отпрыгнула. Тут Говорун забыл об Озёрке и бросился на Марену, замахнувшись для удара. Но кикимора о нем не забыла.

Прыжок – и она вскочила ему на плечи. Острые когти врезались в его грудь, как ножи. Пробороздила по шее и лицу. Поднялся страшный вой. Озёрка в немом ужасе заглянула в окровавленное человеческое лицо, но быстро очнулась.

Спрыгнула к Марене.

Они взялись за руки и вместе зашли в черные воды болота по самую грудь – одна с окровавленным ножом, другая с окровавленными когтями.

«Это конец,– промелькнуло у Марены в голове. —В этот раз мне не выбраться из этой передряги. Я ранила карателя!»

– Уплывай! – крикнула Марена.

Озёрка насупилась, зло посмотрела на нападавших, сжимая ее руку.

И вдруг раздался свист.

Малюта стоял, опустив лук, и тяжело дышал. Рот его был страшно перекошен, борода вымокла от слюны, что текла, как у бешеной собаки. Он сплюнул в траву. Лицо его, налитое кровью, просветлело. Он широко улыбнулся, глядя перед собой.

Марена почувствовала, как пальцы Озёрки разжались и ладонь выскользнула из рук.

Марена оглянулась.

Там, где только что стояла Озёрка, мягко качнулась вода. Кровь сначала расцвела маленьким пятнышком, а потом растеклась по поверхности буро-красным цветком.

– Нет… Нет!

Марена нырнула в бурую воду, руками ощупывая склизкое дно. Руки и ноги запутались в тонкой, густой ряске. В рот попала затхлая вода с кровью. Чуть левее было топко.

Если Озёрка туда упала…

Нет!

Ничего не было видно, лишь бешено колотился пульс под горлом. Марена вынырнула, чтобы набрать воздуха, и снова нырнула. Опять тыкалась в темноте, слепая от тины, слез и гнева.

Снова вынырнула набрать воздуха, стуча зубами, мокрая и бледная, как привидение.

– Ну ты заканчивай там! – крикнул Малюта. – Вылазь из болота, пока не утопла. К Ярославу поедешь, объяснять, как с болотной тварью тут кувыркалась и предавалась разврату.

Марену затрясло от злости.

Она еще никогда не была так зла!

Зло обожгло ее внутренности, как яд. Во рту стало горько и сладко от крови.

Она опустила руки в воду. Сердце билось так, что глушило мысли. Смерть холодом обжигала кончики ее пальцев, и Марена потянулась к ней.

И смерть ответила.

Смерть стала светленьким, что обещал на ней жениться, когда вырастет. Стала глупым рыженьким с конопушками. Стала женой торговца, что звала ее за стол. Стала дочерью торговца, чья жизнь не должна была закончиться так гнусно. Стала девицами и парнями, имен которых она не помнила, но помнила их лица… стала Весью, ее единственным домом, стала Озёркой, всем тем, что от нее осталось… и Марена закричала.

Крик ее обратился в ярость. В ветер, в силу, что подняла грязную воду и выбросила на берег с такой силой, что стряхнула желтую и красную листву с деревьев, переломала ветки и кустарники и разметала кметов, как деревянных солдатиков.

А потом все стихло…

– Весена! – раздался крик Ярослава. – Весена!

Малюта лежал на земле, белый от ужаса, губы его дрожали, смотрел на черноволосую, бледную как смерть женщину с горящими навью глазами.

– Тш-ш! – Марена приложила палец к губам, глаза ее медленно угасали.

Малюта нервно кивнул.

Марена вышла из болота, пошатываясь от слабости. Мокрый сарафан облепил ее тело. Прозрачная, почти голая. На шее горел след от плети. В таком виде ее и застал Ярослав посреди лежащих на земле всадников.

– Весена… – удивленно произнес он и успел в самый последний момент поймать ее, прежде чем она потеряла сознание.