Текст книги "Марена и Кощей (СИ)"

Автор книги: AlanaDargo

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

– И какой же смерти достойна ты?

– Я достойна жизни.

Он вскинул угольные брови и низко склонился с крупа коня. Ближе не бывает!

Марена стиснула кулаки.

– Только я здесь решаю, кто достоин жизни, а кто – смерти.

Она взвилась с земли, как дикая кошка – грациозная и стремительная, ухватила его за ворот плаща грязными руками.

Вгрызлась зубами в шею.

Кожа его – ледяная и соленая. Сам он высок и костляв, и неимоверно тяжел – из-за костей или доспеха, – и пахнет стужей. Она повисла на нем, маленьким камушком утягивая к земле.

Возмущение и ярость зажглись в черных глазах, он поддался и наполовину сполз с коня, но не упал.

Ухватил за волосы.

Марена наконец-то осознала, что она не собака и порвать кому-то шею намного сложнее, чем казалось. Но кажется, кусок кожи она все же откусила.

Кощей оторвал ее от себя и коснулся рукой рваной раны на шее. Кровь лилась рекой. Человек уже корчился бы от боли, задыхался, умирал, а этот лишь удивленно смотрел на свою обидчицу.

А потом больно запрокинул ее голову, так что напряглись мышцы шеи. Марена всем весом упала на его руку.

– Сумасшедшая! – ужаснулся Опар. – Ты на кого руку подняла? На самого советника царя! На самого Кощея! На бессмертного!

Кощей склонился ниже, раздув узкие ноздри. Грязь и кровь пачкали его алебастровую кожу. Марена никогда не встречала такой уродливой красоты. Она плюнула ему в лицо – его же плотью и кровью.

– Свой выбор ты сделала. Будешь умирать, как жалкое существо, – сказал он глухим, свистящим шепотом. – Опар, привяжи ее к хвосту моего коня! И пусть тащится по земле, если не может идти ногами.

***

Пятушка приплясывал от нетерпения, затягивая узел на руках Марены, и пел:

– Как девицу приласкаю, ее кости разбросаю. Кости буду собирать, чтобы милую собрать. Руки – волки утащили, хорошо, что ноги есть. Ничего не помешает мне опять любить ее.

Бородач загоготал, хлопая себя по бедру, так что борода подпрыгивала. Кощей презрительно скривил губы. На его шею ратники уже наложили повязку, промыв водой да прижгли каленым на огне ножом.

– Ты скоро, придурок?

– Все готово, ваше темнейшество. – Пятушка низко поклонился. – Это самые прекрасные на свете узлы…

Кощей снова неодобрительно скривил губы.

– Это самые никчемные на свете узлы, – поправился Пятушка, – но, уверяю вас, ваше мрачнейшество, они всё выдержат! Вы еще на них эту бестию повесите!

Марена будто их не слышала. И не понимала, что происходит.

«Если его кровь такая же красная, как у людей, значит, его можно убить?»– думала она.

Живое ли существо Кощей? Дышал ли он, когда склонился над ней? Билось ли его сердце?

Не помнила. Не слышала.

Кощей дернул поводья, и конь пошел. Веревка зазмеилась по траве и потянула Марену. Ей пришлось передвигать ноги. Весчане отводили глаза, понимая, какой ужасной будет смерть ведьмы.

«Зачем я навлекла на себя его гнев? Зачем накликала такую страшную участь?»– очнулась Марена.

Конь двигался, как льдина в темных водах, все ближе и ближе подбираясь к ускоряющемуся течению.

Босые ноги путались и заплетались в траве, мышцы горели.

Сначала получалось идти и не падать.

А потом нет…

Падала, вставала и шла, но конь двигался еще быстрее.

И тогда Марена побежала. Далеко позади оставались весчане.

Все было ради нее: этот быстрый и ускоряющийся бег, эти черные волосы, космами разметавшиеся по ветру, и его спина, вылитая из стали.

Зачем она огрызалась? Еще не поздно молить о пощаде?

– Но! – бросил Кощей.

Марена снова упала. И больше не смогла встать.

Земля пахла осенью, твердая и грязная одновременно. Грубая, потрескавшаяся, изрытая копытами лошадей и колесами телег.

Трава обожгла лицо, как пламя, когда Марена поехала по медленно раскаляющейся почве.

Все быстрее и быстрее.

Рубаха задралась, колени и живот вспыхнули огнем, а потом – пожарищем.

Марена вскрикнула, ударившись плечом о корягу. Руки ее завернуло так, что Марена завизжала. Хрустнуло запястье, и на мгновение сознание кануло в спасительную темноту. А потом пробудилась, чтобы тут же обжечься болью.

Хрустнуло колено, хрустнуло бедро. Какая-то коряга снова ударила, теперь в лицо, и рассекла лоб и щеку. Глаза и ноздри заливало кровью.

Нечем было дышать.

Марена уже охрипла от крика.

Мир летел – леса, поля, горы и небо. Мир переворачивался вверх дном, а боль преследовала ее, как дикое животное, и отрывала от тела по кусочку.

Боль выросла на ее пути очередной острой веткой. С душераздирающим воплем воткнулась в тело, как нож, и, кажется, застряла где-то внутри – острая боль раздирала внутренности при каждом столкновении с землей.

Ее тело горело. Пылало от чудовищной боли.

Трава полосовала кожу, как тысяча лезвий.

Почему она еще не умерла?

Земля уже слизала с нее одежду и кожу. Она мясом вспахивала землю. Голая. Красная от крови. Одна сплошная рана подлетала на кочках, билась о коряги – и уже умерла, но все еще чувствовала…

Ослепляющие вспышки боли.

Корни.

Ветки.

Камни.

Траву.

Свои ребра, что проткнули легкие, и она хрипела сквозь полный рот крови.

А потом всё остановилось. Замерло небо над ней, и легкий ветерок коснулся ее полыхающей кожи, слезящихся глаз.

Прошла вечность, когда кто-то – кажется, горбун – перерезал веревки. К кистям рук прилили жар и боль, но Марена не смогла ни закричать, ни подняться, только захрипела.

Все ее тело – одна сплошная кровоточащая рана. Где-то до мяса, где-то до кости. Из живота торчат ветки, что пронзили ее насквозь.

После такого не выживают.

Бородач поджал губы, глядя на то, во что превратилась эта дерзкая чужачка, и тяжко вздохнул. Кощей спрыгнул на землю и склонился над ней.

Марена вздохнула, почувствовала, как рот наполняется кровью, выплеснула ее на подбородок вместе с сухим кашлем и улыбнулась через боль.

– Ты любопытная находка, ведьма, – сказал Кощей. – К несчастью, уже мертвая.

Он вытер слезу с ее щеки, и только в этот момент она поняла, что плачет. И не хочет умирать.

– Я вернусь за тобой, – едва слышно пообещала Марена, хоть и сама в это не верила. – Вернусь и убью.

Он слегка склонил голову набок и кивнул, с брезгливостью вытер руку о поданную ему горбуном ветошь и бросил грязную тряпку на живот Марене.

– Буду ждать. – Он поднялся, кивнул своим ратникам: – Отдайте ее пустоте. Может, хоть на пару глотков там осталось.

***

Даже в полусьеденной рыбе, что торчит из медвежьей пасти, еще теплится надежда на спасение.

Маленькая, глупая, но теплится.

Когда Марену толкнули, она попыталась ухватиться за сапог. Сапог пнул по пальцам, и она полетела вниз.

Сначала была темнота и холод. Она кувыркалась, билась о скользкие камни, как та самая рыбешка, пока не шлепнулась во что-то мягкое, студенистое. Оно колыхнулось под ней, приняло, обняло.

Где-то здесь она уже должна была умереть.

Но жила.

Лежала в странной позе – руки раскинуты, голова свернута набок, будто глиняную куклу сбросили с лавки. Над головой – черная пустота. Вокруг – та же пустота. Только тени плавали в ней, как старые рваные тряпки, что замочили в корыте отстирываться.

Они уже пировали. Там, чуть поодаль, чавкали, возились, пожирали того, кто упал раньше.

Марена зашарила рукой по скользкому, холодному, липкому. Пальцы наткнулись на ладонь. Сухая, грубая, маленькая. Женская? Детская? Она переплела свои пальцы с чужими.

И чужие пальцы сдавили ее с нечеловеческой силой.

Дрожь перетекала от них к Марене, как вода по камням. Человек дрожал, обвитый тенями, – кусок мяса, брошенный малькам в пруд. Она чувствовала чужой страх, чужую жизнь, что уходила из тела.

Рука начала таять, усыхать прямо в ее ладони.

Человек захрипел. Мальчик. По голосу – мальчик.

Он дернулся в последний раз – и кожа сошла с его руки, как варежка, осталась у Марены в кулаке.

Она сжала пальцы. Кожа растерлась в пепел.

Марена закрыла глаза и попыталась выдохнуть тяжесть из груди. Не получилось. В легкие хлынула ледяная горечь, обожгла, но не дала воздуха.

Это место не для живых.

Но почему она еще жива?

Тени кружили рядом, задевали ее, обжигали холодом. Но не трогали.

Марена лежала неподвижно. Сверху всё падали и падали тела. Тени накидывались на них, опутывали, присасывались.

А потом стало тихо.

Сколько времени прошло? Мгновение? Седмица? Век?

И смерть пришла – не палачом, а спасением.

Она окутала ее в грязную, пахнущую тленом парчу, стягивая остатки с мертвых тел, чтобы завернуть Марену, как в кокон.

Марена вбирала в себя гниль, как мох вбирает болотную воду.

Смерть вползала в ее кости, в вены, в сердце, в легкие.

Она должна была умереть.

Но вместо этого – оживала.

ГЛАВА 3. ПОГОНЯ

Последнее время Опару необычайно везло.

Еще не минуло и двух весен, как батюшка пристроил его ратником к самому государю. А уж мечом Опар махал отменно – да так, что самые умелые мечники лишались кистей и пальцев рук. Там его заприметил советник царя и назначил десятником. И вот он уже сватается к пригожей дочке столичного купца Матфея, Вешане, и конечно же очень скоро обзаведется наследником.

Вот только сегодня день не заладился.

Сначала он встретил эту строптивую дуру, что крыла его оскорблениями, как сапожник. А потом ее бросили в раскол. Когда все ратники вдоволь потешались над селянками, сожаление не покидало Опара. Он не чувствовал удовлетворения, даже когда слез уже со второй унылой девицы. Словно голодный пес, у которого из пасти вырвали шмат жирного мяса – вот полакал он молока с блюдца, но запах мяса всё еще сводил его с ума.

Кощей слишком крут норовом, не мог подождать? Когда еще им такая красотка повстречается?

А косы эти сверкающие, мягкие, шелковые…

То-то Кощей и сам в них вцепился!

А руки?

Таких белых, тонких пальцев ни у одной бабы не увидишь! Ноги стройные, словно нарисованные. Сама вся будто из меда сделана, а губы были, как дикие ягоды…

Что ему, Кощею? Он вкуса баб не различает. Эту белобрысую уже в овраг кинул, и лучину с ним не побыла. Уже дохлая. И что он там с ними делает? Даже стонов и криков не слышно.

Может, и не трахает их вовсе? А жрёт? Выпивает, как квас из кружки?

Опара передернуло от осознания, какая жуткая, нечеловечья тварь этот советник.

Найдя самую пушистую березу, он развязал тесемки штанов и пустил тонкую, сверкающую в лунном свете, струю. Насвистывая, прислушивался к треску костра, как вдруг за спиной раздался шорох.

Чтобы за спиной ни происходило, а встречать свою судьбу надо в штанах!

Опар резко натянул штаны – по бедру растеклось теплое пятно – выругался, нащупал кинжал на поясе.

Повернулся.

Остолбенел.

Из раскола, прямо из объятий нави, поднимался чей-то силуэт.

Река темных волос, нагая от макушки до пят.

Баба! Голая, летающая баба!

Ее вытянутые ступни, точно она стояла на носочках, касались воздуха, а тело, изогнутое в талии, грудью смотрело в небо. И вот она поднималась, словно неживая, раскинув руки, откинув голову назад, будто лежала на чьей-то невидимой ладони, а потом медленно выпрямилась, будто кто-то потянул за веревочку.

Она держалась над расколом, парила, пока не взлетела выше края обрыва и босой ногой не коснулась земли.

Глаза ее открылись и вспыхнули.

Опар вскрикнул и выхватил кинжал, а потом узнал ее…

Ведьма!

Ей-богу, ведьма!

Она шагнула босыми ногами по траве, луна подсвечивала изгибы ее обнаженного тела, глаза светились призрачной синевой нави, пока она шла к Опару.

– Выбралась, – раздался недалеко сухой шепот Кощея.

Опар вздрогнул. Он не услышал, когда этот бессмертный хрен подошел.

Кощей стоял у края обрыва, скрестив на груди руки, точно ждал её, и выглядел приятно удивленным.

Его и Опара разделяла только яма, полная клубящейся мглы.

– Опар, приведи её ко мне.

– Я? – ужаснулся десятник. – Живой?

– Если будет сопротивляться, можешь отрубить ей ноги. Хотя постой… Не будем портить такое прекрасное тело. Достаточно снять шкурку с пятки. С освежеванной пяткой она не убежит.

Тем временем Марена подняла руку – Опара точно скрутило невидимыми силками, и со страшной силой потащило к ней, как пса на веревке. Он задрожал и побелел от страха, покорно переставляя ноги – и вдруг ведьма странно пошатнулась.

Путы мгновенно отпустили его.

Опар застыл, тяжело дыша, а Марена запустила пальцы в волосы и мутным, невидящим взглядом обвела поляну.

И увидела его…

Кощей изогнул бледные губы в улыбке, не сводя с нее темных, как проталины, глаз.

– Я в восхищении! – прошептал он. – Поймай мне ее, Опар. Живо!

Марена была слаба, как выжатая тряпка. Руки и ноги не слушаются. Ей едва хватило сил оглянуться, все вокруг танцевало в мутной дымке: лысая земля, источающая едкий пар, где-то вдали деревья, пики шатров, горы у горизонта.

Перед глазами замельтешила темная фигура, которая превратилась в бегущего на нее бородача.

Марена отшатнулась, заскользила босыми ногами и упала голым задом в грязь.

Что происходит?

Неужели она…

Жива?

Мертва?

Как это случилось? Еще мгновение назад она умирала, и вот лежит на земле, и этот бородатый боров бежит ее... убивать!?

Ратник взревел, занося палку над ее головой, словно хотел огреть по голове, как дубинкой, но Марена успела откатиться. Палка с чавкающим звуком воткнулась в землю.

– Да как ты выбралась оттуда?! Что ты такое? – крикнул он, выдергивая ее.

Тут же пятерня клещами вцепилась Марене в волосы, пытаясь отодрать ее от земли.

– А ну вставай, сука!

Не получишь! Не возьмешь! Больше не позволю! Никому!

Марена пальцами нашарила на земле что-то колкое, вытянутое и тонкое.

Не глядя, куда – ударила.

Ратник рухнул навзничь. Из его глаза торчала длинная ветка, глубоко посаженная в глазницу. Он потянулся к ветке, и Марена схватилась за нее с другой стороны. Опар больно сдавил ее запястье – кости затрещали. Зарычал, как зверь. Марена закричала и надавила на ветку сильнее, погружая ее в теплую, податливую мякоть. Кровь перелилась через край глазницы, заливая щеку. Открытый рот Опара уже не закрылся, белые, крепкие зубы блестели сквозь усы, запачканные кровью, а пальцы на запястье медленно ослабли.

Марена посмотрела туда, откуда за ней следили темные глаза.

Кощей раскинул руки, точно ждал, что она бросится ему в объятия, и тонкая улыбка застыла на его губах.

Словно говорил: «Вот он я, иди и возьми».

– Чтоб ты провалился! – крикнула она, вскакивая.

Он запрокинул голову и захохотал – хрипло, каркающе, точно ворон на ветке.

– Думаешь, что сможешь убежать от меня? – крикнул ей в спину Кощей.

Марена, шатаясь, бросилась прочь, не разбирая дороги. На ходу вытирала липкие, дрожащие руки о голые бедра.

Черные глаза провожали ее, горя хищным, затаенным азартом.

Она вылетела прямо в свет костра. Ратники, сидевшие на спиленных бревнах и потягивающие что-то из щербатых кружек, уставились на нее. Она – на них. Глаза их полезли на лоб, мокрые от медовухи губы приоткрылись от изумления.

– Вся в крови и голая… – прошептал кто-то. – Баба голая посреди пустых земель. Вот чудо-то. Сама пришла – и раздевать не надо.

Искры костра плясали на металлических пряжках их поясов. Сердце грохотало в ушах так, что Марена, казалось, сейчас оглохнет от собственного ужаса. Кто-то попытался встать, и она, не помня себя, выхватила из костра пылающую ветку.

– Не подходи! – заорала она, размахивая ею, как факелом.

Искры жалили ей руки и лицо. Она пятилась, ветка раскалилась и обжигала пальцы. Дым ел ноздри и глаза.

Ратники смотрели на нее уже не с возмущением, а с удивлением. Они начали подниматься и хвататься за оружие, несмотря на ее крики и вопли.

– Кажется, сама судьба послала нам подарок, – усмехнулся один, обнажая кривой нож.

Надо бежать!

И Марена побежала. Не понимая куда. Не понимая зачем. Прочь. Лишь бы подальше от этого проклятого места, как можно дальше!

Она бежала, вцепившись в обугленную ветку, которая все еще плевалась в лицо горячими искрами.

Навь открывала голодные рты ям под ногами, в воздух поднимались едкие испарения. Глаза ело черной горечью. Голые кости втыкались в ноги, разлетались на куски серой пылью гнилые черепа.

Тени преследователей метались по земле, воздух наполнился шумом – точно сотни крыльев били за спиной. Стена погони двигалась по пятам, а впереди всех летел Кощей на вороном скакуне.

Марена бежала и спотыкалась, сердце колотилось так, что дышать было нечем.

Черные, выжженные навью земли закончились внезапно, и живая земля встретила ее жуткими колдобинами и сухой травой.

Она запнулась, упала и покатилась по склону, больно ударяясь ребрами, локтями, спиной. Она падала и падала – земля и небо бешено вращались перед глазами, пока все резко не остановилось. Марена вскочила в сухой траве, не чувствуя боли, судорожно сжимая в руке обгоревшую ветку.

Зачем она в нее вцепилась?

Шум надвигался, нарастал, точно море выходило из берегов.

Марена оглянулась. Времени думать у нее не было, она сунула уже потухшую, но раскаленную ветку в сухую траву.

И побежала.

За спиной раздался треск.

Что-то плюнуло ей в спину раскаленной иглой.

Марена бежала.

Огонь оказался быстрее. Он распускался алыми лепестками, превращаясь в огромный, чадящий цветок. Спину лизал жар, волосы на затылке затрещали. Крики преследователей – ругань, брань, проклятия в ее адрес – смешались с ревом пламени. Ее спина и грудь, липкие от засохшей крови, покрылись едким потом.

Воздух стал горьким и едким.

За спиной кричало мужичье, бранило ее так, что у любой девицы завянут уши.

– Эта трава ядовита! – донеслось из-за спины.

Марена зажала рот и нос рукой, продолжая бежать.

Голова противно закружилась, во рту появился привкус горечи, ноги стали ватными и тяжелыми.

Она вылетела на тропу и замерла.

Прямо на нее стремительно неслась повозка, запряженная лошадью. Раздалась отборная брань извозчика, женщина на облучке что-то крикнула, и лошадь взвилась на дыбы, застыв в последнее мгновение перед тем, как растоптать Марену. Серые, тугие бока ходили ходуном, из горячих ноздрей вырывался пар, а на повозке сидел почерневший от загара мужик с перекошенным от изумления ртом. Руки его так и застыли с натянутыми поводьями.

– Здрав будь, дева… – выдохнул он, хлопая глазами. – Ты чего это бегаешь тут? Голая, вся в крови…

Марена хотела ответить ему, но во рту пересохло так, что она просто хрипло каркнула что-то и рухнула от слабости на колени, точно их подрубили мечом, прямо на землю. И поняла, что сил встать у нее больше нет.

ГЛАВА 4. ВСТРЕЧИ

С повозки спрыгнул не то молодой парень, не то девушка.

Одетый так чудно, что хоть пугалом в огород ставь!

На глазу повязка, да волосы всклокочены так, будто гребнем против шерсти драли. На плечах – нечто, напоминающее мешок из-под зерна.

Незнакомец щербато улыбнулся, торопливо поднял Марену с земли и затараторил тонким голосом:

– Скорее, скорее, скорее!

«Ох, да это девушка! Вот уж природа обидела, так обидела».

Марена еле переставляла ноги, но шла. Боязно было даже глянуть вдаль. И всё же она пересилила себя и едва не вскрикнула.

Чёрный силуэт Кощея на коне стоял посреди поля.

Зловещий, пугающий…

Пламя уже взвилось выше его головы. Огненно-красное море разлилось по полю, подбрасывая ввысь жёлтые и чёрные всполохи, густой и едкий дым застилал небо. Он надвигался, плыл, пах едкой гарью. Жар чувствовался даже здесь.

А Кощей стоял посреди этого моря – цел и невредим!

Огонь ему не страшен! Но почему он её больше не преследует? Ждёт? Едва ли его остановит пламя, а значит, времени немного. Возможно, его нет совсем.

Извозчик старательно отводил взгляд от голой женщины. Странная незнакомка что-то лопотала, пока усаживала Марену в повозку под откидной навес. Внутри сидела старуха в истлевшей шали. Одежды её были рыхлые и неопрятные, зато на руках – золотые обручи. Длинноносая, седовласая, как старая ворона под дождём.

Пока Марена садилась, Кощей не двигался, только наблюдал.

Сложив морщинистые руки на коленях, старуха с интересом приглядывалась то к Марене, то к Кощею. Глаза у неё были настолько светлыми, что казались прозрачными, ледяными.

Старуха кивнула. Её помощница похлопала кучера по спине, и повозка покатилась. Потянулись деревья вдоль тропы, глубокие овраги, длинная линия гор у горизонта.

«Быстрее, быстрее, быстрее! Что ж так медленно!»

Марена до боли в пальцах сжала борт телеги. Сердце стучало в висках.

– Бежишь от бессмертного? – спокойно спросила старуха.

Марена хотела ответить, но в горле першило, и она закашлялась. Одноглазая помощница дала ей бурдюк, снова щербато улыбнувшись. Марена жадно присосалась к горлышку. Ледяная вода холодом заломила зубы, мягко легла на язык, размочила пересохшее горло и холодком упала куда-то в пустой желудок.

Голова кружилась, дышать от страха по-прежнему было нечем, но мысли прояснились настолько, что пришло страшное осознание случившегося.

«Умерла и воскресла! Я – не человек? А кто? А дальше-то куда? Куда мне бежать? И убегу ли я?»

Она заглянула за повозку и увидела, как Кощей раскинул руки, точно позволяя огню пожирать его заживо. Но в этих жарких объятьях он не сгорал. Пламя вокруг него гасло, а стволы стройных берёз уже заслоняли его своими пожелтевшими шапками.

Конь неторопливо тащил повозку, размеренно постукивая по укатанной телегами дороге.

– Он сейчас погонится! Быстрее! – не выдержала Марена.

– Ах, моя ты хорошая, – старуха погладила её по руке и приторно-ласково улыбнулась. – Не бойся.

Она дала Марене шаль:

– На, вот, прикрой стыдобу.

– Не бойся, прикройся, прикройся! – повторила одноглазая, как скороговорку.

– Кто вы? – насторожилась Марена, набросив шаль на плечи. Стыдобы было куда больше, и едва ли это что-то прикрыло.

Она вдруг с ужасом осознала, что ни одна, ни другая не испугались Кощея.

– Старуха да дочь. Едем далеко-далеко, куда глаза глядят, туда и едем. А если помощь наша кому нужна, то мы услышим и поможем, – ответила старуха. – Большего тебе знать не нужно. Да и узнаешь – куда это девать будешь?

– Приложу к своему спокойствию.

– Тут тебе всяко безопаснее, чем там, – старуха кивнула на дорогу. – От Кощея бежала, вижу. Хотел чего?

«Сами отвечать не хотят, зато спрашивают!»

Старуха чуть изогнула мятый рот и приподняла бровь.

– Убить, очевидно, – ответила Марена.

– Кому очевидно? – старуха вздёрнула бровь. – Такая красивая – и убить хотел? А может, жениться, а? Ну, не делай глаза такие страшные… Жизнь меня пугала, да не запугала. Говорят, он на красоту падкий, а вот сам только гадкий. А куда бежала?

– Не знаю…

«Хоть бы Кощей не погнался за повозкой! Почему они так спокойны!»

«А ведь это я мстить ему собиралась! Хоть бы от страха сейчас не помереть… Сердце-то как колотится! Как бешеное!»

– Зачем ты мне помогла? – удивилась Марена. – Разве не боишься? Он и тебя убьёт.

– Ещё как убьёт! Растерзает тебя, сиротинку, – пробормотала девица, заламывая пальцы.

– Не обращай внимание, моя дочка – дурочка, с детства такой уродилась.

– Дурочка, дурочка, дурочка, – повторила девушка, снова щербато улыбнувшись.

– А за нас не переживай, милая… Пока он на дорогу выберется, мы уже и с пути свернём, а как с пути свернём, так и с памяти его уйдём.

Марена натянуто улыбнулась, понимая, что старуха над ней либо потешается, либо это не старуха вовсе, а чёрт знает кто.

– Однако ты не похожа на здешних женщин… Бледная, как из-под земли выпрыгнула. А с глазами такими лиха хлебнёшь. Ой, не любят навийцы белоглазых.

– Я не белоглазая, – нервно ответила Марена.

– На меня смотри. Вот такие у тебя глаза, если зеркала нет…

Марена заглянула в пустые и прозрачные глаза старухи, холодные, льдисто-синие. Голова потяжелела, а на душу обрушилось ледяное спокойствие – такое страшное, что Марена хотела было расплакаться, да слёз не было. Только глухое безразличие.

– Меня все ведьмой называют, – ответила она.

– Это хорошо, значит, бояться, – старуха коснулась щеки Марены и прошептала: – А теперь спи. Долгий тебя путь ждёт. Только постарайся не встречаться больше со мной. Не всегда я такая добрая. Но если он зло рядом творит, должна я сделать что-то хорошее. Однако не всегда он рядом.

Глаза Марены закрылись сами. Она почувствовала, как проваливается в темноту, и сон ласково повёл её за собой, расслабляя тело.

***

Марена потерла глаза и сладко зевнула.

Хорошо, что утро наступило. Хорошо, что сон закончился. От такого сна можно и со страху помереть.

С вечера должны были дойти травы, что повесила в котелке над остывающими углями – надо бы посмотреть, что там с ними, как бы не перекипели. А то толку от них никакого не будет. Да и на ледник заглянуть, где на уступочке оставила горшок с вчерашними щами, чтобы не прокисло.

Может, ничего еще? Так лень готовить…

И птицу последнюю доела. Попросить старосту, чтобы тушки две… нет, две много, завоняет. С жадности, как в прошлый раз. Не съела, все болотным тварям повыкидывала. Лучше муки, да орехов побольше. Орехов обязательно надо попросить и ягоды – не обеднеет. Скоро зима, и неплохо было бы поставить варенье в погребок.

Отчего-то мысли о таких хлопотах были приятными, аж до слез.

Она открыла глаза и увидела хмурое небо, пушистые зеленые ветки ели и черные глазки-бусинки.

Зверек пошевелился.

Уснула, собирая травы, конечно же. Вот почему она здесь. А не потому, что…

Марена осторожно ощупала себя. Одета. Какой-то сарафан… да нет, даже платье, домотканое, серое, неброское, в таких послушницы храмов ходят – под старыми богами. Сама на земле. А под головой – та самая шаль.

«Неужели не сон?»

Марена запустила пальцы в волосы и простонала от нахлынувшего разочарования. Белка двинула усиками, ушками, разглядывая странную находку под деревом, и едва та пошевелилась, рыжая красавица бросилась наутек. Ветка качнулась, осыпав Марену дождем холодных брызг, окончательно пробуждая.

Марена резко села, осматривая себя. Никаких повреждений на теле, следов крови тоже нет. Вот только в волосах запеклась кровь, сбив их в жесткий колтун, да застряли сучки и ветки.

Она вспомнила, как летело над головой небо, как билось тело о землю, а кожа снималась лохмотьями, словно вареная шкура с птичьей ножки. Как лежала переломанной куклой на дне раскола, скованная холодом Нави, как думала, что умрет.

А потом…

Марена задрожала от ужаса.

Ничего в этом мире так не злило и не пугало людей и бессмертных, как Навь!

Навью называли рану земли, что разрубила ее пополам, от океана до гор. С каждым годом раскол все шире, а люди бегут все дальше: бросают дома, спасаются. Однажды ни людям, ни бессмертным, ни одной живой твари не останется места на этой земле. Ведь со всех уголков мира летят тревожные вести – жила умирает, истончается, а Навь лишь расширяет свои границы.

Ей поклонялись, ей молились, ей отдавали все самое лучшее, в честь нее нарекли царство, дочерей и реки, но ее голод был неутолим…

Если кто-то узнает, что она вошла в раскол и вышла из него живой!

Нет, об этом даже думать страшно.

Ее тут же схватят и бросят обратно, чтобы убедиться, что она снова выберется! А если выберется… Нет, нет! Ей никогда больше не жить свободной жизнью!

Шаль еще эта! Да провались оно все под землю! В самую стужу нави!

Марена со злобным криком отшвырнула шаль от себя, закрыла лицо руками и приглушенно зарычала от злости в ладони.

Проклятый Кощей!

Это все из-за него! Если бы он не приехал в деревню, если бы не решил ее истребить, если бы не бросил в раскол, Марена так бы и жила на своем болоте! В безопасности!

«Чтоб тебя по кускам черти разодрали, чтоб тебя по всем мирам таскало, пока кишки десять раз не обернулись вокруг солнца и земли! Чтоб тебя Яга ступой зашибла! Чтоб у тебя хер отсох!»

Марена вскочила, ломая ветки и мысленно костеря уже всех на свете: и глупых весчан, что так бестолково погибли, и старуху, что не нашла ничего лучше, как сбросить ее с повозки прямо посреди леса.

Она прорвалась сквозь заросли и вышла на прокатанную тропу. Успела, даже обрадоваться. Если по ней идти, то можно добраться до деревни или города. Сделала шаг, два… и запнулась.

На боку лежала раздавленная в щепки телега, точно кто-то смял ее огромной рукой. Кровью было залито все, что натекло из разорванного живота лошади. А чуть дальше – мертвый извозчик с обглоданным лицом и руками. Кто-то задрал ему рубаху и выжрал живот, растянув кишки по тропинке. Темнела страшная борозда по земле. Деревья погнулись и переломались, словно трехголовый змей махнул на них своими крыльями.

Ни старухи, ни ее дочери нигде не было видно.

Что тут стряслось? Это Кощей такое сотворил? И бабку? Что ему бабка-то сделала?

«Меня спасла…– напомнила себе Марена и тут же отбросила чувство вины. —Я ее не просила. Я предупреждала».

«Странно, что меня никто не тронул, —продолжала размышлять она.– Если бы тут был Кощей, разве бы он меня не нашел? Я лежала вот тут… через пару кустиков».

Марена обходила повозку вокруг, стараясь не наступать на кровь и щепки, и выискивала глазами хоть торбу, хоть сумку. Ей понадобится немного монет, а еще теплая одежда. Можно стянуть сапоги с извозчика, они ему уже не понадобятся, хоть в Ирий, хоть в пекло он ушел, там должно быть и без сапог неплохо. Ни забот, ни хлопот.

Но самой ей туда не хотелось, конечно же.

Да и поторопиться не мешает: тут дорога, мало ли кто сейчас поскачет в соседний поселок!

Она уже уцепилась руками за сапог, как под подножием пригорка на тропу вышел светловолосый мужчина в добротном кафтане, а за ним – огромный бородатый мужик, ведя лошадей под уздцы.

Первый мужчина шел босиком, сапоги на плече, штаны мокрые до колен – видать, вброд переходил, и улыбался, пока не увидел Марену и все, что случилось на дороге.

Марена так и застыла – с сапогом.

На разбойников не похожи, слишком хорошо одеты, но на деревню тоже не разбойники напали! Бежать, не убежишь – они на лошадях, только если в кусты ломануться. Но ее все равно будут искать… Надо поговорить, объяснить. Если не разбойники – услышат, а если разбойники…

Марена бросила сапог и подобрала с земли острую щепку. Спрятала ее в рукав платья. Выдохнула. Сжала ладони в кулаки.

– Ваше сиятельство, – забеспокоился могучий богатырь, – не подходите, там может быть опасно.

«Ваше сиятельство… Это кто? На болото такие не захаживали».

– Здравствуй, дева! – светловолосый взялся за рукоять меча, разглядывая поляну. – Что у тебя стряслось? Помощь нужна?

«Зубы заговаривает, павлин?»

– Не видно? – удивилась Марена голодная, уставшая и злая, как сто чертей.

– Да ты знаешь с кем… – начал возмущенно здоровяк.

– Тише, Добрыня! – светловолосый улыбнулся, как может улыбаться только юноша, что знает, как он красив и любим женщинами. – Нет, не видно. Твой мужик дохлый, с кишками наружу, а ты стоишь тут целая и невредимая. Огрызаешься, как дикая кошка. Не сама его, а? С таким-то характером?

– Ну, конечно, сама! И повозку разнесла, и деревья поломала, и борозду эту выгрызла зубами. Все сама! Но сначала коня, конечно, загрызла. Живьем! – начала еще сильнее злиться Марена. – Да не мужик это мой… – она хотела соврать, что просто мимо проходила, но поняла, как выглядит в их глазах, и созналась: – Это извозчик. Я ехала на этой повозке, уснула, а когда проснулась, то увидела это. Не представляю даже, что здесь случилось. Голова только болит ужасно. Я, наверное, вылетела из повозки и ударилась.