Текст книги "Марена и Кощей (СИ)"

Автор книги: AlanaDargo

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

Марена и Кощей

ПРОЛОГ

Был он так хорош собой, что поговаривали, будто сама царица вышила его портрет на богатом сукне.

Вот только имя у него было гадкое и скользкое – Змей.

И удивительным образом никто и никогда не подумал бы, что это имя ему не подходит. Холодное безвременье поселилось в его глазах, даже когда он очаровательно улыбался.

В такие времена, как сегодня – Змею было жаль себя.

Он сидел на плоту и играл на флейте, а река относила плот далеко вниз по течению.

Юношу окружали ни одно, ни два, ни три… Более десятка прекрасных и юных тел, не успевших даже осознать, где удовольствие сменилось болью.

От легкого течения и плеска воды плот укачивало, словно в ласковых объятиях матери – рук, которой Змей не знал уже более тысячи лет.

Пламя вспыхнуло внезапно, расцвело алым, подчеркнув острые скулы и нежный, девичий рот юноши.

Змей отнял флейту от губ.

Его безмятежное лицо исказила гримаса похотливого наслаждения.

– Сегодня я здорово позабавился с этими деревенскими бабами. Они визжали и молили о пощаде, как грязные свиньи, когда поняли, что конец близок…

Огонь разгорался, подбрасывал в воздух рубахи, чтобы тут же слизнуть их с порывом ветра, словно тающий пух.

Огонь не пугал Змея. Спокойный и равнодушный, он уже не узнавал этих женщин, не помнил их криков и лиц – как и тот миг, когда решил спуститься на плоту по реке.

Когда последнее тело занялось пламенем, он оттолкнулся от плота и взлетел в небо трёхголовым драконом.

ГЛАВА 1. ЖИЗНЬ

Марена жила на болоте сколько себя помнила.

А помнила она себя чуть больше двух вёсен – с того дня, как внезапно очнулась в старой хижине от гомона птиц и кваканья лягушек. Грязная и избитая. В вырубленное окно на неё смотрела полусгнившая человеческая голова, нанизанная на острый тын.

Седмицу маялась без еды, без помощи, на одной воде и чуть не стала кормом болотным тварям. Нашли её жители Веси, что жили за болотом. Накормили, вылечили и назвали Мареной, как царицу Зимы, что сгинула много столетий назад.

Пугали людей её глаза, необычайно яркие и внимательные, будто не девушка смотрит ими вокруг, а древняя старуха. Пугал водопад чёрных, как смоль, волос, что спадал до самой поясницы, как у дикой мавки. Пугала бледная кожа – сколько бы Марена ни гуляла под солнцем, ни румянец, ни загар не трогали её щёки. И то, как держит голову, словно царица.

Да и нелюдимой она была – слова доброго не услышишь. Но добро помнила, и когда обнаружила в себе дар – помогала по мере сил.

Они её кликали ведьмой, боялись до обморока, но румяный хлеб с печи носили, тощих уток и курей, парное молоко и яйца, складывали у тына, как на алтарь древней богине.

***

Утром Марену разбудили детские голоса за дверью. Она затянула пояс поверх поневы и выглянула в окно. Возле двери толпились грязные и мокрые мальчишки.

Один подзуживал другого постучать.

– Да не превратит же она тебя в лягушку? – злился светленький.

– А сам-то чего? – огрызнулся конопатый.

– А я стучу тихо. Вот как мышка, тук-тук – она не услышит.

– А ты громко стучи!

– Сам стучи!

Марена одёрнула рубаху и крикнула из окна:

– Ну и долго вы у меня под дверью топтаться будете, камышата?

– А ты сказал – она в бородавках! – светленький ткнул рыжего локтем. – А она вон какая… как сеструха моя, красивая.

– И злая с утра пораньше, – бросила Марена. – Ну?

– Батя послал, – сказал светленький. – Сосед на охоту ходил, да в овраг и рухнул, тётя ведьма. Нога его – хрясь. Маманя моя и дощечки привязала, и гусиным жиром мазала, а сегодня глядим – совсем раздулась и почернела.

– Почему раньше не пришли? – разозлилась Марена, понимая, что сосед уже не жилец скорее всего, а только лишняя головная боль, измазанная гусиным жиром. – А что от меня теперь хотите? Дорогу что ли к предкам сам не найдёт?

– Боится тебя сосед, вот и не позвал.

– Что ж я страшнее смерти, что ли?

– Нет, тётя ведьма, ты красивая, только бледная очень.

Марена фыркнула и, ворча, стала собирать сумку. Кидала в неё прокипячённые тряпочки и настойки, что долго заговаривала на живом огне.

– Пухнут, синеют, гниют месяцами, а потом ждут от меня чуда. А я что, бессмертная? У меня две руки, две ноги, и сумка с травами.

– А чья эта башка у тебя на тыне висит? – полюбопытствовал рыжий, когда Марена вышла из избы.

– Не знаю, он имя не сказал, когда ему башку рубила, – спокойно ответила она, – тряс тут какими-то деревяшками.

Марена привыкла, что каждый местный непременно да задаст этот вопрос. Ответы у неё уже заканчивались. Говорить, как на самом деле, было скучно. Реакция же на её ехидную выдумку всегда была презабавной.

Вот и мальчишки подпрыгнули.

Марена поклонилась сушёной голове и повесила на тын вязанку из лакомств. По правде говоря, она не знала, чья смерть каждый день смотрит ей в окно, и на всякий случай задабривала.

***

Через болото Марена шла босиком.

Понёва заткнута за пояс, рубаха простая, без вышитых петухов, завязана узлом, чтобы не замочить. В тёмных, толщиной с кулак, косах – красные ленты. Под мышкой сумка из старого платка, в руках кривая, но длинная ветка. Такой и убить можно!

Мальчишки шли следом и благоговейно разглядывали её всю: голые до колен ноги, что легко пружинили на танцующем мху или утопали в бурой воде. И меж собой сравнивали её с русалкой.

Марена слышала и молчала. Внимательно вглядывалась в обманчиво знакомую топь.

Жили тут и её родные, близкие твари – Озерка, кикимора, подруженька. За две весны сдружились: Марена едой делилась, Озерка – сплетнями из соседних поселков и даже из самого Навийграда. Но могли и злые, нелюдимые, из трясины выскочить. Однако всё выглядело вроде привычно… Или нет? Что-то не так. Или уже мерещится?

Куски мха, ветки, листья и трухлявые обломки деревьев плавали там, где кончалась опора под ногами и открывалась чёрная вода. Дальше, куда ни глянь, туман цеплялся за извивы корневищ, за кривые берёзы. Там, куда разлилось болото, лес умирал. Падали под ветром вековые гиганты, с лёгким щелчком переламывались тонкие стволы, и кругом – только трухлявые мертвецы.

Из-под ног Марены тучами вздымался гнус – злее и кровожаднее, чем неделю назад. Жить ему остались считанные дни, потому и злой. Но Марену не трогал: дымчатый запах можжевельника, что она втёрла в кожу, отпугивал насекомых.

– Тётка ведьма, а я женюсь на тебе, когда вырасту, – бросил светленький. – Ты только подожди меня, не ходи за кузнеца. Он пьёт и жрёт как боров.

– Почему за кузнеца? – удивилась Марена.

– Так за него все собираются. И сеструха моя. А у него борода капустой воняет.

– Она уже старая будет, пока ты вырастешь, – буркнул рыжий. – Как мамка твоя.

– Ничего моя мамка не старая! – возмутился мальчишка.

Марена повернулась и бросила:

– А ну цыц! Слышите…

Как только мальчишки замолчали, она отчётливо расслышала перезвон бубенчиков.

Рыженький и светленький испуганно переглянулись.

– Слышим, тётка ведьма.

Что-то шевельнулось в кустарнике – то ли человек в дурацком колпаке, то ли коряга, то ли болотная тварь. Из-за тумана Марена не разглядела, а когда подошла ближе – уже никого, только острые колючки веток.

«Почудилось? И не мертвяк, и не утопец. Пахнут они все одинаково – тиной да гнилью. А это… не пахло вовсе».

– Так это болото, – светленький, укушенный комаром, потёр зад. – Оно морок наводит.

– Действительно, – могильным голосом поведала Марена. – А особенно любит говорливых камышат, тех, кто под ноги не смотрит. Хватает за голые пятки, чтобы голод утолить. А потом… хлоп… И полноги нет!

Она пробила шестом слой торфа и вытащить назад не смогла. Дёрнула раз, другой, нарочито громко охнув. Мальчишки притихли, как воробышки. А когда шест она всё-таки вырвала «из цепких лап», то был переломан пополам.

До самой деревни мальчишки молчали, хоть и были не из пугливых. Марена этому радовалась – детскую болтовню она любила не больше прокисших щей. Да и шест она сломала нарочно – просто их болтовня ей надоела.

Но что же такое она видела в тумане? Ведь правда видела. И не морок это был. Морок таких звуков не издаёт.

***

Весь утонула в сизой дымке тумана – такой плотной, что печных труб не видно. Марена шла по тропинке, мокрый подол рубахи бил по щиколоткам.

«Вымочила, глупая! Вот когда теперь высохнет?»

Мальчишки бежали впереди, указывая дорогу.

Вдруг в тумане проступили очертания фигуры: не то человека, не то духа, с острой шапкой на голове. Марена не успела окликнуть, а мальчишки не заметили – просочились сквозь силуэт.

Послышался перезвон колокольчиков, будто вода капает на железо. Мерзко хохотнув, кто-то тихо запел:

– Трынки, трынки, три полтинки! Сколько браженьки ни пити – всем вам мёртвенькими быти!

Марена сжала обломок ветки обеими руками и, замахнувшись, крикнула:

– Эй! А ну выходи!

Эхо её голоса раскатилось над Весью. Где-то громко заголосил петух – истерично и надрывно, точно испугался, что проспал.

Мальчишки остановились, тоже впились глазами в туман, но, кажется, ничего не видели.

Марена опустила ветку, нашарила одной рукой в кармане кулёк, шагнула ближе. Прислушалась… Куда ветер дует? А потом, резко развернув кулёк на уровне лица, дунула.

В тумане закашляли. Ей навстречу шагнул тучный староста и шапкой утёр покрасневшее лицо.

– С ума сошла, ведьма? Чем ты в меня дунула? Всё лицо горит и чешется.

– Порошочек у меня есть. Вот им и дунула. Чего ты там лазаешь, Еремей Игнатыч? Пугаешь людей?

– А я что виноват, что туман такой – рук не видно? Я по делам шёл… С харей-то теперь что делать?

– Жить будешь. Пройдёт. Особенно если ко мне со спины больше не будешь подкрадываться… И петь. Ты чего такие странные песни поёшь, Еремей Игнатыч? Весёленький уже с утра?

– С вечера ещё! – рявкнул староста. – Ты что, ведьма, совсем уже? Какие песни? У меня вон кто-то с утра пораньше двух поросей разорвал. Плохо ты границы наши стережёшь.

– Так я же лекарка, а не чучело огородное, чтобы хищников от вас отпугивать.

– А лучше бы хищников отпугивала. Тропинник мы и сами к ране приложить можем.

– Что ж ты прошлым летом меня к себе звал, потому что седмицу в портки…

– А ну цыц, раскудахталась!

Староста махнул на Марену рукой и пошёл прочь, костеря наглую ведьму, но уважительно и вполголоса. Туман тут же проглотил его.

«Каков а! Я их лечу, лечу! Но как неудобно-то вышло… Второй раз мне какая-то дурь мерещится! Или не мерещится?»

– Камышата, а вы песню тоже не слышали?

– Не, не слышали. Может собаки выли? А что это за порошочек у тебя такой? – поинтересовался светленький, сбив Марену с мысли.

– Толчёные кости мертвецов, помёт трёхголовой жабы, сушёные жуки… – начала было Марена.

– Ух ты! – в два голоса вскрикнули мальчишки, обратив к ней жадные взгляды.

«Вот и напугала. Да, зола это! Обычная зола, перемешанная с сухим толчёным хреном. Ну скажи им, побегут же всем подряд в лицо дуть… А потом расскажут, кто им такое насоветовал…»

Всю дорогу Марена пыталась объяснить мальчишкам, почему им такой порошочек не нужен, и пришла к тому, что нос у них позеленеет и непременно отвалится. Они ей поверили и сильно огорчились.

***

Дом выглядел богато: высокие стены из брёвен, тесовая крыша и даже окошко – одно, зато стеклянное. Стекло, верно, из Маршайской империи, привезли контрабандой люди, похожие на саранчу.

Марена плохо помнила жителей Веси по именам, будто никогда не собиралась здесь задерживаться. Знала только: здесь живёт торговец с женой. Вторые по важности после старосты.

В хижине пахло хлебом и смертью.

Марена ещё не вошла, а уже поняла: сосед нежилец. Но виду не подала, поклонилась хозяевам, они – ей. Мальчишки остались на улице – хозяйка выпроводила, сунув по сладкой плюшке.

Сама хозяйка, румяная, полная, в косынке, задвинула в печь подушку белого теста и кивнула на стол:

– Откушай с нами, Марена. А потом к Захару пойдёшь. Уже седмицу колодой лежит, ещё полежит.

– Благодарствую, хозяйка. Не голодна. Но с дороги умоюсь.

Хозяйка сердито вытерла руки о передник – отказ под одной крышей звучал оскорблением. Но какой спрос с ведьмы?

Хозяин сидел за столом – красномордый, хмурый, недобро глядел на Марену.

Пока она умывалась, хозяйка заговорила:

– Ты не гляди, что Никифор насупился, он так беспокоится… Захар у нас живёт, помогает. Его жена умерла, вот мы к себе и взяли – не чужие ведь, один забор делим. Ты уж помоги, знахарка, не обидим. Есть тёлочка годовалая. Хочешь – живой бери, хочешь – мясом.

Щедро для маленькой Веси! Хозяин не простой: в столицу ездит, шкурами торгует – соболя, куницы, медведи, ягоды, шишки.

«Ах, корову бы… И любимица, и кормилица!»

Марена вытерла руки рушником и положила на скамейку. Подумала.

«Нет.»

Если бы она не жила с ними бок о бок, если бы не была им обязана жизнью и, возможно, рассудком – трудно представить, как бы она сохранила разум в одиночку среди болот, – то забрала бы их щедрый дар. А там – да гори оно синим пламенем, бежала бы с коровой куда глаза глядят. Где-нибудь да нашла бы приют.

Но кого она обманывает? Это пока только в мечтах! Ей и шагу страшно дальше Веси сделать.

И куда она побежит от людской обиды, когда сосед умрёт и весчане придут за ней? Некуда ей бежать. Дальше болот она ничего не видела.

Подождать надобно. Всему своё время. Корове – тоже. Лучше пусть парное молоко приносят. А ещё лучше – шишек мешок. Как раз настойку делать.

– Если вылечу – отплатите за добро. А нет… Мне ничего не надо.

– Если? – хозяин стукнул кулаком по столу. – Лечи, ведьма! Лучшего охотника за сто вёрст не сыскать. Проси что хочешь, но помоги!

«Вот это нехорошо… С такими людьми тяжело. Ничего не слышат.»

Марена молча прошла в дальнюю горницу.

Увиденное не удивило. Захар лежал на лавке, укрытый тулупом до подбородка. Борода свалялась в колтуны, на губах запеклась слюна. Едва дышит. Нога – буро-сизая – на подушке, и взгляда хватило, чтобы понять: раздавлена и отмирает.

Мужчина застонал, когда Марена коснулась его пылающего лба.

Не жар… Кипяток!

Она снова посмотрела на его ногу, нахмурилась. Поздно. Слишком поздно. В воздухе уже витал этот сладковатый душок смерти.

«Не спасу – хоть представление устрою.»

Марена медленно распустила волосы, убрала ленты в сумку. Достала две заветные склянки – выпросила у старосты, когда тот в порт за товаром ездил. Бережно открыла, влила половину в пересохший рот. Сначала одну, потом другую…

Он закряхтел, кадык скользнул под кожей.

Она вытащила можжевельник, полоснула лезвием выше запястья – там белело с десяток заживших порезов. Окропила иглы кровью, подожгла. Горница наполнилась смолистым дымом, что стремительно окутывал больного.

Хозяева застыли в дверях – заворожённые.

Мужчина метался, стонал.

Марена размахивала ветками, звала предков:

– Ушедшие, на одной земле жившие, обращаюсь к вам… Духи-родичи, покровители семьи, придите! Восстаньте, защитите от смерти! Как луна и солнце следуют друг за другом, как звёзды наполняют ночь, как зима укрывает осеннюю грязь – так и ты, родич, обереги своё дитя. Да будет так!

Дым заполнил комнату. Голос Марены звучал высоко и властно. Хозяева полуприсели, держась за стены, в потустороннем ужасе взирая на неё.

Она так старалась их впечатлить – лишь бы оставили на болотах, не прогнали.

«Ещё рано… Я не знаю, куда идти.»

Босоногая бесовка, окутанная чёрным водопадом волос, парила по комнате. Тень изгибалась на стенах, горький туман заполнял каждую щель между брёвнами. И что-то отозвалось где-то на леднике, там лежало нечто холодное, мёртвое.

Туша оленя.

«Откуда я знаю?»

Марена буквально вкусила холод мёртвых жил, застывшую кровь, тронутую инеем шкуру и потянулась.

Зачем?

Захар всхлипнул.

Вдруг что-то грохнуло. Да так, что хозяйка вскрикнула. Марена замерла. Сердце трепетало, как воробей в силках. Волоски на руках встали дыбом.

Пузырёк, что стоял на колченогом стуле, упал и хрястнул, как детские косточки об пол.

Марена бросила второй пузырёк в сумку и прижала к себе. Ценнее у неё ничего не было.

Снова загрохотало, и снаружи послышался истошный девичий крик.

Двери распахнулись. В горницу вошли трое в каких-то костяных доспехах. Бледные, с чёрными провалами вместо глазниц, точно трупы, поднятые из могилы.

Все в избе оцепенели.

– Ты кого призвала, ведьма? – надтреснуто бросил хозяин. – Верни назад!

Марена не ответила. Она даже не дышала, судорожно комкая свой узелок с баночками. Подобную нечисть она ещё не встречала. Огромные, в доспехах… В доспехах!

«Что это такое?»

Один из монстров ухватил хозяйку за волосы и выволок из дома, не обращая внимания на вопли. Хозяин очнулся, рванул меч со стены, но размахнуться не смог – упырь перехватил руку, другой сшиб с ног. Перешагнул, приблизился к Марене.

Она судорожно сунулась в сумку за порошком, хоть за чем-то, чтобы плеснуть в эту жуткую морду, – упырь вырвал сумку, бросил на пол, наступил – стекло хрустнуло. Сумка мгновенно промокла.

Марена вскрикнула:

– Тварь! Не тобой наговорено – не тебе топтать! – и заколотила кулаками по доспехам.

Упырь не заметил, но сгрёб её за волосы, как обычную бабу.

В этот момент Захар вскинул неожиданно просветлевший взгляд, приподнялся. Ухватил упыря за руку, глядя ему в глаза, крикнул:

– Не тронь, паскуда!

Упырь посмотрел на него чёрными, жуткими глазницами – ни жизни, ни смерти, лишь тлен. Ухватил костлявыми пальцами за шею и переломил, как цыплёнку.

Хруст. Вскрик.

Это завизжала Марена.

Голова Захара повисла набок. И только тогда Марена поняла: её покою и безопасности пришёл конец. А может, и жизни тоже.

ГЛАВА 2. СМЕРТЬ

Тварь потащила Марену за волосы по дубовым доскам, как мешок картошки.

Марена кричала, визжала и брыкалась, втыкая пятки в пол.

Не помогало! Ничего не помогало!

Тварь не ощущала сопротивления. Марена для нее была легче пуха. Она протащила ее мимо Никифора. Тот только глаза пучил, точно оглушенный. Да постанывал от боли и страха.

Возле печи под руку попало полено. Марена била по ногам в доспехах, они гремели и лязгали, как пустое ведро. Существо не чувствовало боли. Эта тварь вошла в избу уже мертвой и теперь нисколько не изменилась. Ни искры жизни не появилось в ее глазах – только голодное, тупое упрямство.

Марена задыхалась от злости. Никогда еще она не чувствовала такой ярости и такой силы. Она могла убить это существо, если бы оно могло умереть. Она бы дубасила поленом по лысой черепушке, пока та не лопнула бы, как орех.

А снаружи – толпа вооруженных мужиков…

Людей!

Да не просто разбойники: все обряжены в кольчугу, как девы в платье, на головах – острые шлемы, на ногах – добротные сапоги, у кого за спиной плащи, подбитые медвежьим мехом, а у кого – соболем.

И среди живых людей стоят мертвецы.

Сначала Марена их не разглядела. Они не двигались. Стояли, как деревянные истуканы в доспехах. У кого-то в прорезях шлемов угадывалось очертание голого черепа. В провалах глазниц, в бездонной черноте светился синий огонек нави.

Скелеты посреди дня…

Утром, когда петухи уже отогнали своим криком болотную нечисть!

Когда по всем законам мироздания мертвое не должно мешать живым жить!

Какая же невероятная сила удерживает их под лучами солнца?

Женщины плакали. Светленький и рыжий жались к хозяйке дома, а рядом белокурая красавица-дочь. Старики держали головы высоко и готовились к смерти, словно не впервые им вот так стоять средь утра под хищными взглядами стервятников. В другую кучу сбились хмурые мужики – у кого взгляды злые, затравленные, а кто-то выглядит обескураженно.

Упырь бросил Марену к ногам бородатого здоровяка в соболях.

Тот окинул ее взглядом светлых, водянистых глаз и спросил:

– Ты что ли на болотах жила? А муж твой где?

– Нет у меня мужа, – Марена зыркнула на бородача сквозь спутанные волосы.

– А что ж ты вырядилась так? Вдова, что ли?

– Как хочу, так и хожу!

По правде говоря, Марена не помнила. Муж, наверное, был, а может, и не было – пес его знает, но в поневу она была одета, когда очнулась, и волосы в две косы заплетены. «Что это значит?» – ей рассказали старухи в Веси, и то после того, как она поймала их на том, что шушукались за спиной: дескать, муж ее избил и на болотах выбросил. А за что? Да поди за то, что ведьма? Марена не знала, как объяснить этот наряд – сердце ни о ком не болело.

– Ты смотри какая, – бородач осклабился. – Вот как задеру сейчас тебе юбку, да у всех на глазах…

– Дух леса ее муж! – поспешно крикнул весчанин. – Это ведьма. Такую трогать – только грязью мараться.

Марена лишь истерично рассмеялась – и благодарная, и униженная одновременно. Бородач сплюнул и кивнул на баб:

– Иди давай. А полено брось!

Марена бросила полено – толку от него все равно было мало – и прохромала по тропинке, как можно ровнее удерживая спину. Женщины и девки неожиданно вцепились в нее, как в мужика, и заслонились ею. Бородач жадно разглядывал ее всю от макушки до ног, другие головорезы тоже пялились.

– Тебя как зовут, бесовка?

Марена не стала испытывать их терпение, ответила.

Бородач заулыбался, его люди – тоже.

– Марена, говоришь? Как богиню зимы и смерти?

– Я и сама смерть.

– И кого ты убьешь? Меня, что ли? Чем?

– Зубами тебе глотку перегрызу, сучий ты выродок!

Глупо, но она не могла удержаться. Возмущение переполняло ее. Как эти черви имеют право так обращаться с ней? С Весью! Чтоб им всем пропасть!

Мужичье засмеялось.

Бородач с размаху влепил ей пощечину – да такую, что чуть свет в глазах не потух.

Марена качнулась. Качнулся и мир перед глазами, а женщины до боли вцепились в ее руки и плечи и удержали на ногах.

– Что, сука, поумнела или тебя дальше воспитывать?

Марена плечом утерла окровавленный рот и промолчала, зыркая исподлобья.

– Это она! Она их позвала! – кричал Никифор, которого только что выволокли из избы. – Ведьма эта! Упырей вызвала… Захар мертв. Нету его! Захара!

Весчане ахнули, женщины отпустили руки Марены, отступили от нее в ужасе. Она даже не оглянулась – острая обида пронзила, как нож.

Какие дураки! Разве она могла их вызвать? Ах, если бы она была ведьмой! Разметала бы сейчас и головорезов, и упырей, и весчан… этих безмозглых дураков!

Неожиданно стало как-то прохладно. А потом и вовсе изо рта вырвались клубы пара. Из тумана бесшумно выехал всадник на черном жеребце, за его спиной развивался плащ.

А за ним вприпляску бежал горбатый мужичок в скоморошьем колпаке: один глаз у него затянуло изуродованной кожей, другой – черный, зыркал по сторонам.

Всадник подъехал и заслонил собой солнце. За спиной Марены все дружно ахнули.

На коне восседал не человек – статуя. Весь в черном – кафтан, плащ, сапоги, даже волосы, лишь кое-где на одежде была вышивка золотом. Да золотые привески на поясе, то ли обереги. Бледное, худое лицо выделялось сквозь пряди волос, как осколок луны в темноте. И на этом бледном, точно неживом лице темнели глаза, как глубокие проталины на белом снегу.

– Ваше бессмертие, – заискивающе протянул горбун.

Марена поняла, что ей ничего не мерещилось. Это он пел ту дурацкую песенку. И хуже всего – тот, к кому обращается горбун…

Один из рода бессмертных. За океаном их прозвали пожирателями. Они поглощают любую живую силу и невероятно могущественны.

Двенадцать бессмертных существ проживают в Навийском царстве: Вий, Чума, Яга, Баюн, Гарафена, Лихо Одноглазое, Владыка Морской, Семаргл, Яг Морт, Змей, Черт и Кощей. Тринадцатая – Марена – погибла пару столетий назад.

Кто стоит перед ними? Черноволосый, бледный, на черном коне, какой-то костлявый… настолько, что об его скулы можно порезаться, как о бритву.

Кощей…

Хуже не придумаешь. Советник государя и страшный сон всех его врагов.

– Не угодно ли вам выбрать девицу – постель погреть ночью?

Кощей растянул тонкие, бескровные губы в улыбке, приблизил коня, что двигался будто неживой – ни ухом не шевельнет, ни глазом не моргнет. Грива и хвост клубились каким-то дымчатыми лоскутами нави.

Какая-то женщина вскрикнула, прижимая грудного ребенка:

– Насильники!

– Не тебя, старая, – бросил всадник слегка раздраженно.

Марена, что так и стояла впереди всех, голову не подняла, ощущая нарастающую, как снежный ком, опасность.

Он поймал ее подбородок кнутовищем, и она лишь зыркнула на него сквозь спутанные волосы. Всадник едва взглянул, как отпустил – его заинтересовала дочь хозяйки. Он запрокинул ей голову, пока та стояла ни жива ни мертва.

– Эта.

Хозяйка завыла уже в голос, кинулась к Кощею, схватила за сапог:

– Не губи ты ее, Кощей! Ребенок же совсем!

– Отстань, женщина!

– Да что ж ты, душегуб проклятый! Сердца у тебя, что ли, нет?

Кощей зло усмехнулся и стегнул ее хлыстом поперек лица – от левого глаза до правого уха упала багровая полоса, сочащаяся кровью. Хозяйка закричала от боли. Ее дочка пошатнулась и едва не упала в обморок, но женщины ее поймали.

Кощея, кажется, это только позабавило.

Он подъехал к девице и, накрутив ее косу на кулак, заставил влезть на коня. Одной рукой держал за талию, другой управлял поводьями. Девушка была мертвее куклы, точно во сне – вот-вот потеряет сознание.

«Вот паскудник! – подумала Марена. – Я бы ему эти его черные зенки выцарапала, только бы попробовал так схватить!»

– Сладкая, как мед. Ваш вкус необычайно тонок. Не девушка, а цветочек. Все устроим, ваше темнейшество, ваше злодейшество, – причитал горбун, пока всадник не разозлился и не пнул его острым сапогом по голове.

– Пшел вон.

Горбун упал на колени и театрально заголосил:

– Пятушка – дурак! Пятушка – глупец! Простите, простите вашего преданного до костей слугу, ваше бессмертие!

«Какой кошмар!»– скривилась Марена.

– Встань, придурок, – лениво бросил Кощей, презрительно морщась, точно в дерьмо наступил, и бросил взгляд на бородача:

– Ну? Подтвердилось?

– Подтвердилось, ваше бессмертие. – Тот подошел к всаднику, на руках удерживая щит с гербом в виде ястреба. – Чуть ли не в каждом доме такой. А что им? Если мать Ярослава из их Веси. Ждут нового царя, твари окаянные.

– Вот я и нашел сорняк, что пророс в Навийском царстве, – сказал Кощей, поглаживая девушку по щеке заостренным камнем перстня на указательном пальце.

Она зажмурилась и сделала тщетную попытку отвернуться, тогда он ухватил ее за подбородок – не рукой, а предплечьем, точно побрезговал коснуться. Из его рукава выползла черная змея, скользнула по шее девушки. Глаза той широко распахнулись от страха, дыхание участилось. Змея, точно насладившись ее страхом, уползла обратно, обвив запястье Кощея, как обруч.

Застыла, точно окостенела, будто неживая.

– А что с сорняками надо делать, дурак? – сказал он, глядя девушке в глаза.

– Вырывать с корнем, ваше бессмертие, – как эхо ответил горбун.

– Это ж от гордости за своего земельца, – бросил кто-то. – Мы батюшку никогда не предавали, в ноги ему упадем и прощения просить будем, если что не так. Мы же не со зла. От глупости ошибок наделали.

– Глупость тоже наказуема, – продолжал Кощей. – Чей щит?

Кузнец шагнул из толпы, поднял на Кощея мрачный и тяжелый взгляд.

– Мой! – гаркнул он. – Руби мне голову, а остальных не тронь!

Кощей вскинул черные, угольные брови от удивления, словно не ожидал, что что-то такое незначительное и ничтожное способно огрызаться.

– Как скажешь…

Кощей развернул кнут и захлестнул шею кузнеца. Черный извив смял бороду и врезался в кожу. Потянул. Марена вздрогнула. Под крики и женский плач кузнец рухнул на колени, вены вздулись на его шее, глаза покраснели. Он взрыл сырую землю руками и зарычал, утыкаясь лбом в траву, тяжело захрипел. Несколько мучительных мгновений – и огромный бородатый мужчина, с виду способный кулаком забивать гвозди, вытянулся на траве. Абсолютно мертвый, с жутко перекошенным лицом.

Весчане оцепенели от ужаса. Молчали.

– Будет вам прощение… – сказал Кощей. – Девки пусть дух моим воинам поднимают этой ночью, остальных – к пустой земле. Она насытится и даст нам покоя еще на пару весен.

Весчане вскричали от ужаса, все бросились было в разные стороны, но ратники расчехлили мечи и взяли толпу в круг. В голове Марены поднялся звон от нарастающей паники.

К пустой земле? Что же это? Они собираются убить всю деревню?

Ее безопасное убежище рушилось, уничтожалось грязными сапогами чужаков. Бились в руках грязных собак девчонки, что бегали к ней на болото за травами для красоты волос и кожи! Еще седмицу назад она делала настойку от кашля той бабуле, что сейчас так голосит, как дикая, потому что только что потеряла и сына, и дочь. Дочь увел ратник, а брат рухнул, пронзенный мечом, спасая сестру. Староста бестолково мял шапку, багровый от унижения. Светленький ревел, прижимая платок к окровавленному лицу матери.

Марена бросилась к ним, забрала у него платок, крепко прижала к ране.

– Тетя ведьма, ты спасешь маму? – спросил он.

Марена прикусила губу и отрицательно замотала головой.

«Если только духи предков позволят, и я смогу дотянуться до глотки Кощея – перегрызу!»

Ратники продолжали коршунами налетать на молодых девок, отделяя их из толпы. Бородач взглянул на Марену, пробежался по ее телу плотоядным взглядом. Шагнул. Светленький встал у него на пути, дрожа до пят, и разбойник с размаху отбросил его пощечиной в траву. Марена показала в оскале окровавленные зубы:

– Давай! Я тебе стручок по самый корень откушу.

Бородач вскинул кнут.

***

Рывок резкий, как подсечка.

Марена упала.

Холодная грязь втянула ее руки и колени. Алой кровью разливался закат над остывающей землей. Мимо шли и шли люди – вернее, их вели, как скот, умирать.

– Что за дикарка? – Ратник ухватил Марену за волосы. Он уже, должно быть, пожалел, что не выбрал добычу попроще. – Ты не можешь вести себя как женщина?

– Не можешь справиться с бабой, Опар?

Над головой Марены раздался голос сухой и хриплый, как воронье карканье.

– Говорят – она ведьма, – ответил бородач. – Племени чуждого. Я еще таких не встречал. Уже от самой Веси с ней мучаюсь: то бранится, как сапожник, то кидается, как гадюка. Лучше я на кобылу залезу, а то и правда что-нибудь откусит. Отдам земле. Мне еще жить… Что ж я буду обрубком ходить после такой змеи?

– Дай я посмотрю на твою змею.

Опар схватил Марену за волосы и заставил запрокинуть голову. Кощей смотрел. Он изучал, а конь стоял под ним, как статуя. Дочери хозяйки уже с ним не было.

Брови Кощея слегка приподнялись, едва заметно приоткрылись губы, и затаенная улыбка тронула их. Он был доволен увиденным. Более чем доволен.

– С какого ты рода, женщина?

– Не знаю.

– Как это так?

– Тебе ли не все равно, бессмертный?

– Я хочу знать, как такая, как ты, оказалась в Весях.

– Пришла.

– Пришла? Это ты зря. Если не пойдешь сама, я привяжу тебя к хвосту своего жеребца, – пообещал Кощей. – Встанешь?

– Нет. Все равно убьете.

– Но тебе выбирать. Умирать, как собака в грязи, или легко и быстро, как птичка. Ты птичка или собака?

– Птица тоже может умирать мучительной смертью, как жалкое создание, а собака – умереть в бою, смертью, достойной великого зверя, – ответила Марена.