Текст книги "Шеф с системой. Великий турнир (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– Если осколок этот пойдёт ходить и кишку или жилу пропоет, то до утра государь не доживёт. Берите его за плечи и под колени! Внутрь несите, живо! И чтоб не трясти!

Гвардейцы подхватили Всеволода. Понесли к крыльцу. Над головой потянулся бревенчатый потолок, качнулся свет масляной лампы, мелькнули связки трав по стенам. Пахло мятой, хвоей и чем-то дурманящим.

Его уложили на широкую лавку, застеленную чистой холстиной.

– Анисим! – рявкнул Панкрат. – Тащи нож калёный! И дурман давай, сонную вытяжку, самую крепкую, что есть! Резать сейчас буду!

Из глубины лечебницы послышалось торопливое шарканье.

Всеволод повернул голову и сквозь пелену боли увидел странное сооружение – медный куб с витой трубкой-змеевиком, уходящей в бочку с водой. Из змеевика в глиняную миску капала густая тёмная жидкость. Рядом суетился тощий мужичонка с бегающими глазами и багровым носом.

– Готово, отец Панкрат! – Анисим подбежал с миской. Руки его тряслись – он разглядел плащи и понял, кого будут резать. – Свежая маковая слеза с болиголовом! Вытяжка двойная! Каплю на язык – и слон упадёт!

Панкрат забрал миску, приподнял Всеволоду голову.

– Пей, государь.

Всеволод стиснул зубы, глядя на тёмную жижу. Резать. Здесь, на простой лавке, руками церковного рубаки, под зелье из аппарата уличного стряпухи. Вся его власть и дворцовые лекари остались там, за стенами этой пропахшей травами избы.

А здесь была только смерть, которая уже скреблась под рёбрами.

– Пей, – повторил Панкрат, поднося край миски к его губам. В другой руке сотника уже блеснуло короткое лезвие, очищенное над огнём. – Если наживую резану – от разрыва сердца помрёшь. Пей до дна.

Всеволод разжал челюсти и выпил.

Зелье обожгло горло дикой, вязкой горечью. Упало в желудок тяжёлым камнем.

Секунду ничего не происходило, а потом мир резко накренился. Острая, рвущая боль под рёбрами вдруг стала далёкой, словно её завернули в плотный войлок. Тело налилось тяжестью, язык прилип к нёбу.

Он попытался поднять руку, но пальцы не послушались. Гвардейцы у двери, медный куб в углу, суровое лицо Панкрата с ножом – всё начало таять в густом, душном тумане.

«Как интересно жизнь распорядилась. Лечебница рыжего спасает мне жизнь», – вяло подумал Князь.

Панкрат прижал ладонь к его груди, нащупывая осколок под кожей, и занёс нож.

Всеволод закрыл глаза и провалился в глухую, чёрную пустоту.

Глава 14

Темнота расступилась, и Всеволод увидел отца.

Тот лежал на высокой кровати под балдахином из тёмного бархата, и руки его, сложенные на груди, были жёлтыми, как старый воск. Лицо уже не принадлежало живому – запавшие щёки, заострившийся нос, приоткрытый рот. Великий Князь Ярослав, которого за глаза звали Ярослав Кровавый, умер так же, как жил, – молча, не попросив прощения ни у кого.

Молодой Всеволод стоял у одра и смотрел на отцовское лицо. Ему было двадцать три, и он знал это лицо лучше, чем хотел бы. Как оно каменеет перед казнью. Кривится в усмешке, когда боярин ползёт на коленях. Видел его полную невозмутимость, когда во дворе рубят головы, а кровь хлещет на утоптанный снег.

Отец правил страхом. Тридцать лет железного обруча, стянувшего державу так, что она не дышала. Бояре шептались по углам, народ молчал, соседи точили мечи и ждали. Все ждали этого дня – дня, когда старый волк наконец закроет глаза.

Всеволод стоял над мертвецом и не чувствовал горя. Он ощущал облегчение. Стыдное, жгучее, о котором не скажешь вслух, но оно заполняло грудь, как заполняет лёгкие первый глоток воздуха после долгого нырка.

«Я не буду таким.»

Мысль пришла тогда сама. Он смотрел на жёлтые отцовские руки, помнил кровь на утоптанном снегу, помнил глаза казнённых и материнские слёзы, которые мать прятала за закрытой дверью.

«Я буду другим. Держава будет стоять на законе, а не на плахе. На уважении, а не на страхе.»

Он принял власть и попробовал. Созвал бояр за общий стол, сел с ними как равный. Предложил договор – справедливые подати, честный суд, общий совет. Соседям отправил послов с дарами и словами о вечном мире. Смягчил законы, открыл темницы, отпустил тех, кого отец бросил туда за непокорность.

Первый год прошёл хорошо. Второй – терпимо. На третий всё посыпалось.

Бояре приняли его доброту за слабость. Те самые, которых он посадил за общий стол, начали тянуть под себя – земли, подати, судебные права. Один за другим словно крысы, которые грызут мешок с зерном, пока хозяин спит. Соседи тоже почуяли – молодой Князь не бьёт, значит, можно кусать. Пограничные стычки участились. Торговые обозы стали пропадать на дорогах.

Всеволод терпел. Договаривался, расследовал, искал середину. Верил, что люди ответят на добро добром, потому что так должно быть, потому что иначе – зачем он хоронил отца с облегчением?

А потом жена налила ему яд в вечерний кубок.

Её звали Ольга. Свадьбу сыграли ради мира с западными рубежами.

Красивая чужая девушка с холодными светлыми глазами, которая приехала в его дом и улыбалась без тепла. Всеволод не ждал любви от этого брака. Ждал союза, крепкого тыла, надёжных границ. Ольга дала ему всё это на два года, а на третий налила в его вечерний кубок настойку из белены.

Он заметил случайно. Сел за стол, потянулся к кубку – и увидел мутную, чуть желтоватую каплю на краю, которой не бывает от мёда. Рука остановилась сама, раньше, чем голова поняла, что видит. Отцовская кровь, от которой он бежал всю жизнь, спасла ему жизнь. Ярослав Кровавый тоже замечал яд по каплям и умел не пить из чужих рук.

Всеволод поднял кубок и понёс жене.

– Отпей, – сказал он.

Ольга побледнела от досады. Она посмотрела ему в глаза, и он увидел в них презрение. Она пыталась его отравить не по приказу отца и даже не для того, чтобы устроить политический переворот. Она пыталась убить его, потому что считала слабым. Три года смотрела, как он договаривается вместо того чтобы приказывать. Как уступает вместо того чтобы ломать. Ищет середину, когда нужно бить кулаком по столу.

– Ты не Князь, – сказала Ольга. – Ты тряпка, которую повесили на княжеский трон.

Он отдал её палачу. Смотреть не стал, ушёл в кабинет, сел за стол и просидел до утра, глядя в пустой кубок с мутной каплей на краю.

Он ещё верил. Ольга – исключение. Змея, которая заползла в дом, пока хозяин держал дверь открытой. Нужно быть осторожнее, но не нужно закрывать дверь. Нельзя закрывать. Потому что если закроет – станет отцом. А отцом он клялся не становиться.

Бояре посочувствовали. Покивали, повздыхали, поднесли вина. Через месяц двое из них попытались отжать северные вотчины, пользуясь тем, что Князь «отвлечён». Всеволод вызвал их на совет, усадил за стол, говорил долго, терпеливо. Договорились. Бояре вернули вотчины, получили торговые привилегии взамен.

Через полгода те же двое снова полезли. Уже нагло и открыто, приведя с собой дружины.

Всеволод разбил их в коротком жестоком бою под Чёрным бродом. Стоял в первом ряду, потому что воевода погиб в первой сшибке, и кто-то должен был вести людей. Бояр пленил, судил по закону, лишил земель. Не казнил – отправил в ссылку, проявив милосердие.

Они бежали из ссылки через два месяца. Подняли новый мятеж, увели за собой ещё троих. Границы затрещали, соседи навалились с востока. Всеволод снова сел в седло.

Жизнь превратилась в войну, а война в в десять, которые шли одновременно, перетекая одна в другую. Он разбивал одного врага и ехал к следующему. Латал одну границу – рвалась другая.

Доброта не работала. Законы не работали. Работали только меч и страх. Инструменты, от которых он бежал всю жизнь.

Но он ещё держался. Ещё не стал отцом. Ещё верил, что можно быть сильным и справедливым одновременно.

Потому что у него была Марина.

Вскоре война пришла отовсюду.

С востока навалились степняки – почуяли, что молодой Князь увяз во внутренних дрязгах, и хлынули через границу. С запада полезли те, кого Ольгин отец считал своими вассалами и кто теперь, после казни дочери, жаждал крови. С юга поднялись удельные князья, сговорившись на тайном съезде, о котором Всеволод узнал слишком поздно. Каждый тянул кусок державы на себя, и она трещала по швам, как старый кафтан на толстеющем теле.

Всеволоду снова пришлось снять княжеские шелка и надеть доспех.

Воеводы гибли один за другим, а те, что оставались, смотрели на него с сомнением, которое хуже предательства. Он стал водить дружину сам и всегда бился впереди.

Разбил степняков на Белой переправе, загнал западных в болота под Вышгородом, раздавил мятежных князей по одному.

В одном из степных боёв его достали.

Удар пришёл справа, из-за щита. Всеволод не увидел, чем его ударили, – только почувствовал, как что-то входит под рёбра, пробивая кольчугу, и останавливается в мышце, не дойдя до сердца на два пальца. Он не упал. Зажал рану рукой и дрался ещё час, пока степняки не побежали. Потом слез с коня, сел на землю и посмотрел на свой залитый кровью бок.

Полевой лекарь вытащил то, что смог. Зашил наспех, потому что Князю нужно было ехать дальше – мятежники на юге не ждали, пока заживёт рана. Всеволод ехал с набитой тряпьём повязкой под кольчугой. Кусок металла, который лекарь не смог достать, остался внутри. С тех пор он жил в нём.

Годы в седле превратили его в другого человека. Мягкий юноша, который сажал бояр за общий стол, умер где-то между Белой переправой и степным рубежом. Его место занял жилистый молчаливый мужчина с серым лицом полководца, который привык спать в доспехе и просыпаться от звука боевого рожка.

Но он ещё не стал отцом. Ещё не превратился в Ярослава Кровавого. Потому что каждый вечер, засыпая в очередном походном шатре, он думал о Марине.

Вторая жена ждала его в столице. Впервые в жизни Всеволод выбрал сам. Невысокая тихая женщина с тёмными волосами и смешливыми глазами, дочь мелкого боярина, которая не принесла в приданое ни земель, ни союзов. Зато она смотрела на него так, будто видела не Князя, а человека, который стоял у отцовского одра и клялся быть другим.

Марина родила ему сына на второй год похода. Всеволод увидел мальчика через три месяца – примчался на перекладных, держа свежую рану, которая ещё кровила сквозь повязку. Взял сына на руки, и тот – крохотный, красный, орущий – вцепился в его палец с такой силой, что Всеволод засмеялся. Впервые за два года.

Ради них он терпел. Ради тихой женщины и орущего мальчишки, которые ждали его за каменными стенами столицы. Ради того, чтобы сын вырос в мирной стране, где не нужно спать в доспехе. Всеволод ломал врагов одного за другим, давил мятежи, сшивал границы с упрямым остервенением.

Последний поход длился девять месяцев. Самый тяжёлый и самый кровавый. Укреплённые крепости, осады в зимнюю стужу. Всеволод довёл дело до конца. Раздавил врагов, принял капитуляцию, повернул коней к столице.

Он вёз мир, выстраданный, оплаченный кровью и металлом под рёбрами.

У ворот столицы его встретил Оболенский – тогда ещё молодой, безвестный офицер из дворцовой стражи. Он стоял на дороге один и лицо его было серым.

Всеволод натянул повод и посмотрел на него сверху вниз. Ему не нужно было спрашивать. По лицу он прочитал всё.

– Когда? – спросил он.

– Три дня назад, государь, – ответил Оболенский. – Яд. Оба.

Оба.

Одно слово, которое вместило в себя всё. Тихую женщину с тёмными волосами, которая смотрела на него как на человека. Орущего мальчишку, который вцепился в его палец и не отпускал. Дом, ради которого он спал в доспехе и давил мятежников в зимнюю стужу.

Оба.

Всеволод сидел в седле и смотрел на молодого офицера, который стоял перед ним с серым лицом. Вокруг стихли кони, голоса и даже ветер. Мир превратился в колодец, на дне которого лежало одно слово.

Он не закричал. Не упал. Не заплакал – слёзы выгорели. Просто спросил:

– Кто?

– Боярский заговор, государь. Шестеро. Они уже подняли дружины и ведут к столице своего ставленника. Рассчитывали, что вы не вернётесь или вернётесь слишком поздно.

– Имена.

Оболенский назвал шестерых. Двоих он знал лично – сажал за свой стол, наливал вино, слушал их клятвы. Один крестил его сына.

Тот, кто крестил его сына, отравил его сына.

Всеволод спешился. Подошёл к Оболенскому вплотную. Молодой офицер не отступил, хотя от княжеского лица хотелось бежать – потому что на нём не осталось ничего живого. Пустая маска с живыми глазами, в которых догорало последнее пламя.

– Сколько у тебя людей? – спросил Всеволод.

– Сорок, государь. Дворцовая стража, те, кто остался верен.

– Хватит. Бери своих людей и всех моих дружинников. Найди каждого. Вместе с семьями, вместе с приближёнными. С теми, кто знал и молчал. Никого не пропускай.

– Что с ними делать, государь?

Всеволод посмотрел на ворота столицы. За ними лежал город, в котором три дня назад убили его жену и ребёнка. Город, которому он пытался дать закон вместо плахи и который ответил ему ядом в кубке.

– Всё, – сказал он. – Делай с ними всё.

Зачистка длилась три недели.

Оболенский оказался тем человеком, которого Всеволод искал всю жизнь и надеялся не найти. Молодой офицер работал без жалости и колебаний, но и без удовольствия. Шестерых нашли за первые два дня. Потом – их помощников, приближённых, слуг, которые носили яд и передавали записки. Потом – тех, кто знал и не донёс. Нити тянулись, разветвлялись, уводили всё глубже, и Оболенский тянул за каждую, пока не добирался до узла.

Плахи стояли на главной площади столицы. Всеволод не смотрел на казни. Он сидел в кабинете, читал донесения Оболенского и подписывал приговоры.

Марину и сына он похоронил на третий день в фамильном склепе. Стоял над двумя гробами – большим и маленьким – и молчал. Священник читал молитву, а Всеволод смотрел на маленький гроб и думал о пальце. О крохотных пальцах, которые вцепились в его руку с такой силой, что он засмеялся. Единственный раз за два года.

Когда священник замолчал, Всеволод постоял ещё минуту. Потом развернулся и вышел. Больше он сюда не приходил.

Юноша, который стоял у отцовского одра и клялся быть другим, умер в этом склепе вместе с тихой женщиной и орущим мальчишкой, вместе с верой в закон и справедливость, вместе со всем, что делало его человеком. Вышел из склепа другой Всеволод, которого вскоре узнал весь Север. Холодный. Безжалостный. Железный.

Отец был прав. Люди не понимают доброты. Доброту принимают за слабость, а слабость убивают. Молодой Князь протянул руку – ему в неё плюнули. Открыл дверь – в неё пролез убийца. Посадил за стол – его отравили.

Больше никаких открытых дверей.

Он сковал державу обручем, от которого она не могла ни вздохнуть, ни пошевелиться. Поставил Оболенского во главе Тайного Приказа. Выстроил систему, в которой каждый боярин знал – одно неверное движение, и его род кончится за ночь. Не жестокость ради жестокости. Порядок ради порядка. Потому что хаос убивает жён и детей, а порядок – только тех, кто его нарушает.

Так он себе говорил, засыпая в пустой спальне, где когда-то пахло Мариниными волосами.

Так говорил себе и сейчас, лёжа на лавке в бревенчатой лечебнице, в забытой Богом деревне, пока чужие руки поили его горьким отваром.

Или не говорил. Или просто лежал в темноте и слушал, как булькает аппарат рыжего повара, которого он пытался сломать теми же руками, которыми ломал всех.

Темнота сгустилась и поглотила его снова.

Глава 15

Панкрат работал быстро.

Князя перенесли с лавки на крепкий дубовый стол, который обычно служил для перевязок. Марго уже расставила вокруг масляные лампы – четыре штуки, со всех сторон, чтобы ни одна тень не упала на рану. Бывшая убийца двигалась бесшумно, как двигалась всегда.

Когда-то эти руки держали нож. Теперь подавали Панкрату прокипячённые холсты и чистые щипцы.

Мишка сновал рядышком. Таскал горячую воду из котла, уносил грязные тряпки, не путался и не мешал. При лечебнице мальчишка освоился и помогал чем мог.

Гвардейцы стояли у стен и мешали. Восемь здоровых мужиков в тесном помещении – от одного их дыхания воздух становился спёртым. Панкрат развернулся к Ермолову.

– Троих оставь у двери. Остальных – на двор. Дышать нечем.

Ермолов открыл рот, но посмотрел на Панкрата и передумал спорить. Махнул рукой, и пятеро вышли, загремев сапогами по крыльцу.

Панкрат склонился над Князем.

Всеволод был без сознания. Кожа вокруг старого рубца побагровела и вздулась, мышцы под ней окаменели. Панкрат видел такое не раз – тело пытается защититься от того, что сидит внутри, сжимается вокруг чужого железа.

Он взял узкий нож, с коротким лезвием, заточенным до бритвенной остроты. Марго подала чистый холст, промокнула кожу. Панкрат сделал надрез вдоль старого шва. Марго промокнула снова.

Панкрат раздвинул края раны щипцами и посмотрел внутрь.

– Лампу ближе, – сказал он.

Мишка подтащил лампу. Жёлтый свет упал в разрез, и Панкрат увидел зазубренный кусок чёрного железа, который сидел глубоко под рёбрами. За долгие годы он оброс плотным хрящём. В своё время тело приняло его, обволокло, научилось жить с ним. Но скачка всё сломала – хрящевая капсула лопнула, и острый зазубренный край выполз наружу, упёршись прямо в толстую тёмную жилу, которая шла от печени к сердцу.

Панкрат видел, как жила вздрагивает с каждым ударом княжеского сердца, и при каждом вздрагивании острый край железа чуть вдавливался в её стенку. Ещё не прорезал, но стенка натянулась до предела.

Один рывок – и она лопнет. Кровь хлынет внутрь, двадцать ударов сердца – и Великий Князь Севера зальёт кровью этот стол.

Панкрат взял узкие щипцы. Примерился к осколку, подвёл к зазубренному краю. Железо сидело, как рыболовный крючок, – зубцами внутрь. Дёрнуть на себя – значит протащить зазубрины по стенке жилы. Повернуть – значит вдавить глубже.

Руки Панкрата не дрожали, но то, что он видел сейчас, было за пределами его умений. Тут нужна ювелирная точность, но и она одна тоже не поможет.

Он разжал щипцы и положил их на стол.

Ермолов побледнел.

– Чего встал, сотник? Тяни!

– Сам тяни, – Панкрат выпрямился и посмотрел на него. – Если хочешь государя своими руками прикончить. Видишь эту жилу? Толщиной с мизинец, идёт от печени к сердцу. Железо упёрлось в неё зубцами. Дёрну – порву и кровь хлынет внутрь. Через двадцать ударов сердца он умрёт, и ты ничем кровь не остановишь, потому что это не рука и не нога, а нутро.

Ермолов стоял и смотрел на разрез, в котором блестел чёрный край осколка. Он был солдатом, не лекарем, но даже солдат понимает, когда дело плохо.

– Анисим, – Панкрат повернулся к тощему мужичонке, который стоял у своего аппарата с белым лицом. – У тебя есть вытяжки, которые размягчают мясо вокруг занозы? Чтобы тело само вытолкнуло железо?

Анисим замотал головой.

– Отец Панкрат, у меня от заноз есть. От нарывов есть. Мазь живичная, еловая. Но тут не заноза. Тут кусок железа в палец толщиной. Тут мазями мазать что мёртвому припарка.

– Нужно что-то такое, что войдёт в мясо, размягчит хрящ вокруг осколка и заставит ткань отпустить металл, пробубнил под нос Панкрат, – При этом не отравит кровь и не сожжёт жилу.

Панкрат посмотрел на Марго. Бывшая убийца стояла у стола, придерживая чистый холст на ране. Её лицо было спокойным – она видела вскрытую плоть не раз и вид крови её не трогал. Но глаза были серьёзными.

– Яды я знаю, – сказала она тихо. – Знаю, что размягчает, растворяет и убивает. Но чтобы размягчить и не убить нужна другая наука. Алхимик нам нужен.

– Алхимия, – повторил Панкрат.

Он стоял над столом, на котором лежал Великий Князь Севера, и понимал, что грубой силой эту смерть не победить. Его руки, которые ломали кости врагам и вправляли кости союзникам, здесь были бессильны. Его опыт, который спасал жизни на поле боя, здесь упирался в стену.

Панкрат посмотрел на Мишку. Мальчишка стоял в углу с тазом горячей воды и смотрел на Князя большими серьёзными глазами. Ещё совсем недавно рыжий мальчишка буквально вытащил его с того света. Рыжий мальчишка…

Панкрат посмотрел на Марго, которую тоже спас Сашка. Посмотрел на перегонный куб Анисима, из которого капала тёмная жидкость. Куб, который варил самогон, а теперь гонит лекарства. По рецепту того же рыжего парня.

Вся эта лечебница – живое доказательство того, что один человек умеет делать невозможное из ничего.

Панкрат повернулся к Ермолову и положил ему на плечо руку.

– Слушай внимательно, – сказал он, и голос его был не допускающим споров. Таким голосом он отдавал приказы на поле боя. – Гони в город, в Слободку, в трактир «Веверин». Найди рыжего Сашку – Александра Веверина.

– Повара? – Ермолов моргнул.

– Повара. Алхимика. Единственного человека, который может вытащить это железо, не убив Князя. У него руки точнее, чем у любого лекаря от столицы до моря, и он умеет варить такое, что мертвецов на ноги ставит. Я видел это своими глазами, и не раз.

Ермолов молчал. На его лице боролись два чувства – солдатская привычка выполнять приказы и понимание того, что ему предлагают.

– Не смей ему приказывать, – Панкрат сжал его плечо крепче. – Слышишь? Не смей. Проси. Умоляй, если придётся в ноги падай. Скажи – здесь человек умирает и нужны его руки. Пусть берёт свои травы, мази, ножи – всё, что сочтёт нужным. И пусть летит сюда так, будто от этого зависит его собственная жизнь.

– А если откажет? – спросил Ермолов. – После всего, что Князь…

– Молись, чтобы не отказал, – оборвал Панкрат. – Молись, чтобы у слободского повара милосердия оказалось больше, чем у твоего государя. Потому что если он скажет «нет» – Князю конец. Мне его не спасти.

Ермолов выдохнул. Кивнул. Развернулся и вышел, а через минуту за стеной загрохотали копыта.

Панкрат стоял над столом и слушал, как затихает стук копыт. Анисим стоял у куба с бледным лицом. Мишка сидел в углу и молчал. Тихо булькал аппарат, роняя в миску тёмные лечебные капли.

Великий Князь Севера лежал на столе, и его жизнь держалась на волоске.

Панкрат посмотрел на изломанное лицо Князя, залитое потом и ламповым светом и подумал о том, какая у Господа фантазия – вверить жизнь человека, который хотел сломать рыжего повара, в руки этого самого повара.

Если Сашка приедет – Князь, может быть, выживет. Если не приедет – умрёт до рассвета.

Панкрат закрыл глаза и начал молиться за чужую жизнь, которая стоила больше, чем казалось тому, кто ею владел.

* * *

Ермолов гнал коня так, будто за спиной горел лес.

Ночная дорога летела под копыта. Двое гвардейцев скакали следом, отставая на полкорпуса, и их кони хрипели от натуги, роняя клочья пены на тёмную землю.

Ермолов не жалел лошадей. Не жалел себя. Ветер бил в лицо ледяной ладонью, ветки хлестали по плечам. Одна рассекла щёку так, что по скуле потекло горячее. Он не заметил.

Он думал о Князе.

Если Всеволод умрёт на столе в деревне, вскоре об этом узнают в столице и начнётся то, чего Ермолов боялся больше любой войны. Пустой трон. Наследника нет. Завещания нет. Есть толпа богатеев, каждый из которых считает себя достойным, и двенадцать бояр, каждый из которых готов резать глотки за право посадить своего ставленника.

Кровь потечет реками.

Конь захрипел и начал сбиваться с галопа. Ермолов стиснул бока коленями, вжался в седло и хлестнул по крупу. Конь рванулся вперёд, но Ермолов чувствовал – надолго не хватит. Ещё верста, может две, и он встанет.

Плевать. Дойдёт пешком, если придётся. Доползёт.

Панкрат сказал – умоляй. Сотник Владычного полка, человек, перед которым Ермолов невольно тянулся в струнку, – сказал слово «умоляй».

Ермолов служил Князю одиннадцать лет. За эти годы он входил в любые двери с ноги, брал людей за горло и ставил на колени одним взглядом. Он был жёсткой рукой государя, которая не знала слова «пожалуйста».

Сейчас ему предстояло ехать в Слободку, к парню, которого его государь пытался сломать, и просить этого парня спасти жизнь своему мучителю.

Лес расступился, и впереди замерцали огни. Тёмная громада стен, тусклые факелы на воротах. Ермолов направил коня к боковому проезду, который гвардия использовала для ночных выездов, – стража знала его в лицо и пропустила молча.

Улицы были пусты. Слободка спала.

Дом Веверина он знал. Невысокий, крепкий, с резным крыльцом и красивым забором. Ермолов спешился у калитки, и конь тут же осел на задние ноги, роняя голову. Загнал.

– Ждать здесь, – бросил он гвардейцам.

Подошёл к крыльцу. Постоял секунду, собираясь с тем, что осталось от гордости. Потом поднял кулак и ударил в дверь.

За дверью было тихо. Потом скрипнула половица и послышались осторожные шаги.

Дверь приоткрылась на ладонь.

В щели блеснуло лезвие ножа. Над ножом показалось молодое, хмурое лицо, с тяжёлым взглядом исподлобья. На него смотрел Матвей, первый ученик Веверина.

Мальчишка увидел золотое шитьё на гвардейском плаще, и его глаза стали жёсткими.

«Решил, что пришли арестовывать,» – понял Ермолов. – «Перед финалом. Ночью. По-подлому. И готов стоять в дверях с кухонным ножом против гвардейца в броне.»

Ермолов медленно поднял руки ладонями вперёд, в жесте, которого он не делал ни разу за одиннадцать лет службы.

– Мне нужен Александр, – сказал он, и собственный голос показался ему чужим. – Мы не нападаем и арестовывать не собираемся. Зови его, парень. Ради Бога.

Матвей не двинулся. Стоял в дверном проёме с ножом и смотрел на Ермолова так, как смотрит сторожевой пёс.

За его спиной послышались другие, более уверенные шаги.

Сашка появился в сенях. Он посмотрел на гвардейский плащ с золотым шитьём. На загнанных коней за забором и Ермолова с поднятыми руками. Рыжие брови чуть сдвинулись.

– Матвей, опусти нож, – сказал он негромко. Потом посмотрел на Ермолова. – Говори.

Ермолов сглотнул. Слова, которые нужно было сказать, стояли в горле, как рыбья кость.

– Бобровка, – начал он. – Князь. Старая рана, осколок внутри. Скакал, сорвал с места. Железо вылезло и упёрлось в жилу у сердца. Щипцами не взять – зубцами порвёт. Вырезать нельзя – убьёт. Панкрат пытался…

– Панкрат не справился? – перебил Сашка.

– Он сказал, что грубой силой тут смерть. Нужна алхимия. Он сказал…

Ермолов замолчал. Собрался с духом и произнёс то, от чего его гвардейская гордость скрежетала, как ржавый засов:

– Он сказал что только ты и твои руки могут помочь. Если ты не поедешь, до утра государь не доживёт.

Слободка спала. Где-то за заборами тявкнула собака и замолкла. Лунный свет лежал на крыльце косой полосой, разделяя Ермолова и Сашку.

Сашка стоял на пороге и молчал.

Ермолов смотрел в его ясные спокойные глаза и не мог прочитать в них ничего.

Матвей стоял за Сашкиным плечом с опущенным ножом и ждал. Наверху скрипнула половица – дом просыпался.

А Сашка молчал.

Ермолов понял, что больше нечего говорить. Всё сказано. Просьба произнесена, слова Панкрата переданы. Осталось одно – ждать ответа человека, у которого было больше причин отказать, чем согласиться.

* * *

Привет, ребята.

С сегодняшнего дня главы пойдут через день. Автору, как обычно, надо выохнуть и спланировать сюжет.