Текст книги "Шеф с системой. Великий турнир (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 16

Ермолов стоял на крыльце с поднятыми руками и ждал ответа. За забором хрипели загнанные кони. Матвей дышал мне в затылок, сжимая нож.

Я молчал, потому что думал. Думал даже не о Князе, а о последствиях его смерти.

Если Всеволод умрёт на столе в деревенской лечебнице, к утру об этом узнает столица. Наследника у него нет. Зато есть князья и бояре, которые спят и видят, как посадят своих ставленников на трон. Север утонет в крови, и в этой крови утонут все мои начинания – ярмарка, торговые пути, развитие города. Всё прахом пойдёт.

Гражданская война не разбирает правых и виноватых. Она жрёт всех.

Я посмотрел на Ермолова. Гвардеец стоял передо мной с разбитой щекой и поднятыми руками, и в его глазах читалась даже не мольба – отчаяние солдата, который понимает масштаб грядущей катастрофы.

– Я поеду, – сказал я.

Ермолов выдохнул так, будто с него сняли петлю. Руки опустились, плечи осели. На секунду мне показалось, что он сейчас сядет прямо на крыльцо – ноги у него подогнулись. Но он удержался, стиснул зубы и кивнул.

– Матвей, – я повернулся к своему су-шефу. – Одевайся. Едешь со мной.

Матвей не спросил зачем. Кивнул и исчез в доме.

– Ермолов, – я спустился с крыльца и подошёл к нему вплотную. – Оболенский в городе?

– Да, в своей комнате, наверное, – Ермолов моргнул. – Зачем тебе Оболенский?

– Пошли к нему кого-нибудь из своих. Прямо сейчас. Пусть поднимет алхимиков, аптекарей, кого найдёт. Мне нужны готовые экстракты – расслабляющие вытяжки, дубильные концентраты, всё, что останавливает кровь. В Бобровке варить с нуля некогда, мне нужны заготовки. Пусть тащит следом за нами.

– Оболенский не станет тебя слу…

– Станет, – я не дал ему договорить. – Скажи, что Князь умирает и что я еду спасать. Он поймёт.

Ермолов рявкнул на одного из гвардейцев. Тот развернул коня и ускакал в темноту, и стук копыт таял в ночи, пока не растворился совсем.

Наверху скрипнули половицы. Потом ещё раз, увереннее. Послышался Тимкин голос:

– Саш, чего за шум?

– Спи, Тимка. Нас не будет до утра.

– Куда вы?

– По делу. Человека спасать в Бобровке. Спи.

Тимка помолчал. Потом скрипнула дверь – закрылась. Не стал расспрашивать, и за это я был ему благодарен. Утром объясню. Если будет что объяснять.

Я вернулся в дом и прошёл на кухню. Зажёг лампу. Привычный запах остывшей печи и сухих трав окутал меня. Руки сами потянулись к инструментам – тело знало, что делать, даже когда голова ещё колебалась.

Открыл сундук с инструментами и принялся собирать ножи и самое важное – три кулинарных пинцета разной длины. Самый длинный – в восемь вершков, с тонкими загнутыми кончиками, которыми я вытаскивал межмышечные кости из рыбы. Если Панкрат прав и осколок сидит у самой жилы, этот пинцет станет моим главным инструментом.

Я закрыл глаза и сделал то, чего не делал давно. Развернул интерфейс Системы.

Золотое сияние вспыхнуло перед внутренним взором.

Системный статус: Гастро-Магнат.

Текущий уровень: 22.

Свободных очков навыков: 4.

Я пролистал ветку развития. Названия мерцали, и за каждым стояла сила, которую я пока не мог себе позволить.

«Вектор сечения» – Стоимость: 2 очка

Категория: Высшая обвалка.

Описание: Система подсвечивает линии натяжения тканей, фасции и микро-зазоры. Вы точно знаете, куда направить лезвие, чтобы отделить плоть без единого лишнего разреза. Обвалочная техника, доведённая до абсолюта.

«Термальный фокус» – Стоимость: 3 очка

Категория: Молекулярная кулинария.

Описание: Изолированный контроль температуры на микро-участках. Позволяет удерживать экстремально разные температуры в волоске друг от друга.

«Точечная ферментация» – Стоимость: 3 очка

Категория: Энзимное разрушение.

Описание: Локальное применение ферментов, которые расщепляют жёсткие белковые структуры.

«Осмотическая печать» – Стоимость: 2 очка

Категория: Вакуумная изоляция.

Описание: Мгновенное превращение сиропа в твёрдое соединение.

Четыре очка. Любые два за двойку или один дорогой за тройку. Но выбирать сейчас – глупо. Я не знаю, что увижу в Бобровке. Сначала осмотр, потом решения.

Матвей ждал в сенях уже одетый и обутый.

– Чем я смогу тебе помочь? – спросил он.

– Ты каждый день разделываешь мясо. Знаешь, как идут жилы, как лежат мышцы, где кость переходит в хрящ. Мне нужен ассистент. Будем вместе этого дурня спасать.

– Вместе так вместе, – он улыбнулся.

Мы вышли на крыльцо. Ермолов уже подвёл двух свежих жеребцов. Я закинул сумку через плечо и шагнул к коню.

– Стой, – сказал Ермолов. – Подожди.

Из темноты Слободки донёсся стук копыт. Одинокий всадник нёсся по кривой улочке. В лунном свете показалось тёмное сукно знакомого плаща.

Ревизор Тайного Приказа спешился у калитки, привязал коня одним движением и пошёл к крыльцу ровным тяжёлым шагом. За его спиной болтался кожаный чересседельник, набитый чем-то тяжёлым.

Он остановился передо мной и посмотрел в глаза. Лицо – невозмутимое, но под невозмутимостью все же просматривалась растерянность.

– Веверин, – сказал он.

– Оболенский.

– Мне сказали, ты едешь в Бобровку.

– Еду. А ты?

Он молча снял чересседельник с плеча и поставил на крыльцо. Расстегнул ремни, откинул клапан. Внутри, переложенные холстиной, стояли склянки – десятка полтора, разного размера и цвета. Тёмные, светлые, мутные, прозрачные. Запах ударил в ноздри.

– Поднял аптекаря Грюнвальда, – сказал Оболенский. – Единственного приличного алхимика в этом городе. Вытряс из него всё, что было на полках. Расслабляющие вытяжки – три вида. Кровоостанавливающие – два вида. Дубильный концентрат. Спирт двойной перегонки. Мазь для размягчения рубцов. Он сказал, что если этого не хватит – значит, не хватит ничего.

Я присел на корточки и начал перебирать склянки. Открывал, нюхал, пробовал на кончик языка. Система подсвечивала состав. Релаксанты – хорошие, крепкие, на валериановом корне. Кровоостанавливающее – тысячелистник с квасцами, классика. Дубильный концентрат – кора дуба, настоянная на спирту.

– Годится, – сказал я.

– Годится, – повторил Оболенский. Потом помолчал и добавил тише: – Я еду с тобой.

Я поднял голову и посмотрел на него. Оболенский стоял надо мной – прямой, жёсткий, с лицом человека, который привык отдавать приказы и не привык просить разрешения.

– Зачем? – спросил я.

– Потому что если он умрёт – всему конец, – Оболенский сказал это без жалости к себе, без драмы. – Я строил Тайный Приказ под него. Без него Приказ разорвут на куски, а меня повесят первым. Но дело даже не в этом.

Он замолчал. Я ждал.

– Дело в том, что я помогал ему тебя ломать, а теперь ты едешь среди ночи спасать ему жизнь. Я хочу видеть, как ты это сделаешь, чтобы потом, когда он проснётся, я мог сказать ему – вот этот человек, которого ты хотел уничтожить, вытащил тебя с того света. Подумай об этом, государь.

Я смотрел на Оболенского и видел в нём человека, который устал делать грязную работу и искал выход.

– Садись на коня, – сказал я. – Поехали.

Ночная дорога приняла нас, и копыта загрохотали по тракту, унося четверых всадников в темноту.

* * *

Мы скакали молча. Мой конь шёл ровным галопом, и ночной лес мелькал по сторонам чёрной стеной, в которой иногда вспыхивали жёлтые точки – волчьи или лисьи глаза, провожающие всадников.

Матвей скакал рядом, прижимая к боку сумку с инструментами. Рядом Оболенский. Ермолов – впереди, указывая дорогу. Ещё двое гвардейцев замыкали.

Я не думал о задаче.

Осколок в теле – это инородный предмет в продукте. Как кость в рыбном филе или хрящ в мясной вырезке. Я вытаскивал такое тысячи раз – пинцетом, на ощупь, по миллиметру, чувствуя кончиками пальцев, где заканчивается кость и начинается мякоть.

Только мякоть здесь живая. Она дышит, пульсирует, кровоточит. Одно неверное движение – и она умрёт.

Я тряхнул головой и отбросил эту мысль. Нельзя думать о последствиях во время работы. Шеф-повар, который думает «а что если я испорчу блюдо», – уже испортил. Думать нужно о процессе.

Лес расступился, и впереди замерцали огоньки Бобровки.

Лечебница пахла кровью, спиртом и хвоей.

Серый от усталости Панкрат встретил нас на крыльце с засученными рукавами и тёмными пятнами на фартуке. Он увидел меня и с облегчением выдохнул.

– Жив? – спросил я на ходу.

– Пока жив. Я дал ему ещё одну дозу вытяжки, чтобы не проснулся раньше времени.

– Правильно. Если дёрнется на столе – конец.

Я вошёл внутрь, скинул плащ и засучил рукава. Марго подала таз с горячей водой. Я вымыл руки до локтей, как мыл перед каждой серьёзной работой. Обработал их настойкой. Мишка стоял в углу с чистыми холстами в руках, и его большие серьёзные глаза следили за каждым моим движением.

– Матвей, – я кивнул на таз. – Мой руки. Марго, лампы ближе. Все четыре.

Оболенский, Ермолов, страхуйте. Нельзя чтобы он дёргался.

Оболенский молча занял место у левого края. Ермолов – у правого. Два солдата, привыкших выполнять приказы, нашли себе привычную роль. Держать – это они умели.

Свет сомкнулся над столом. Князь лежал без сознания, и его дыхание было таким тихим, что я слышал его, только наклонившись к самому лицу. Серая кожа, покрытая испариной. Старый рубец на боку, раскрытый разрезом Панкрата, темнел в ламповом свете.

Я склонился над раной и посмотрел. Глазами увидел то же, что видел Панкрат, – чёрный край железа в глубине рассечённых мышц, и жилу рядом.

Закрыл веки и активировал сканирование.

Энергия хлынула из меня, как вода из опрокинутого ведра. Система развернула анализ, и перед внутренним взором побежали строки.

Инородный объект: железо, окисленное. Три зазубрины: вверх, вправо, влево.

Окружающая ткань: хрящевой нарост. Плотность – 94%. Минерализация фактически костная. Свежий разрыв капсулы – 40% периметра.

«Внешняя стенка кровеносного сосуда порвана.»

«Целостность внутренней стенки – критическая. Критическое истончение на участке в три миллиметра. Прогноз при текущей нагрузке: разрыв в течение двух-четырёх часов.»

Плёнка тоньше рыбьей кожи – последняя преграда, что стояла между куском ржавого железа и смертью Великого Князя.

Я держал сканирование ещё три удара сердца, запоминая каждую зазубрину, угол упора, толщину хрящевого нароста со всех сторон. Потом отпустил.

Мир качнулся и я вцепился в край стола, чтобы не сесть на пол. В глазах потемнело, рот пересох. Сканирование живой плоти жрало энергии втрое больше, чем анализ продуктов, и Система брала своё щедро.

Панкрат смотрел на меня из-за стола.

– Что ты сейчас сделал? – спросил он тихо.

– Посмотрел внутрь, – я выпрямился. – И то, что увидел гораздо хуже, чем вы думали. Железо уже прорвало верхний слой жилы. Стенка держится на внутренней плёнке и она истончена до предела.

Тишина. Только булькал Анисимов аппарат в углу. Мишка прижал к груди холсты.

– Если я потяну осколок – зазубрины порвут плёнку и он истечёт кровью за полминуты, – продолжил я. – Если не потяну – плёнка лопнет сама через несколько часов. Может раньше, если давление начнёт скакать.

– Значит что? – спросил Панкрат со спокойствием. Сотник Владычного полка привык ко всему, потому даже не удивился плохим новостям.

Оболенский стоял у стола и молчал. Ермолов тоже молчал, но слишком напряжённо. Он держал Князя за плечо, и его побелевшие пальцы вдавливались в ткань рубахи.

Я посмотрел на свои руки. Они ещё подрагивали от потраченной энергии, но через минуту перестанут.

– Значит, мне нужно сначала укрепить стенку жилы, – сказал я. – Потом размягчить хрящ вокруг осколка, чтобы зазубрины вышли свободно. Потом тянуть – медленно, по миллиметру. Если хоть один этап пойдёт не так – мы его потеряем.

Я развернул скрутку на соседнем столе. Ножи и пинцеты легли на чистый холст. Рядом поставил алхимические склянки.

– Оболенский, – я не повернулся. – Держи его ровно. Если дёрнется – прижимай к столу, но плавно. Никаких рывков.

– Понял, – тихий ровный голос за спиной.

– Ермолов – то же самое с другой стороны. Матвей – встань слева от меня, будешь держать рану открытой и помогать. Марго – справа, подаёшь то, что попрошу. Панкрат – следи за его дыханием. Если начнёт просыпаться – ещё дозу вытяжки.

– Погоди, повар, ты хоть раз что-то подобное делал⁈ – вдруг булькнул Ермолов.

Я посмотрел на него как на полоумного.

– Нет, конечно, твою мать, – меня это начало злить. – Если в меня не веришь – на, сам делай или заткнись.

Оболенский ожёг гвардейца взглядом и тот благоразумно заткнулся.

Каждый занял своё место. Шесть человек вокруг стола, и тишина такая, что было слышно, как в углу капает конденсат из Анисимова змеевика.

– Ну, отец Панкрат, молись, – выдохнул я, прикидывая в голове что делать. – Без помощи мы его не вытянем.

Панкрат кивнул со всей серьезностью.

– А ты, Анисим, готовься. Скоро будем смешивать.

Бывший алкоголик вытянулся в струнку и кивнул, с ужасом таращась куда-то в угол.

Глава 17

Я стоял над склянками Оболенского и раскладывал задачу по шагам.

Шаг первый – оттянуть жилу от зазубрин. Создать зазор, хотя бы в миллиметр. Для этого жила должна сжаться, уплотниться и отползти от железа. Именно поэтому я использую холод и вяжущий экстракт – дубильный концентрат на спирту, нанесённый точечно, прямо на стенку сосуда.

Шаг второй – размягчить хрящевую капсулу вокруг осколка. Она окаменела за годы, превратилась почти в кость. Чтобы железо свободно вышло, капсула должна стать чуть более податливой. Здесь подойдёт горячий релаксант – валериановая мазь с пастой для рубцов, разогретая до предела.

Два шага. Холод на жилу, жар на хрящ. Просто, как рецепт бульона.

Вот только между холодом и жаром – расстояние в толщину ногтя. Если ледяной экстракт попадёт на мышцу – она окаменеет ещё сильнее и зажмёт осколок. Если горячий релаксант заденет жилу – сосуд расширится от тепла и лопнет на зазубрине.

Холод и жар в волоске друг от друга, и они не должны смешаться.

Я закрыл глаза и открыл интерфейс.

Золотое сияние развернулось перед внутренним взором и я выбрал «Термальный фокус» за 3 очка. Изолированный контроль температуры на соседних участках – то что доктор прописал.

Я активировал навык.

Тепло прокатилось по рукам – от плеч к кончикам пальцев. Ощущение такое, будто пальцы стали длиннее, чувствительнее, будто между подушечками и поверхностью появился невидимый слой, который отделяет одну температуру от другой. Система встроила навык прямо в меня.

Я открыл глаза и повернулся к Анисиму.

– Кипяток готовь и лёд из погреба тащи.

Анисим метнулся к котлу. Мишка – к погребу, загрохотав ногами по ступенькам.

Я начал работать. Руки сами вошли в привычный ритм.

Первая смесь – ледяная. Дубильный концентрат из склянок. Я плеснул его в холодную миску, добавил квасцы, капнул спирта двойной перегонки. Размешал пальцем, проверяя консистенцию. Получилась густая масса, вязкая, как мёд. Хорошо. Нужно, чтобы она не растекалась, а легла точно туда, куда положу.

Мишка притащил ведро с ледяной крошкой из погреба. Я поставил миску с экстрактом прямо в лёд. Смесь начала густеть ещё сильнее, и от неё потянуло таким холодом, что мои пальцы, только что получившие навык «Термальный фокус», различили каждый градус – от ледяного ядра до чуть менее ледяного края.

Всё работает. Отлично.

Вторая смесь – горячая. Валериановую вытяжку я смешал с мазью для рубцов, которую Грюнвальд засунул в самую маленькую склянку. Добавил каплю елового экстракта. Хвойное масло тащит за собой любое вещество вглубь ткани.

Поставил миску на край печи. Смесь начала разогреваться, и от неё пополз густой травяной дух, который заполнил лечебницу и заставил Ермолова поморщиться.

– Воняет, – буркнул он.

– Терпи, – сказал я. – Через пять минут будет вонять сильнее.

Я проверил обе смеси. Холодная получилась густая. Горячая пахла лесом и аптекой на всю комнату. Два оружия для двух целей, которые должны работать в миллиметре друг от друга и не соприкоснуться.

– Матвей, – я повернулся к нему. – Бери крючки. Разводи края раны и держи. Мне нужен полный обзор.

Матвей взял два тонких крючка, которыми фиксируем мясо при обвалке и подошёл к столу. Его руки не дрожали.

– Марго – холст наготове. Промокай кровь по моей команде, не раньше.

– Поняла, – прозвучал тихий голос справа.

– Панкрат – дыхание. Если участится хоть на удар – вливай вытяжку.

– Готов, – голос прозвучал за головой Князя.

– Оболенский, Ермолов – держите. Начинаем.

Я взял миску с ледяной смесью в левую руку, самый тонкий пинцет – в правую. Намотал на кончик пинцета тонкую полоску холста, обмакнул в дубильный экстракт. Холод обжёг пальцы даже через сталь, но «Термальный фокус» отсёк ощущение, не дав ему подняться выше запястья.

Я наклонился над раной.

Матвей развёл края раны крючками, и я увидел жилу, натянутую до предела. Чёрный край осколка, упирающийся в неё зазубренным боком. Хрящевой нарост, обхвативший железо со всех сторон.

Я поднёс пинцет с холодной смесью к жиле. Одна капля, не больше.

«Термальный фокус» слегка сместился на кончики пальцев. Пальцы ощутили границу – холодная зона на кончике пинцета, тёплая зона вокруг. Между ними – невидимая стена, которую я держал.

Я коснулся стенки жилы.

Экстракт лёг точно на участок в три миллиметра, где внутренняя плёнка истончилась до предела. Я видел это без сканирования, запомнив расположение по первому анализу. Жила отозвалась мгновенно и медленно сжалась. Стенка уплотнилась и начала отползать от зазубрины. Миллиметр. Потом чуть больше. Я держал пинцет неподвижно и считал удары Княжеского сердца, потому что каждый удар отдавался в жиле толчком, и если толчок совпадёт с моим движением – всё насмарку.

Удар. Пауза. Удар. Пауза. Сердце билось неторопливо благодаря тому что князь был во сне.

Жила отошла на два миллиметра. Между зазубриной и стенкой сосуда появился зазор.

– Марго, промокни, – сказал я, не отрывая взгляд.

Её рука скользнула в поле зрения и промокнула кровь, которая сочилась из рассечённых Панкратом мышц.

Я нанёс второй слой экстракта чуть выше первого, вдоль жилы, расширяя зону сжатия. Ткань откликнулась – стенка уплотнялась, бледнела, отходила от железа всё дальше.

Хватит. Больше нельзя – если пережать, жила спазмируется целиком и перекроет кровоток к сердцу. Тогда Князь умрёт не от разрыва, а от того, что кровь перестанет идти куда нужно.

Это была тонкая грань, как та плёнка на стенке сосуда. Я балансировал на ней, и «Термальный фокус» держал холод в узде, не давая ему расползтись ни на волос дальше, чем я позволил.

– Зазор есть, – сказал я. – Матвей, держи крючки ровно. Не шевелись.

Матвей стоял ровно. Его пальцы на крючках побелели, но линия разреза оставалась ровной, и я видел каждый слой ткани.

Теперь – второй шаг. Пока холод держит жилу сжатой, у меня есть время, чтобы размягчить капсулу.

Я положил пинцет с холодным тампоном и взял второй – с горячей пастой.

Пальцы мгновенно ощутили разницу. «Термальный фокус» перестроился – правая рука стала горячей зоной, а левая, которая только что держала лёд, осталась холодной. Странное ощущение. Две температуры в одном теле, разделённые невидимой стеной где-то на уровне локтей.

– Начинаю размягчение, – сказал я.

Горячая паста легла на хрящ, и я почувствовал, как «Термальный фокус» потянул из меня силы.

Жар от валериановой смеси рвался наружу, пытаясь расползтись по ткани во все стороны. Я держал. Пальцами, волей и тем новым чутьём, которое Система вложила мне в руки. Горячая зона – на хряще. Холодная – на жиле. Между ними – стена, которую я не видел глазами, но чувствовал кожей.

Паста начала работать.

Серый каменный нарост, который минуту назад выглядел, как кусок старой кости, начал менять цвет. Он начал немного светлеть. Валериана расслабляла мышечные волокна, мазь для рубцов размягчала хрящ, а еловый экстракт тащил оба вещества вглубь, но если бы всё это не связала система ничего бы не вышло.

– Что происходит? – прошептал Панкрат за изголовьем.

– Капсула размягчается, – я не отрывал взгляда от раны. – Хрящ вокруг осколка плывёт.

Панкрат промолчал. Он понял главное – дело идёт.

Я нанёс второй слой пасты. Обмазал хрящ с другой стороны осколка, там, где нарост был толще всего. Жар вошёл в ткань, и я чувствовал кончиками пальцев, как под пастой что-то меняется. Капсула, которая строилась годами, не хотела отпускать. Она держала железо до последнего, но валериана делала своё дело. Волокно за волокном, слой за слоем. Серый камень размягчался, и осколок внутри начинал шевелиться – я видел это по тому, как чуть качнулся его чёрный край.

– Ещё немного, – сказал я. – Ещё…

Князь дёрнулся.

Он не проснулся. Просто тело среагировало само, на глубинную боль, которую сознание не чувствовало, а мышцы чувствовали. Грудная клетка вздрогнула, рёбра пошли вверх, и осколок внутри качнулся на полмиллиметра, в сторону жилы.

– Держите! – рявкнул я.

Оболенский навалился первым. Вдавил левое плечо Князя в стол и прижал. Ермолов – с другой стороны, обеими руками, так, что стол заскрипел под двойным весом. Князь дёрнулся ещё раз – уже сильнее, и его спина выгнулась дугой.

– Панкрат! – крикнул я.

Панкрат уже действовал. Приподнял Князю голову и влил в приоткрытый рот несколько капель сонной вытяжки. Всеволод дёрнулся в третий раз – уже слабее. Потом обмяк, и его тело осело на стол.

Я стоял с поднятым пинцетом и не дышал. Тело Всеволода только что чуть само себя не убило. Еще бы пол миллиметра и все.

– Ещё одного рывка не будет? – спросил я Панкрата.

– Не должно. Влил тройную дозу. Если дёрнется после тройной – значит, Господь его забирает, и мы тут ни при чём.

Я выдохнул через стиснутые зубы. Потом посмотрел на хрящ. Паста сделала своё дело. Осколок внутри него сидел свободно, без прежней хватки.

Можно доставать.

Я посмотрел на Матвея. Он был готов с первой секунды.

– Матвей, – я протянул ему свой длинный пинцет. – Твоя очередь.

Он посмотрел на пинцет, потом на меня, переложил крючки Марго, взял пинцет и встал на моё место.

– Я буду направлять, – сказал я. – Ты тянешь. Не дёргай и не торопись. Прокручивай, выводи зазубрины по изгибу. Чувствуй сопротивление. Если заест – стоп. Ни миллиметра вслепую.

– Понял, – сказал Матвей и завёл пинцет в рану.

Я активировал фоновое сканирование. Система тянула энергию, но терпимо, – можно работать, если не дёргаться.

Строки побежали перед внутренним взглядом. Положение осколка, направление зазубрин, расстояние до жилы. Времени мало – дубильный экстракт на жиле уже начинал слабеть. Через несколько минут жила начнёт расширяться.

– Заводи глубже, – сказал я. – Ещё. Тебе нужно обойти нижнюю зазубрину.

Матвей двинул пинцет. Кончики пинцета шли сквозь размягчённый хрящ. Матвей умудрялся чувствовать все своими инстинктами и руками без всякой системы. Где плотнее – мышца. Где мягче – жир. Где скользко – плёнка.

– Стоп, – сказал я. – Левее на волос. Там зазубрина смотрит вправо, обойди её.

Матвей сместил кончик пинцета. Щипцы пинцета скользнули мимо зазубрины, не задев. Между сталью и зубцом осталась щель в толщину нитки.

– Хорошо. Теперь смыкай.

Сталь схватила сталь. Матвей сжал рукоять.

– Есть, – сказал Матвей.

– Чувствуешь его?

– Чувствую. Сидит крепко, но хрящ не держит. Подаётся.

– Тяни на себя, медленно. Прокручивай по четверти оборота вправо. Первая зазубрина направлена влево – если прокрутишь, она выйдет по дуге, не зацепив ткань.

Матвей потянул.

В лечебнице стало так тихо, что я слышал, как в углу Мишка дышит через нос – частыми мелкими вдохами, как дышат дети, когда боятся. Как скрипит холст под пальцами Оболенского, вцепившегося в Княжеское плечо. Слышал влажный мягкий звук, с которым кончик осколка выходил из размягчённого хряща.

– Четверть оборота, – сказал я. – Сейчас.

Матвей провернул пинцет. Первая зазубрина вышла из ткани по дуге, не порвав ни единого волокна. Чисто как кость из рыбного филе.

– Вторая зазубрина, – я сверился с данными. – Смотрит вверх. Тяни прямо, без поворота.

Матвей потянул. Миллиметр. Ещё миллиметр. Осколок выходил из своей многолетней норы.

– Стоп.

Матвей замер. Теперь третья зазубрина. Самая опасная и самая длинная, направленная в сторону жилы. Полмиллиметра от стенки сосуда.

– Матвей. Последняя зазубрина. Поверни на четверть влево и тяни вверх, под углом. Угол – как при снятии рёбер с хребта. Помнишь?

– Помню, – выдохнул Матвей.

– Делай.

Матвей повернул. Потянул. Кончики пинцета дрогнули в его пальцах – единственный раз за всю операцию, на долю секунды. Он выровнял руку мгновенно, и зазубрина пошла вверх, по дуге, огибая стенку жилы.

Между зубцом и сосудом – полмиллиметра, и я видел через Систему, как истончённая плёнка на стенке жилы прогибается от близости железа, но держится. Держится, потому что дубильный экстракт ещё работает, а руки моего ученика ведут пинцет так, как не повёл бы ни один лекарь от Севера до Южных Республик.

Зазубрина прошла мимо жилы.

Мокрый чавкающий звук – осколок вышел из раны.

Матвей вытянул руку. На кончике пинцета висел чёрный зазубренный обломок – покрытый слизью и сукровицей, с тремя острыми краями, один из которых блестел тёмно-красным. Кровь с внешней стенки жилы, которую он прорвал, когда вылез из капсулы.

– Миску, – сказал Матвей.

Марго подставила медный таз. Матвей разжал пинцет, и осколок упал на дно со звоном, который разнёсся по лечебнице, как удар колокола.

Ермолов выдохнул. Оболенский ослабил хватку на Княжеском плече. Панкрат за изголовьем перекрестился. Мишка в углу шмыгнул носом.

Матвей стоял с пинцетом в руке и смотрел на чёрный кусок металла в тазу.

– Достал, – сказал он с облегчением.

Я открыл рот, чтобы сказать «молодец», и не успел.

Система выбросила предупреждение.

КРИТИЧЕСКОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. Целостность внутренней стенки сосуда – 50%. Прогнозируемый разрыв при восстановлении нормального тонуса – около 5 минут. Рекомендовано экстренное вмешательство.

Осколок достали, но Князь всё ещё умирал.

– Сашка? – послышался далёкий голос Панкрата. – Что?

Я не ответил. Закрыл глаза и ушёл в Систему. Мне нужно выдумать рецепт прямо сейчас.

Система развернула каталог ингредиентов. Сотни строк, тысячи свойств, десятки комбинаций.

Мне нужно что-то, что заставит истончённую стенку жилы уплотниться и регенерировать. Клетки должны сжаться, стянуться, нарастить толщину.

Строки мелькали. Я перебирал комбинации – одну за другой и пока не находил ответ как мне восстановить её прочность.