Текст книги "Шеф с системой. Великий турнир (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Из-под крышки Матвеева горшка потянулся первый тонкий завиток пара. Он нёс с собой запах, которого Захар не слышал никогда, – хвоя, смола, можжевельник, и под ними дух томлёной оленины. Два запаха смешались в воздухе над помостом. Кабаний дым от жаровни Захара и лесной дух из горшка Матвея.

Наталья стояла между двумя столами и крутила головой.

– Гости, – сказала она, и голос её стал тихим. – Я стою между двумя мирами. Справа – костёр и открытое пламя. Слева – закрытый горшок и тишина. Справа пахнет битвой. Слева – дремучим лесом после дождя. Я не знаю, что будет через час, но у меня трясутся руки.

Захар стоял у своей жаровни и чувствовал, как что-то внутри него сдвигается. Ему вдруг стало стыдно. За грохот, показуху, за медвежий рёв, которым он пытался задавить мальчишку. За то, что он, Захар Морозов, сын забойщика, который всю жизнь презирал поваров-позёров, – сам устроил представление для толпы вместо того, чтобы просто готовить.

А мальчишка просто готовил. С первой секунды до последней.

Глава 12

Горшок дышал.

Матвей стоял над ним и слушал тихое бульканье жю в сотейнике, мягкий шорох пара из-под крышки, треск углей, на которых томилась оленья лопатка. Арена гудела за спиной, но этот гул доходил до него как сквозь толщу воды.

Он посмотрел на свои руки. Левая – три белёсых пятна на тыльной стороне, между костяшками. Правая – длинный рубец вдоль запястья, от ладони до локтя. Следы, которые он носил каждый день, но вспоминал редко, потому что вспоминать – значит возвращаться в то время.

Сейчас неожиданно вернулся.

Перед глазами всплыла крепостная кухня Соколовых. Закопчённый потолок, жар от печи, запах пригоревшей каши. Прохор стоит над ним – огромный, с лоснящейся красной рожей и маленькими злыми глазами, в которых нет ничего, кроме удовольствия от чужой боли. В руке черпак.

«Криворукий щенок. Кто так чистит репу?»

Черпак опрокидывается на тыльную сторону ладони. Матвей не кричит – он давно разучился кричать, потому что от крика Прохор бьёт сильнее. Просто стискивает зубы и ждёт, пока боль отпустит, а она не отпускает, потому что ожог – это не удар, ожог горит долго. Ночью горит тоже. Матвей лежит на своём тюфяке, прижимая руку к холодному камню стены, и ждёт утра, потому что утром будет новый день и новые ожоги.

Он был худой, бледный мальчишка с запавшими глазами, который кашлял по ночам. Лёгкие его гнили, и он это знал. Тело сдавало, кашель становился чаще, а Прохор бил сильнее, потому что больной поварёнок работал медленнее здорового.

Остальным было плевать. Дети на кухне болели часто и мёрли тихо. Одним поварёнком больше, одним меньше.

Потом появился Сашка. Точнее, он и был, просто будто проснулся в один момент. Взгляд его стал осмысленным и знакомый Сашка, которого гоняли еще сильнее Матвея, вдруг стал меняться.

Матвей помнил тот вечер до последней тени. Он уже не мог идти. Кашель рвал его изнутри, и в груди хрипело так, будто там застрял камень. Он знал, что утром, может быть, уже не встанет. Но не боялся – устал бояться.

Рыжий парень присел рядом на корточки. Матвей не видел его лица в темноте – только рыжие волосы, которые светились, как тлеющие угольки. Сашка отвел его в свой закуток, напоил каким-то отваром и накормил, поделившись яйцом. Последним яйцом, что у него было. Настоящим сокровищем.

С тех пор Сашка лечил его, заставляя пить отвратительную горькую штуковину и подкармливал. Вскоре кашель стал реже, потом и вовсе исчез, и Матвей почувствовал себя намного лучше.

А однажды вечером Сашка сунул ему в руки кухонный нож и сказал: «Режь морковь. Нет, не так. Вот так. Держи нож ближе к лезвию. Пальцы – в кулак. Кончики – под костяшки.»

Матвей начал учиться. Сашка учил его терпеливо, жёстко, без жалости и без злости. Объяснял один раз. Показывал. Если не понял – показывал снова, но голос становился тише, а это значило, что он недоволен, и Матвей боялся этой тишины больше, чем Прохоровых ожогов.

Потому что Прохора он ненавидел. А к Сашке привязался.

Сашка дал ему нож. Дал ему ремесло и причину просыпаться утром, вставать, дышать и работать. А сколько радости у них было, когда Сашка свалил Прохора и забрал себе кухню… Вот тогда жизнь-то и началась. Хорошая жизнь. Правильная.

Горшок булькнул, и Матвей вернулся из воспоминаний.

Арена, помост, гул трибун. Жю в сотейнике. Он всё-таки поймал момент. Утром, на кухне трактира, один на один с сотейником – стоял, ждал, дышал вместе с соусом. Сладость начала уходить, он дёрнулся к огню и снял. Обмакнул палец. Никакой горечи – чистая, густая, звенящая глубина.

Сашка стоял за его спиной и молчал. Потом сказал одно слово: «Поймал.» Матвей кивнул. Больше ничего не требовалось.

Сейчас этот жю стоял в горшке рядом с локтем, а в закрытом горшке на углях оленья лопатка дышала хвоей, и пар сочился из-под крышки, унося с собой запах, от которого Наталья уже дважды подбегала и нюхала воздух с таким лицом, будто ей показали чудо.

Матвей посмотрел через помост. Захар стоял у жаровни и работал с кабаном. Его показной медвежий рёв ушёл – огромный мясник двигался медленно и бережно. Его лицо изменилось. Куда делась показуха, куда делся грохот. Перед Матвеем стоял повар, который перестал играть и начал готовить.

Матвей это уважал.

Он не знал, что произошло с Захаром и когда именно, но он видел перемену. Между ними, через пять шагов помоста, повисло что-то, для чего у Матвея не нашлось слов. Тишина, в которой два повара работают каждый над своим мясом, и от этой работы арена замолкает, потому что люди тоже чувствуют, когда происходит настоящее священнодействие.

Матвей опустил взгляд на свои руки. Белёсые пятна на левой, рубец на правой. Те же руки, которые Прохор жёг черпаком. Те же, которые Сашка научил держать нож. Те же, которые вчера поймали секунду между совершенством и горечью.

Скоро судьи положат в рот его мясо и он узнает, хватило ли его тишины, чтобы победить огонь Захара.

Матвей не волновался. Он знал, что сделал всё как надо. Сашка сказал – «сделай красиво».

Матвей снял крышку.

Белый пар рванулся к небу, и арена вздрогнула. Запах обрушился на помост такой осязаемый, что казалось, его можно зачерпнуть ладонью. Хвоя, можжевельник, мокрая земля после дождя. Под ними – дух оленины, пропитавшей каждую иголку.

Наталья подбежала первой.

– Гости! – голос её сорвался в рупоре. – Я не знаю, откуда этот запах, но он пахнет лесом! Настоящим, дремучим, живым лесом! Мастер Матвей только что открыл горшок, и мне кажется, что посреди арены выросла ель!

Люди на нижних рядах вытягивали шеи, втягивали воздух. Кто-то крикнул «и до нас долетело!», кто-то присвистнул.

Матвей не слышал. Он смотрел на мясо.

Оленья лопатка лежала на потемневших еловых лапах, затянутая тонкой янтарной плёнкой. Можжевеловые ягоды вплавились в хвою, отдав ей всё. Мясо не развалилось – держало форму, но Матвей видел по цвету и по тому, как чуть подрагивала поверхность при каждом выдохе пара, что внутри оно уже сдалось. Медленное томление сделало своё дело.

Он переложил лопатку на доску. Мясо легло на дерево и чуть осело.

Теперь – жю.

Матвей взял горшок с соусом. Чёрная тягучая жидкость блестела в свете солнца, и этот блеск был таким глубоким, что в нём отражалось небо. Матвей вспомнил Сашкины слова: «Зеркальный жю – чёрный, блестящий, как мокрый камень на дне ручья. Нанесёшь тонким слоем, и мясо заблестит, будто покрыто лаком.»

Он зачерпнул ложкой. Ровно столько, сколько нужно – не больше, не меньше. Поднёс к мясу и начал наносить.

Соус лёг на оленину тонкой тёмной плёнкой. Рубиновое мясо под ним потемнело, заблестело, и этот блеск был таким, что Наталья, которая стояла рядом с рупором, прижала ладонь к губам.

– Гости, – прошептала она. – Это самое красивое мясо, которое я видела в жизни. Оно блестит. Оно блестит, как… как драгоценный камень.

Матвей наносил жю, и с каждым движением ложки мясо менялось. Из просто хорошего куска оленины оно превращалось в нечто, от чего перехватывало горло. Чёрное зеркало поверх рубинового мяса – именно так сказал Сашка, и именно так получилось.

На другой стороне помоста Захар снимал своего кабана с решётки.

Матвей поднял голову и посмотрел.

Лопатка была тёмной от жара, с толстой коркой, через которую проступал мясной сок. Захар переложил её на доску и разрезал – одним длинным протяжным движением тесака. Мясо разошлось само, обнажив волокна, которые дымились изнутри. Рядом стоял котелок с густым соусом из обрезков – Захар варил его весь этап, и тёмная жидкость в котелке была похожа на Матвеев жю.

А на ржаном ломте хлеба, рядом с основным блюдом, лежал костный мозг. Захар вытащил его из кабаньей кости, намазал на хлеб, посыпал крупной солью.

Ничего не выбросил.

Захар делал с кабаном то же, что Матвей делал с оленем, – забирал зверя целиком, до последней жилки, и превращал его жизнь в еду.

Захар поднял голову. Их взгляды встретились через помост. Огромный багровый мясник с тесаком в руке и щуплый тихий пацан с ложкой жю. Две секунды они смотрели друг на друга.

Захар кивнул. Матвей кивнул в ответ.

– Гости! – Натальин голос прорезал тишину. – Я только что видела, как два мастера кивнули друг другу через помост! Я не знаю, что это значит, но у меня мурашки по коже!

Матвей уже не слушал. Он повернулся к своей доске, поправил последний мазок жю и отступил на шаг.

Оленья лопатка лежала на дереве. Чёрное зеркало поверх рубинового мяса. Всё, чему Сашка его учил, – в одной тарелке.

Гонг ударил.

– Время! – крикнула Наталья. – Мастера закончили!

Захар пошёл первым.

Он нёс доску на вытянутых руках, и доска казалась игрушечной в его огромных ладонях. На ней красиво лежала кабанья лопатка, с растрескавшейся коркой, из-под которой сочился прозрачный сок. Рядом – ржаные ломти с костным мозгом, припорошённые крупной солью. И глиняная плошка с густым соусом из обрезков, от которого тянулся мясной дух.

Наталья шла рядом.

– Гости! Маэстро Морозов несёт своё блюдо! И я вам скажу – от одного запаха хочется встать на колени и попросить кусочек!

Захар поставил доску перед судьями.

Феофан наклонился над доской. Втянул воздух и прикрыл глаза. Демидов потянулся за ножом, отрезал кусок, и мясо разошлось под лезвием так легко, что купец крякнул от удивления.

Лоран взял вилку. Подцепил ломтик, обмакнул в соус и положил в рот.

Жевал долго. Матвей стоял у своего стола и смотрел, как двигается челюсть заморского купца. Лоран проглотил, открыл глаза и потянулся за костным мозгом на хлебе. Откусил. Прожевал. Положил хлеб обратно на доску и посмотрел на Захара.

– Мясо, от которого хочется плакать, – сказал он. – Грубо. Честно. Великолепно.

Демидов доел свой кусок, вытер рот рукавом и ткнул пальцем в плошку с соусом.

– А это что за дьявольщина? Из чего варил?

– Из обрезков, – ответил Захар. – Плёнки, жилы, хрящи. То, что другие выбрасывают.

– Из мусора? – Демидов поднял бровь.

– Из зверя, – поправил Захар и голос его стал угрожающим. – Мусора в звере не бывает.

Феофан положил вилку и молча кивнул. На его старом лице Матвей прочитал уважение к Захару.

– Наталья! – позвал Демидов. – Скажи там залу, что если этот здоровяк когда-нибудь откроет свой трактир – я вложу в него всё, что имею!

Трибуны заорали одобрительно. Захар стоял с каменным лицом, но Матвей видел, как дрогнули его пальцы, сжатые на предплечьях.

– А теперь, – Наталья повернулась к Матвею, и голос её стал тише. – Мастер Матвей. Ваша очередь.

Матвей поднял доску.

Оленья лопатка лежала на дереве. Только мясо. Одно мясо, покрытое чёрным зеркалом, от которого поднимался тонкий хвойный дух.

Он пошёл к судейскому столу. Тридцать шагов через помост. Трибуны притихли – после Захаровой мощи они ждали чего-то равного по силе. А Матвей нёс доску, на которой лежал один кусок мяса.

Наталья шла рядом и молчала. Она уже нюхала этот запах дважды и знала, что слова тут не помогут.

Матвей поставил доску перед судьями.

Три пары глаз уставились на оленину. Лоран наклонился первым, и его тонкие ноздри дрогнули. Он втягивал воздух медленно, словно знаток вина, который пытается разобрать букет. На его лице проступило удивление, потом непонимание, потом что-то похожее на растерянность.

– Хвоя, – пробормотал Лоран. – Можжевельник. И под ними… лес. Целый лес.

Феофан взял нож и разрезал мясо. Лезвие прошло без сопротивления, и на срезе показалась рубиновая мякоть, от которой поднялся пар, пропитанный таким ароматом, что Демидов рядом шумно сглотнул.

– Матерь Божья, – сказал Демидов. – Оно пахнет дождём. Мясо пахнет дождём!

Лоран отрезал тонкий ломтик. Жю потянулся за ножом. Положил в рот.

Матвей смотрел на него и ждал.

Лоран закрыл глаза и вдруг замер. Перестал жевать и просто держал мясо во рту, будто боялся проглотить и потерять то, что чувствовал.

Демидов ел быстрее. Откусил, прожевал – и замер с открытым ртом.

– Как, – сказал он и не закончил. Взял ещё кусок, побольше. Снова замер.

Феофан попробовал последним. Положил в рот маленький кусочек и замер, а потом улыбнулся и принялся кивать, словно в такт музыке, которую слышал он один.

Наталья стояла рядом и переводила взгляд с одного судьи на другого.

– Гости, – сказала она в рупор, и голос её дрожал. – Я не могу вам передать то, что вижу. Мсье Лоран сидит с закрытыми глазами. Фрол Лукич забыл, как говорить. Патриарх Феофан… – она осеклась. – Патриарх Феофан улыбается. Я не видела, чтобы он так улыбался. Никогда.

Арена затихла. Люди смотрели на трёх судей, которые молча сидели над двумя досками и не могли произнести ни слова.

Лоран открыл глаза. Посмотрел на Матвея внимательным взглядом, словно увидел его впервые.

– Расскажи, – сказал он. – Что ты сделал с этим мясом.

Матвей молчал секунду, подбирая слова. Он не умел говорить красиво.

– Обжарил для корки. Положил на еловые лапы с можжевельником. Закрыл горшок и поставил на слабые угли. Потом нанёс жю.

– И всё?

– Всё.

– Томил на еловых лапах, – повторил Лоран. – Я нигде не встречал этой техники. Ни в Западной Короне, ни на Юге, ни на Востоке. Ты положил мясо на хвою, и хвоя вошла в мясо, и мясо стало лесом.

Он помолчал.

– Кто тебя этому научил?

Матвей посмотрел через помост. Туда, где у ограждения стоял рыжий повар со скрещенными руками.

– Мой наставник, – сказал он.

Судьи молчали долго.

Феофан сидел, сложив руки перед собой, и смотрел на две доски. Демидов крутил в пальцах кусок ржаного хлеба, на котором ещё блестели остатки костного мозга. Лоран откинулся в кресле и расправлял манжеты – привычным жестом, который помогал ему думать.

Наталья стояла рядом с рупором и не торопила. Она научилась за эти дни чувствовать моменты, когда нужно молчать.

Трибуны нетерпеливо обсуждали блюда.

Феофан заговорил первым.

– Два зверя на двух досках, – сказал он, и арена утихла. – Кабан и олень. Огонь и тишина. Я ел оба блюда и вот что скажу. Кабан маэстро Морозова – это молитва забойщика, от которой на глаза наворачиваются слёзы, потому что ты чувствуешь – в этом мясе нет ни капли презрения к зверю, который отдал жизнь. Каждая жилка, каждый хрящ обрели голос и запели.

Он помолчал. Трибуны ждали.

– Олень мастера Матвея – другая молитва. Я положил кусок в рот и оказался в настоящем лесу, где пахнет хвоей после дождя и под ногами пружинит мох. Я думал, что меня уже ничем не удивишь. Ошибался.

Он посмотрел на Демидова.

Купец бросил хлебную корку на стол и развёл руками.

– Что тут скажешь, – Демидов покачал головой. – Кабан – это сила. Такую силу я последний раз ел на военном привале двадцать лет назад, когда старый повар зажарил нам вепря на углях. Только у того повара не было соуса из обрезков, а у этого здоровяка есть. Соус, кстати, божественный.

Он повернулся к доске Матвея.

– Но олень. Олень – это другое. Я не могу объяснить. Сила кабана понятна – она бьёт, и ты падаешь. А олень словно в тебе растворяется. Я до сих пор чувствую этот вкус, хотя съел кусок пять минут назад. Он не уходит.

Наталья повернулась к Лорану.

– Мсье Лоран?

Заморский купец сидел, сцепив пальцы. Он молчал так долго, что трибуны зашевелились.

– Мясо, – начал он, – мясо подают везде. При дворах, в тавернах, на кораблях, в полевых лагерях. Мясо бывает разным – великолепным, хорошим, скверным, отвратительным. Но оно всегда остаётся мясом. Куском зверя, приготовленным огнём. Сегодня я попробовал две вещи, которые перестали быть просто мясом.

Он встал.

– Кабан маэстро Морозова – это древний, мощный эпос, от которого хочется бить кулаком по столу и петь боевые песни. Я склоняю голову перед этим мастером, потому что его уважение к зверю настоящая вера.

Захар стоял, скрестив руки, и не шевелился.

– Олень мастера Матвея, – продолжил Лоран, – это не эпос. Это… – он подбирал слово, и Матвей видел, как двигаются его губы, перебирая и отбрасывая слова. – Это алхимия. Парень взял дешёвую жёсткую лопатку, положил её на еловые ветки, закрыл горшок и сотворил то, чего не знает ни один двор от Запада до Востока. Техника, которой нет в книгах. Вкус, которого нет в памяти. Я не встречал этого никогда.

Он обвёл арену взглядом.

– Оба мастера достойны победы. Но судья обязан выбрать. Я выбираю.

Тишина. Люди не дышали.

– Победа присуждается мастеру Матвею, – сказал Лоран. – Потому что мастерство Морозова можно встретить – редко, но можно. Алхимию Матвея – нельзя. То, что он сделал с мясом, не существовало до сегодняшнего дня.

Секунда тишины.

Арена взорвалась.

Тимка перемахнул через ограждение и влетел на помост.

– Матвей! – заорал он так, что рупор Натальи показался шёпотом. – Ма-а-атвей!!!

За ним повалили остальные. Макар перелез молча, Гришка пролез под перилами – ему не нужно было перелезать, он просто проскользнул, как мышонок. Тимка добежал первым, налетел на Матвея и повис у него на шее. Матвей пошатнулся – Тимка был лёгким, но врезался с разгону.

– Ты их сделал! – орал Тимка. – Ты сделал этого медведя!

– Слезь с меня, – сказал Матвей.

– Не слезу! Ты победил!

– Слезь, Тимка. Я упаду.

Гришка подбежал и обхватил Матвея за ногу. Макар стоял рядом и хлопал его по плечу.

Трибуны ревели, топали, хлопали. Наталья что-то кричала в рупор, но Матвей уже не разбирал слов – звук слился в сплошной гул.

Захар шёл к нему через помост.

Тимка заткнулся и отступил. Гришка отцепился от ноги. Даже трибуны чуть притихли, потому что огромный мясник, который шёл через помост, выглядел так, что дорогу ему уступили бы и без просьбы.

Захар остановился в шаге. Посмотрел на Матвея сверху вниз – как смотрел в начале этапа, когда считал его мальчишкой с модными медальончиками. Только глаза у него сейчас были другими.

Он протянул руку.

Матвей крепко, молча, пожал её, глядя Захару в глаза. Рука мясника сомкнулась на его ладони и сжала.

Захар кивнул и отпустил. Развернулся и пошёл к своему столу.

Наталья подняла рупор.

– Гости! Счёт турнира – два-один! Слободка ведёт! Остался один этап – Корень Земли! Александр Веверин против Анны Мстиславовны! Финал!

Арена взревела снова, но Матвей уже не слушал. Он искал глазами одного человека – того единственного, ради которого стоял над горшком и ловил секунду между совершенством и горечью.

Сашка стоял у ограждения, чуть в стороне от общей толпы. Прислонился плечом к деревянному столбу и просто смотрел на Матвея. А потом улыбнулся и кивнул.

Матвей чуть склонил голову в ответ.

Ему не нужен был рёв трибун, похвала судей и даже рукопожатие Захара.

Ему нужен был этот кивок. Один кивок от человека, который вытащил его с самого дна, где он чуть не умер, и дал причину жить.

Матвей улыбнулся. Впервые за весь этап.

Счёт два-один. Впереди – финал. Сашка против Анны, и от этого боя зависит всё.

Но это уже не его война. Свою он отвоевал.

Глава 13

Всеволод вызвал их сразу после арены.

– Счёт два-один, – сказал Всеволод когда Мстислав и Оболенский вошли. – Остался финал. Анна против Веверина. Если она проиграет или сведёт вничью – мы проиграли. Если выиграет… – он не закончил, потому что заканчивать не требовалось. Все трое умели считать. – Мне нужен план. Что мы делаем, чтобы гарантировать победу Анны? Нужно ударить по самому Веверину. Он не должен выйти на турнир. Делайте что хотите, но мы должны победить.

Тишина. Угли в камине потрескивали, выбрасывая рыжие искры.

Мстислав стоял у камина, заложив руки за спину. Старый лис молчал дольше обычного. Это мрачное и задумчивое молчание стало ответом раньше, чем прозвучали слова.

– Нет, государь.

Всеволод посмотрел на него с удивлением.

– Что – нет?

– Моя дочь выйдет и будет драться честно. Без подстраховок, перехваченных продуктов, увечий и прочей грязи. Любой другой исход уничтожит её имя, а вместе с ним – честь моего рода.

– Честь рода, – повторил Всеволод с таким выражением, словно угольев в рот набрал. – Ты ставишь честь своего рода выше приказа Великого Князя?

Мстислав посмотрел ему в глаза. С жалостью посмотрел! Как на больного, с которым опасно и трудно договариваться!

Гнев начал подниматься где-то в глубине живота князя!

– Да, государь, – сказал Мстислав. – Ставлю.

Всеволод перевёл взгляд на Оболенского.

– А ты? Хочешь что-то сказать по лицу вижу. Так говори!

Ревизор Тайного Приказа стоял у двери с непроницаемым лицом, но голос его звучал суше, жёстче чем обычно.

– Государь, я выполнил ваш приказ на этапе «Дары Воды». Перехватил рыбу, зачистил рынок. Сделал грязную работу, против чести. Результат – ничья. Мальчишка вывернулся с карасями из ледника, а мы получили позор, о котором рыбаки уже шепчутся на причалах. Тайный Приказ существует для защиты державы. Не для войны с поварами. Я больше в этом не участвую.

– Не участвуешь, – Всеволод поднялся из-за стола. – Ты мне отказываешь. Мстислав мне отказывает. Кто ещё мне откажет? Феофан? Иларион? Может, Гришка шестилетний тоже скажет «нет, государь»?

– Гришка уже сказал, – негромко заметил Мстислав Данилович и улыбнулся. – Когда закрыл перед вами дверь трактира.

Ярость поднялась из живота. Двое его людей стояли перед ним и отказывали в лицо. Не предавали – хуже.

Всеволод открыл рот, чтобы приказать – бросить обоих в темницу, отобрать печати, разжаловать. Слова уже стояли на языке.

Боль ударила раньше.

Старая рана под рёбрами проснулась и скрутила грудную клетку. Спазм перехватил дыхание. Всеволод согнулся, упёрся кулаками в стол и стиснул зубы.

Мстислав шагнул к нему.

– Не трогай! – Всеволод выпрямился. Пот выступил на лбу, рана пульсировала тупым огнём. Душно. Каменные стены давили, потолок давил, собственный камзол давил. Воздуха не хватало.

Он рванул застёжки. Пуговицы брызнули по полу, камзол полетел на стол.

– Идите, – сказал он хрипло. Не «пошли вон», не «вон из моих глаз» – просто «идите», и это тихое слово прозвучало страшно.

Мстислав и Оболенский переглянулись. Поклонились и вышли без звука.

Всеволод стоял над столом, упираясь кулаками в дерево, и слушал, как затихают их шаги за дверью. Рана жгла. Ярость жгла. Одно от другого он уже не отличал.

Город лежал за окном. Его город, который теперь смотрел мимо него, на рыжего повара из трущоб. На повара, который отнял город, а потом отнимет государство, потому что он плетёт заговор, а эти дураки вокруг ничего не видят и не понимают! Купились на его посулы и бредут теперь за ним как телята за пастушком!

Он постоял, дождался, пока боль из острой станет тупой, и позвал Ермолова.

– Коней седлай. Хочу проехаться, подышать.

– Куда, государь?

– Куда дорога выведет. Мне нужен воздух.

Ермолов кивнул и вышел. Внизу загрохотали сапоги, заржали лошади, звякнула сбруя.

Всеволод накинул простой дорожный плащ, застегнул на одну пуговицу и вышел из кабинета. По коридору, по лестнице, через двор – не оглядываясь, не останавливаясь.

Впервые он не знал, что делать. Оба советника отказали. Церковь на стороне повара. Город на стороне повара. Собственные мастера – на стороне повара. Завтра финал, и если Анна проиграет – он потеряет весь север.

Конь ждал у крыльца. Всеволод вдел ногу в стремя, качнулся в седло и тронул поводья.

Ночная дорога приняла его.

Ночная дорога лечит лучше любого лекаря.

Всеволод пустил коня шагом и дышал. Прохладный воздух входил в лёгкие и забирал с собой по капле ярости, с каждым вдохом. Позади, в десяти шагах, цокали копыта гвардейского конвоя – восемь всадников, Ермолов впереди. Они молчали. Умные люди, научились чувствовать, когда Князю нужна тишина.

Дорога вилась через ночной лес. Луна светила сквозь ветви, и тени ложились на землю кружевом, которое двигалось и дышало от ветра. Пахло хвоей, сырой землёй и чем-то речным.

Всеволод думал не о турнире – о том, что случилось раньше. Ещё совсем недавно он приехал в этот город хозяином. Великий Князь Севера, чьё имя произносят стоя, чей взгляд заставляет людей опускать глаза. Приехал и обнаружил, что его город смотрит мимо него. На рыжего парня из трущоб, который жарит мясо и учит детей.

И на все это еще можно было бы закрыть глаза, если бы рыжий не был так упрям. Переехал бы во дворец, варил бы все что нужно по приказу, лечил князя и не было бы никаких проблем как и этого турнира.

Но Веверин упёрся, а сам Всеволод не мог потерять лицо. Так и произошло то, что произошло.

Конь шёл ровно, покачивая седока. Рана под рёбрами ныла. Лекари латали, мази снимали жар, но сама старая рана сильнее болела каждый раз, когда он выходил из себя. А он выходил всё чаще.

Два человека, которым он доверял, посмотрели ему в глаза и сказали «нет».

Всеволод сжал поводья.

Рыжий повар залез и им в головы, и подчинил их собственной воле. Как сделал это с Иларионом, с Феофаном и остальными. Теперь Всеволод остался один против них всех.

Конь перешёл на рысь. Тряска ударила по ране, и Всеволод качнулся в седле, но стиснул зубы и не придержал повода. Боль – хорошо. Боль прочищает голову лучше любого советника.

Веверин. Рыжий ублюдок, который кормит людей и этим отнимает у него преданность людей. Ведь преданность рождается не от силы, а от благодарности. Люди благодарны Веверину за сытую жизнь, за праздник, за мальчишек на арене. Они смеются, едят его свитки, бросают монеты в церковные сундуки и кричат его имя. А Князя – терпят. Как терпят сквозняк в доме, где нельзя заколотить окно.

Рысь перешла в галоп. Ветер ударил в лицо, деревья замелькали по сторонам, и конвой за спиной загрохотал копытами, подстраиваясь под рывок. Рана отозвалась – острым жалом, от которого перехватило дыхание. Всеволод пригнулся к гриве и сжал бока коня коленями.

Дорога летела под копыта. Лунный свет мелькал между стволов, как вспышки далёких костров. Всеволод гнал и думал, что бежит от города, от турнира, от рыжего повара, – но знал, что не бежит. Много лет назад, в степи, он так же гнал коня перед боем, чтобы кровь разогналась и голова стала ясной.

Сегодня голова не прояснялось. Становилось только хуже. Каждый удар копыт отдавался под рёбрами, и боль из жала превращалась в горячую волну, которая заливала грудь и поднималась к горлу. Мышцы вокруг старого рубца свело судорогой – знакомое ощущение, после которого обычно приходилось лежать день или два.

Всеволод натянул повод. Конь перешёл на шаг. Гвардейцы подтянулись.

– Государь? – послышался встревоженный голос Ермолова.

– Ничего, – Всеволод выпрямился в седле. Перед глазами плыли цветные круги. – Где мы?

– Бобровский тракт, государь. До Бобровки две версты.

Бобровка. Деревня в глуши, о которой ему докладывал Оболенский. Лечебница, которую строит Церковь на деньги Веверина. Даже здесь, в лесной дыре, Веверин протянул свои рыжие руки.

Боль ударила снова – так, что Всеволод вцепился в луку седла обеими руками. Пальцы побелели на кожаной обмотке. В глазах потемнело, и лунный свет расплылся в мутное пятно.

– Государь! – Ермолов подлетел вплотную, схватил за плечо.

– Не трогай, – прохрипел Всеволод, но руки уже не слушались. Поводья выскользнули, и конь, почувствовав свободу, встал, переступая ногами.

Бобровка. Две версты.

– Вперёд, – выдавил Всеволод. – В деревню.

Ермолов рявкнул команду. Конвой сомкнулся вокруг Князя, и два гвардейца подхватили его коня под уздцы с обеих сторон. Всеволод сидел в седле, вцепившись в луку, и держался на чистом упрямстве, которое не дало умереть ему в бою в степи.

Деревья расступились. Впереди замерцали тусклые огоньки.

Бобровка.

Деревню Всеволод увидел сквозь мутную плёнку боли. Несколько тёмных изб, тусклый свет в окнах, собачий лай. Посередине – длинное бревенчатое строение с недостроенной крышей, из трубы которого валил дым, пахнущий травами.

Конь встал у коновязи. Всеволод перекинул ногу через седло, нащупал левой стопой землю и понял, что правая не держит. Мир качнулся, небо поменялось с землёй, и он рухнул боком.

Белая вспышка. Где-то далеко – грохот сапог.

– Государь! – сорванный голос Ермолова.

Всеволод лежал и видел над собой плывущие звёзды. Рана болела так, что каждый удар сердца прошивал позвоночник раскалённой иглой. Попробовал подняться на локте и не смог – руки стали чужими, ватными и бесполезными.

Вокруг метались гвардейцы. Восемь вооружённых мужиков посреди спящей деревни, и ни один не знал, что делать с государем, который лежит в грязи.

Дверь лечебницы распахнулась.

Человек на крыльце заставил гвардейцев запнуться. Высокий, широкий в плечах, с обветренным лицом и седой бородой. На нём была одета простая ряса, но под ней угадывалось тело, которое носило кольчугу. Спокойные глаза смотрели на суету так, как смотрит старый волк на возню щенков.

– Что за балаган вы здесь устроили⁈ Чего разорались⁈ – прорычал он таким тоном, что гвардейцы невольно вытянулись. – Вы у лечебницы. Здесь больные спят.

Ермолов развернулся к нему, и ладонь его легла на рукоять.

– Кто таков⁈ Именем Великого…

– Сотник Владычного полка, – оборвал Панкрат, и Ермолов подавился остатком фразы. Владычный полк – церковное воинство, люди, с которыми княжеская гвардия предпочитала не пересекаться. – Убирай железо. Раненому нужна помощь, а не охрана.

Панкрат сошёл с крыльца в три широких шага и присел над Всеволодом. Лицо сотника оставалось суровым, без капли дворцового почтения. Но узнал. Узнал, стервец.

Его тяжёлая ладонь легла на грудь, скользнула к старому шраму. Всеволод захрипел, когда пальцы Панкрата нащупали под кожей твёрдый бугор, от которого во все стороны расходился слепящий огонь.

– Жар какой, – мрачно констатировал Панкрат, не обращая внимания на рычание Князя. Пальцы нажали сильнее. – И желвак каменный. Осколок это, государь.

– Без тебя знаю… сотник, – прохрипел Всеволод. – Полежать мне надо. Пройдет.

– Раньше может и проходило, а сейчас не пройдёт, – Панкрат ощупал вокруг. – Сдвинулся осколок. Нутро тебе рвёт.

Панкрат поднял глаза на командира гвардейцев.