Текст книги "Шеф с системой. Великий турнир (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4

Пока город праздновал, Оболенский работал.

Он сидел в своих апартаментах над картой речных путей, разложенной на столе рядом с аккуратными стопками донесений. За окном догорал закат, и с ярмарки доносился далёкий шум музыки, криков и смеха. Оболенский знал, что там происходит. Его люди доложили ещё днём, что Веверин устроил совместную кухню с бывшими мастерами столичной команды. Жан-Батист и Лоренцо готовят бок о бок со слободскими пацанами. Очередь на полквартала. Толпа в восторге.

Он отложил донесение и потёр переносицу.

Жан-Батист ушёл. Лоренцо, по сути, тоже – отдал свою столетнюю закваску мальчишке и теперь жарит с ним лепёшки на ярмарке, как уличный торговец. Два мастера из пяти перешли на сторону врага, причём добровольно и с радостью. Анна и остальные остались, но настроение в команде было таким, что Оболенский предпочитал не думать об этом.

Князь требовал результата на этапе «Дары Воды». Счёт один-один, и третий раунд решит если не всё, то многое. Если Слободка возьмёт перевес – дальше их не остановить. Толпа, которая и без того боготворит рыжего повара, окончательно перейдёт на его сторону, и тогда даже военная блокада не поможет.

Оболенский обдумывал этот ход с того самого вечера, когда Князь приказал ударить по Макару. Три дня он перебирал варианты, отбрасывал негодные и возвращался к единственному, который должен сработать.

Всё упиралось в продукт.

Он изучил портового мальчишку через своих людей. Макар был хищником. Он приходил на рынок затемно, раньше всех, и выбирал рыбу идеально, ориентируясь по запаху, блеску чешуи и упругости мяса. Жал пальцем, нюхал жабры, заглядывал в глаза. Его сила была не только в рецептах, но и в сырье.

Оболенский развернул карту шире. Река входила в город с северо-востока, делала излучину у старой мельницы и шла к портовым причалам Щуки. Рыбаки возвращались с ночного лова на рассвете и шли к причалам, где их ждали перекупщики. Оттуда рыба попадала на рыночные прилавки к утренней торговле.

Перехватить нужно было здесь ещё до причалов.

Вот только перехватывать нужно не силой, а золотом. Рыбак, которому заплатили впятеро выше цены, не побежит жаловаться. Он просто продаст и уйдёт довольный, и расскажет жене, что сегодня ему повезло.

Оболенский встал и подошёл к окну, обдумывая последние детали. Да, лучше плана не придумаешь. Лишить мальчишку продукта и дело почти в шляпе.

Он вернулся к столу. Открыл нижний ящик и достал тяжёлый кожаный кошель с казённым золотом. Тут достаточно, чтобы скупить улов двадцати лодок. Трижды достаточно.

– Ермолов, – позвал он.

Дверь открылась мгновенно. Капитан гвардии ждал в коридоре – Оболенский ценил людей, которые умеют ждать.

Ермолов вошёл и сел.

– Завтра на рассвете, – сказал Оболенский. – тебе нужно перехватить рыбацкие лодки до того, как они дойдут до причалов, и скупить весь улов. Плати щедро. Рыбакам угрожать не нужно. Они должны уйти довольными и молчать по доброй воле.

– Что делать с рыбой? – спросил Ермолов.

– Придержи на складах, а после турнира людям раздай или продай перекупщикам. Рыба мне не нужна. Мне нужно, чтобы утром на рынке не осталось ни одной свежей тушки.

– А ночные обозы? Торговцы могут привезти с дальних озёр.

– Пошли двоих на рынок ещё до рассвета. Пусть скупят всё свежее, что привезли обозами. Да и вообще все более менее свежее пусть купят. После них должна остаться только заветренная старая дрянь.

– Понял, – Ермолов помолчал, просчитывая маршрут. – К утру послезавтра будет сделано.

– Ермолов.

Капитан остановился.

– Никаких следов. Ваши люди – купцы из обоза, которые закупают оптом для южных рынков. Если кто-то спросит – везёте на продажу. Ясно?

– Ясно, – Ермолов забрал кошель и вышел без звука.

Оболенский остался один.

На столе дотлевала свеча, чёрная тонкая струйка дыма тянулась к потолку. Он сидел за столом и смотрел на свои руки и ему не нравилось то, что он видел.

Завтра утром мальчишка с повязкой на лбу придёт на рынок, увидит пустые прилавки и поймёт, что его раздавили ещё до турнира.

Оболенский задул свечу и лёг на кровать.

Он знал заранее, что не будет спать, просто лёжа лучше думалось. Лежишь в темноте, не спишь, перебираешь варианты, просчитываешь риски.

Ему было тошно от понимания того, что происходит. Князя загнали в угол. Церковь, купцы и весь город на него ополчились. Причём не по злому умыслу. Просто рыжий повар оказался сильнее, и люди потянулись к нему, а от Князя отвернулись.

Всеволод это чувствовал. И чем острее чувствовал, тем жёстче давил. А чем жёстче давил – тем больше людей уходило к Веверину. Замкнутый круг, из которого Оболенский не видел выхода.

Кроме грязного.

Рыжий повар мог предусмотреть удар. Заготовить рыбу заранее, найти другого поставщика, вывернуться. Оболенский допускал это. Но не верил. Мальчишка на арене будет работать только со свежим уловом, отобранным лично, и вся его сила была именно в продукте. Отними продукт – останется голый талант против безупречного мастерства Волконского. А голый талант без материала – как меч без клинка. Рукоять есть, а рубить нечем.

Оболенский закрыл глаза.

* * *

Ермолов пришёл на рассвете.

Оболенский не спал – сидел у окна, наблюдая за просыпающимся городом. За рекой таяла предрассветная дымка, и первые обозы уже тянулись к ярмарочным рядам.

Капитан тихо вошёл и встал у двери. Плащ был мокрый от речного тумана.

– Сделано, – сказал он.

– Подробно, – Оболенский не повернулся от окна.

– Перехватили одиннадцать лодок на излучине. Заплатили каждому рыбаку. Двое поначалу упирались – хотели дойти до причалов, у них там постоянные покупатели. Добавили ещё – согласились. Весь улов забрали и свезли на склад за Посадскими воротами.

– Рынок проконтролировали?

– Мои двое были там с четвёртого часа. Скупили всё, что было из более менее свежего. Два лотка с солёной сельдью тоже забрали, на всякий случай. Оставили только самое плохое.

– Рыбаки ничего не заподозрили?

– Нет. Мы работали тремя парами, каждая под своей легендой. Одни – купцы с юга, другие – обозники, третьи – повара из княжеской свиты, которые закупают для пира.

Оболенский кивнул. Сделали всё чисто как и планировалось.

– Что осталось на прилавках?

Ермолов позволил себе скупую усмешку.

– Вяленая мелочь, солонина в бочках ну и сильно лежалая рыба с ледников

– А Щука? Он как отреагировал?

– Ему просто нечего продавать. Лодки до причалов не дошли. Он стоит у пустых лотков и не понимает, куда делся улов.

Оболенский прикрыл глаза.

– Хорошо, – сказал он. – Склад держи под охраной до вечера. После турнира – продашь перекупщикам или раздашь людям. Рыба не должна пропасть, нам не нужны лишние разговоры.

– Понял, – Ермолов развернулся к двери.

– Ермолов.

Капитан остановился.

– Спасибо, – сказал Оболенский.

Ермолов чуть приподнял бровь – за двенадцать лет совместной службы ревизор благодарил его, может быть, раз пять – и вышел.

Оболенский встал и начал одеваться. Строгий кафтан, перчатки, цепь с княжеской бляхой.

Он посмотрел в зеркало. Выглядел он так себе из-за недосыпа. Оболенский застегнул последнюю пуговицу и отвернулся от зеркала.

Пора к Князю.

* * *

Всеволод ждал его в кабинете – свежий, бодрый, в парадном кафтане. Бессонница мучила Князя каждую ночь, но по утрам он выглядел так, будто спал десять часов. Воля, привычка, порода – Оболенский так и не понял, как он это делает.

– Докладывай, – сказал Князь, не отрываясь от бумаг.

– Рыбу всю выкупили. На рынке пусто. У мальчишки Веверина не будет ничего, кроме тухлятины и вяленой подошвы.

Всеволод поднял голову, прикидывая в уме план Оболенского.

– Решил лишить их главного ингредиента? Хитро. На рынке точно ничего?

– Ничего. Мы перехватили улов на реке и зачистили рынок. Следов нет.

Князь откинулся в кресле. На его лице расползлась сытая улыбка – первая за всё время турнира.

– Хорошо, – сказал он. – Очень хорошо, Дмитрий.

Оболенский стоял перед ним и молчал. Ему хотелось сказать многое. Например, что мальчишке, по которому ударил князь, четырнадцать. Что всё это – не война, а травля, и разница между ними проходит ровно по той линии, за которой человек перестаёт уважать себя.

Он ничего этого не сказал, потому что Оболенский солдат, а солдат выполняет приказы. Даже те, от которых тошнит.

– Начало этапа через пять часов, – сказал он вместо этого. – Волконскому я лично доставлю рыбу. Он будет готов.

– Волконский – мастер, – Всеволод махнул рукой. – Он справится и без моей помощи. Меня интересует другое. Как отреагирует Веверин?

– Не знаю, государь.

– Не знаешь? – Князь приподнял бровь. – Ты, Дмитрий, не знаешь?

– Этот человек непредсказуем. Я допускаю, что он найдёт выход. Он всегда находит.

– Из тухлой рыбы? – Всеволод усмехнулся. – Я хочу это видеть.

Оболенский поклонился и вышел.

В коридоре он остановился и прислонился спиной к стене. Закрыл глаза на три удара сердца. Потом открыл, выпрямился и пошёл дальше – тяжёлым шагом человека, который знает, что делает плохое дело, и всё равно идёт его делать.

* * *

Волконский жил на втором этаже купеческого дома. Комнату ему выделил Князь. За дверью Оболенский услышал лёгкий звон – Демьян точил ножи.

Он постучал. Звон прекратился.

– Открыто.

Оболенский вошёл. Волконский сидел у окна в расстёгнутой рубашке и водил оселком по узкому филейному лезвию. На столе лежала его скрутка – шесть ножей в кожаных гнёздах.

– Доброе утро, Дмитрий Сергеевич, – Волконский не поднял головы. – Чем обязан?

Оболенский кивнул гвардейцам за спиной. Те внесли длинную деревянную бадью с водой и поставили на пол. В бадье, лениво шевеля хвостом, плавала стерлядь.

Волконский отложил оселок и наклонился над бадьёй.

– Какая красавица, – сказал он тихо. – Фунтов на семь. Живая, из реки. Часа три как поймана.

Он запустил руку в воду и провёл пальцами по стерляжьему боку. Рыба дёрнулась, но не ушла.

– Это от Государя, – сказал Оболенский. – Князь хочет, чтобы лучший мастер столицы вышел на арену с лучшим продуктом. Ты представляешь двор Великого Князя, Демьян. Всё должно быть безупречно.

Волконский выпрямился и посмотрел на Оболенского. Лёгкая усмешка тронула его губы.

– Передайте Государю мою благодарность, – сказал он. – Я из неё сделаю такое, что судьи меня проклянут, потому что всю оставшуюся жизнь они будут сравнивать с этим блюдом любую рыбу и страдать.

– Именно этого Князь и ждёт, – Оболенский позволил себе кивнуть.

Волконский уже не слушал. Он снова склонился над бадьёй и разглядывал стерлядь с тем выражением, которое Оболенский видел у мастеров, когда они встречали превосходный материал.

– Я на такое и не рассчитывал, – сказал Волконский, не оборачиваясь. – Собирался сам на рынок пойти, поискать. Скажу Князю спасибо лично.

Он сказал это серьёзно, без тени иронии.

Оболенский молча вышел.

В коридоре он остановился и потёр переносицу. Волконский не знал, что его царский продукт – это половина операции, а вторая половина – пустые прилавки, с которых четырнадцатилетний мальчишка через час будет пытаться наскрести хоть что-то.

Волконский – боярин, мастер, гордец. Человек, для которого поединок – вопрос чести, а не тактики. Если бы он узнал правду, он бы швырнул эту стерлядь Оболенскому в лицо и вышел на арену с тем же, что и соперник, потому что для него победа над безоружным – не победа, а позор.

Именно поэтому он не узнает.

Оболенский оттолкнулся от стены и пошёл к себе – переодеваться перед турниром.

Через три часа на помосте встанут двое. Волконский – с живой стерлядью, уверенный, что играет честно. Макар – с тем, что найдёт на пустом рынке.

Оболенский шёл по коридору, и каждый его шаг отдавался в тишине пустого дома.

Ему было тошно. Но приказ есть приказ.

Глава 5

Макар проснулся затемно.

Он лежал на мягкой кровати и слушал, как сопит Сёмка, а этажом ниже скрипят половицы – Варя уже встала. За окном стояла предрассветная муть, серая и сырая, пахнущая рекой. Привычный запах. Запах дома, который был домом ещё до того, как он переехал к Саше.

Он сел, натянул рубаху и обулся. Повязку повязал первой. Без неё Макар чувствовал себя голым. Дед носил такую же, только бурую, выгоревшую на солнце. Макар после его смерти нашёл её на крюке в кухне «Сытого пескаря», постирал и носил пока она совсем не испортилась.

Дед.

Макар не любил вспоминать, но сегодня воспоминания пришли сами.

Кухня «Сытого пескаря». Закопчённый потолок, жар от печи, запах варёной рыбы и лука. Дед стоит у котла, огромный и кривоногий, с красными от пара руками, и говорит не оборачиваясь: «Макарка, тащи судака. Да не того, слепой – вон того, у которого глаз блестит. Тусклый глаз – мёртвая рыба. Мёртвую рыбу – собакам.»

Макар таскал. Ему было семь, и он едва доставал до края бочки с уловом, но дед не делал скидок на возраст. Рыбу нужно знать. Чувствовать пальцами – упругую брать, мягкую не брать. Нюхать жабры – алые хорошо, серые плохо. Нужно смотреть в глаза – прозрачные берём, мутные выкидываем. Дед учил этому, не объясняя зачем.

Потом дед умер.

Просто не проснулся однажды утром. Макар нашёл его на лавке. Лицо у него было спокойное, а руки сложены на груди, будто сам лёг и решил не вставать. Ему тогда было двенадцать.

Похороны он не помнил. Зато помнил как на следующее утро спустился на кухню, а там сидят двадцать голодных грузчиков и ждут завтрак. Они не знали, что старый повар умер.

Макар тогда встал к плите и начал варить, потому что ничего другого не умел, а людей кормить надо и жить на что-то надо.

С тех пор Макар не плакал, потому что было некогда.

Портовая братва быстро просекла, что за кухней стоит мальчишка. Первым пришёл Фомка-канатчик и сказал, что теперь Макар будет платить ему за «крышу», иначе харчевню спалят. Макар посмотрел на него, взял со стола черпак и сказал, что первый, кто сунется на его кухню, получит этим черпаком в лоб. Фомка засмеялся и дал ему затрещину. Макар встал и отходил Фомку черпаком так, что тот убегал из харчевни, подвывая от ужаса.

На следующий день Макар пошёл к Щуке. Двенадцатилетний пацан вошёл в портовую контору, встал перед хозяином порта и сказал: «Мой дед кормил ваших людей. Я буду кормить дальше. Мне нужна защита, а вам – сытые грузчики. Давайте договариваться.»

Щука посмотрел на мальчишку с черпаком и разбитой губой. Потом кивнул.

С тех пор Макара не трогали. Он кормил порт, Щука его прикрывал. Два года Макар жил один – сам покупал рыбу, готовил, считал деньги. Пока не появился Сашка.

Макар спустился по лестнице и вышел из дома в предрассветную темноту.

Улицы Слободки были пусты. Он шёл быстро, привычной дорогой – мимо кузницы Сидора, мимо колодца и дальше, к мосту, за которым начинались портовые кварталы.

На рыбный рынок он пришёл первым. Так учил дед – кто первый приходит, тот берёт лучшее.

Ворота были открыты. Макар вошёл и остановился, потому что прилавки были пустыми.

Не «почти пустыми» и не «ещё не разложили». Голые мокрые доски, на которых обычно лежали горы рыбы, блестели в свете факелов.

Макар стоял и смотрел. Мозг отказывался принимать то, что видели глаза.

Он пошёл вдоль рядов. Первый прилавок – пусто. Второй – пусто. Третий – старая вяленая мелочь, от которой воняло на три шага. Четвёртый – бочка с пересоленной треской, покрытая ржавым рассолом.

– Где рыба? – спросил он у торговца, который стоял за пустым прилавком и прятал глаза.

– Нету, Макарка, – торговец мял шапку в руках. – С ночи люди пришли при деньгах. Скупили всё прямо на реке. Лодки до причалов даже не дошли. А что обозами привезли с озёр – тоже забрали.

– Кто?

– Не знаю. Купцы какие-то. Говорили – на юг везут.

Макар стоял посреди пустого рынка, а внутри у него поднимался страхКоторый он не чувствовал с тех самых пор, как стоял на кухне «Сытого пескаря» перед двадцатью голодными грузчиками и понимал, что кормить их нечем.

Он побежал к причалам. К Щуке как единственному человеку, который всегда мог достать что угодно. Пробежал мимо складов, мимо бараков, свернул к знакомому причалу.

Щука стоял у пустых лотков. Лицо у него было растерянное. Хозяин порта, который контролировал каждую бочку и каждую лодку, стоял и не понимал, куда делся улов.

– Щука! – Макар подбежал. – Где рыба⁈

Щука посмотрел на него и покачал головой.

– Перехватили, Макарка. На излучине. Все лодки пустые пришли. Рыбаки говорят – заплатили по пять цен, они и отдали. Кто откажется от такого?

– Кто перехватил⁈

– Не знаю. Мои люди выясняют. Но те, кто это сделал, знали, когда лодки возвращаются и где их ждать.

Макар стоял и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Скоро он должен выйти на арену против столичного мастера, у которого будет самая лучшая рыба. А у него – ничего.

Ничего.

Липкий детский страх поднялся из живота и сжал горло. Пустая кухня, голодные глаза, не из чего готовить, некуда бежать.

Макар развернулся и побежал обратно в Слободку.

Он влетел в дверь так, что она ударилась о стену.

Сашка стоял у плиты и жарил яичницу. Спокойный, невозмутимый, с чашкой взвара в руке. Рядом Матвей нарезал хлеб ровными ломтями. Гришка сидел за столом и ковырял кашу ложкой.

Все трое повернулись к нему.

– Рыбы нет, – выдохнул Макар, слова вышли хриплыми, рваными. – Нигде. Рынок пустой. На реке перехватили, на излучине. Скупили всё. Щука говорит – платили щедро, рыбаки всё отдали. Обозы тоже выгребли. Осталось старьё и соленая.

Макар смотрел на Сашку и ждал крика или злости, а может разочарования. Ждал, что рыжий повар стиснет зубы и скажет что-нибудь тяжёлое, от чего внутри станет ещё хуже.

Сашка отпил взвара и поставил чашку на стол. Он вел себя так как будто Макар сообщил ему, что на улице моросит дождь.

– Сядь, – сказал он.

– Саш, ты не слышишь⁈ Рыбы нет! Сегодня арена, а у меня…

– Сядь, Макар.

Голос его был негромкий, но пробирал так, что перечить не хотелось. С первого дня, с той самой похлёбки в «Сытом пескаре», когда рыжий парень посмотрел ему в глаза и сказал – «ты можешь лучше». Этот голос не терпел возражений, потому что за ним стояла сила, с которой бессмысленно спорить.

Макар сел. Корзина упала на пол.

Сашка сел напротив. Матвей молча поставил перед Макаром кружку горячего взвара. Гришка перестал ковырять кашу и смотрел на него серьёзными глазами.

– Дыши, – сказал Сашка. – Медленно. Вдох, выдох.

– Саш, мне не до дыхания…

– Дыши, – повторил Сашка, и Макар задышал. Потому что когда Сашка повторял что-то дважды, спорить было глупо.

Воздух вошёл в лёгкие и вышел. Ещё раз. Ещё. Сердце, которое колотилось в горле с самого рынка, начало сползать обратно в грудь. Саша, слегка стиснул его плечи руками и ободряюще улыбнулся.

– Теперь думай, – сказал он. – Они скупили свежую рыбу, значит, у того, кто выйдет против тебя, будет лучший продукт. Вероятно – царский. Стерлядь, может быть, или сом. Что-то дорогое и красивое.

Макар стиснул зубы. Он это понимал и так.

– А у тебя – ничего, – продолжил Сашка. – Так ты думаешь. Думаешь, что проиграл, не выходя на помост.

– А разве нет? – Макар посмотрел на него, и в глазах его стояло отчаяние.

Сашка хитро улыбнулся той самой улыбкой, от которой у врагов Сашки обычно начинались проблемы.

– Макар, – сказал он. – Ты кое-что забыл.

– Что?

– Свои запасы.

Макар моргнул. Потом ещё раз. И вдруг до него дошло.

Ледник. Дальний угол. Крюки.

Он вскочил так резко, что опрокинул кружку со взваром. Матвей поймал её на лету.

– Ледник, – выдохнул Макар. – Караси. Окуни. Я же их…

– Именно так, – кивнул Сашка. – После урока со стерлядью. Ты сказал – хочу попрактиковаться на мелочи. Спустил кровь, присыпал пряностями, подвесил на крюки. Я сказал – оставь, пусть висят. Помнишь?

Макар помнил. Он тогда ещё удивился – зачем держать дешёвых карасей так долго, когда стерлядь Сашка выдерживал всего три дня. А Сашка сказал – увидишь. Просто не трогай и жди.

– Пошли, – Макар рванулся к двери в подвал.

– Пошли, – Сашка встал и двинулся за ним. На ходу обернулся к Гришке. – Доедай кашу. Мы скоро.

– Я с вами, – сказал Гришка.

– Доедай кашу, – повторил Саша.

Гриша посмотрел на кашу, взял ложку и молча стал есть.

Макар уже летел вниз по лестнице.

Холод ударил в лицо, как ведро ледяной воды.

Макар спустился по каменным ступеням и остановился, привыкая к темноте. Ледник был глубокий – два человеческих роста под землёй, обложенный камнем, с толстыми дубовыми дверями, которые держали холод даже в летнюю жару. Зимой сюда таскали лёд с реки и закладывали в стены, и он не таял до осени.

Сашка спустился следом, неся масляную лампу. Жёлтый свет качнулся по стенам, выхватил из темноты бочки с солониной, горшки с маслом. Привычные запасы, разложенные по полкам Вариной рукой.

Макар прошёл мимо полок в дальний угол. Сердце гулко стучало. Только теперь оно стучало не от страха, а от надежды, которая была хуже страха, потому что если надежда не оправдается – падать будет больнее.

Он увидел два ряда железных крюков, вбитых в потолочную балку. На каждом висела рыба. Мелкие карасики и окуни, подвешенные за хвосты, обсыпанные тёмной пряной смесью. Он подвесил их после того как Сашка показал ему вызревание стерляди. Спустил кровь, промыл, обсушил, натёр пряностями и повесил. Сашка сказал – не трогай, жди. Макар ждал и совсем забыл, потому что навалился турнир, подготовка, арена, Гришкин бой, Тимкин бой. Дешёвые караси из ледника вылетели из головы.

А Сашка помнил. Конечно помнил. Сашка помнил всё.

Макар снял одного с крюка. Рыба была лёгкой – легче, чем когда он её вешал. Влага ушла, и тушка подсохла, уплотнилась, стала твёрдой на ощупь, как копчёное мясо. Чешуя потемнела под слоем пряностей, и от рыбы шёл лубокий, плотный, с пряной ноткой запах.

– Режь, – сказал Сашка за его спиной.

Макар достал свой нож, положил окуня на край полки и срезал филе. Мясо отошло от костей легко, и когда оно легло на ладонь, Макар замер.

Филе стало полупрозрачное, плотное, почти янтарное на просвет. Он поднёс его к носу и вдохнул.

Аж голова закружилась.

Запах был таким мощным, что казалось – рыба стала больше, чем была. Мелкий речной окунь, который в свежем виде пахнет рекой и больше ничем, теперь пах так, будто в него вложили десять окуней и выпарили воду.

– Пробуй, – сказал Сашка.

Макар отрезал тонкий ломтик и положил на язык.

Мир остановился.

Он ел рыбу с четырёх лет. Варёную, жареную, солёную, копчёную, сушёную. Каждый день, по три раза, всю свою жизнь. Думал, что знает о рыбе всё, что можно знать и что дед показал ему все грани этого вкуса, от первой до последней.

Мясо легло на язык шёлком и ударило такой глубиной, что у Макара на секунду перехватило дыхание. Вкус уходил вниз и на дне этой глубины лежало что-то первобытное, мощное, от чего сводило скулы и хотелось ещё.

– Это… – Макар проглотил и посмотрел на ломтик, оставшийся в руке. – Это мой окунь? Тот самый дешёвый мелкий окунь, которого я покупал по три медяка за десяток?

– Он самый, – Сашка стоял, прислонившись к стене, и в жёлтом свете лампы его лицо казалось бронзовым. – Две недели в леднике сделали то, чего не сделает ни одна плита. Ушла вода, пряности пропитали мясо, время сконцентрировало вкус. Ты положил на крюк дешёвого окуня, а снял с крюка свою оружие.

Макар стоял с ломтиком рыбы в руке и чувствовал, как страх уходит, а вместо него приходит азарт. Хищный, голодный огонь, который просыпался в нём всегда, когда он чуял добычу.

– Саш, – сказал он. – Что мне из этого готовить? У них будет стерлядь или что-то такое же красивое. А у меня – караси и окуни. Пусть вызревшие и мощные, но это мелочь. Судьи посмотрят и решат, что я пришёл на бой с рогаткой.

Сашка отлепился от стены. Подошёл к полке, на которой лежали оставшиеся карасики и окуни, и провёл пальцем по тёмной шкурке.

– Тартар, – сказал он.

– Что?

– Тартар. Сырая, мелко рубленая рыба с приправами. К ним кислый ягодный соус из вишни и капля уксуса. Крупная соль. Тонко нарезанный лук. Капля дымного масла – совсем чуть-чуть, чтобы дым не забил рыбу, а подчеркнул. Подаёшь на ледяной доске, чтобы мясо оставалось холодным.

– Сырая? – Макар нахмурился. – Сырую рыбу здесь не едят, Саш. Люди не поймут.

– Люди не поймут, пока не попробуют. А когда попробуют – забудут, что бывает по-другому. Послушай меня, Макар. Их мастер выйдет со свежей дорогой рыбой и будет её красиво готовить и подавать. Тебе нужно сделать неожиданный ход, поэтому ты выйдешь с мелочью, которая стоит три медяка, и положишь её сырой на ледяную доску. Когда судья возьмёт кусок и положит в рот, его рецепторы взорвутся, потому что вызревшая рыба в сыром виде отдаёт весь свой вкус целиком. Ни одна печь, ни одна сковорода не сохраняет столько вкуса, сколько сохраняет холод.

Макар молчал. Он держал в руке тонкий ломтик окуня и думал. Сырое мясо на доске.

– У меня нет нужного инструмента, – сказал он. – Для такой нарезки мне нужно два топорика, как для рубки мяса. Только маленьких, лёгких, чтобы рубить быстро и мелко.

Сашка улыбнулся. Полез за пазуху и вытащил свёрток. Развернул.

На свет показались два небольших топорика с короткими рукоятями из тёмного дерева и широкими полукруглыми лезвиями, заточенными до бритвенной остроты. Сидорова работа – Макар узнал почерк кузнеца по клейму на обухе.

– Давно для тебя заказал, – сказал Сашка. – Хотел после турнира подарить, но обстоятельства поменялись.

Макар взял топорики. Они легли в ладони так, будто всю жизнь его ждали. Он крутанул один, потом второй, и лезвия мелькнули в жёлтом свете лампы.

– Покажи им свою злость, Макар, – сказал Сашка тихо. – Они отняли у тебя рыб и думают, что ты выйдешь с пустыми руками. Покажи им, что у портового волчонка руки никогда не бывают пустыми.

Макар сжал рукояти. Холод ледника больше не чувствовался. Внутри было горячо.

– Снимаем всех, – сказал он. – Всех окуней, всех карасей. Несём наверх.

Они вдвоём снимали рыбу с крюков, укладывали на деревянный поднос, перекладывая мокрой тканью, чтобы не подсохла на воздухе. Два десятка мелких, невзрачных тушек, тёмных от пряностей. На вид – ничего особенного. На вкус – оружие, о котором не знал никто в этом городе.

Макар поднял поднос и пошёл наверх по ступеням.

На кухне его ждали. Матвей стоял у двери с корзиной для переноски. Гришка доел кашу и смотрел серьёзными глазами. Варя держала в руках чистое полотенце и фартук.

Макар поставил поднос на стол. Посмотрел на свою команду. На людей, которые стали его семьёй.

– Пошли, – сказал он.

До арены доехали на повозке. Оставалось пройти через ярмарку пешком.

Макар нёс поднос с рыбой, накрытый мокрой тканью. Сашка шёл рядом. Матвей – чуть позади, с корзиной, в которой лежало остальное: банка вишнёвого соуса, мешочек с крупной солью, пучок лука, склянка с дымным маслом, деревянная доска для подачи. Гриша с Машей и детьми топали рядом с таким видом, будто сами в бой собирались.

По дороге молчали.

Макар думал о деде. О том, как старик стоял у своего котла и говорил: «Хорошая рыба сама за себя говорит, Макарка. Ты только не мешай ей.» Дед имел в виду уху – бросил в воду, поварил, подал. Он не знал, что рыба может говорить громче, если дать ей время и холод. Дед не знал много чего, но одному он научил Макара крепко – не бояться.

Жаль, что ты не дожил, деда. Я бы столько мог тебе рассказать.

У арены уже стоял гвалт. Народ набивался с утра – третий этап, переломный, счёт один-один. Ярмарочные ряды опустели, торговцы побросали лавки и побежали занимать места. У входа стоял Ефим с парнями и пытался организовать поток.

Они прошли через подтрибунный коридор в подготовительную зону. Макар поставил поднос на стол и снял ткань. Рядом, за стеной, он слышал гул арены, топот десятков ног и далёкий голос Наташи, которая разогревала трибуны.

Саша положил ему руку на плечо.

– Макар.

– Да.

– Они думают, что ты выйдешь с пустыми руками. Покажи им.

Макар кивнул. Повязал фартук. Поправил повязку на лбу. Достал топорики и сунул за пояс.

Из-за стены донёсся Наташкин рупор:

– Дорогие гости! Третий день Великого Кулинарного Турнира! Этап – Дары Воды!

Арена заревела. Макар слышал этот рёв через доски и чувствовал, как вибрирует пол.

– Судьи, прошу вас!

Пауза. Гул. Здравицы.

– Судьи на местах! Встречайте мастеров!

Наташа набрала воздух.

– От столицы! Аристократ с пальцами лекаря, мастер ножа, которому рыба сама ложится в руки! Демьян Волконский!

Рёв трибун. Макар стоял за стеной и ждал. Он не видел, как Волконский выходит, но слышал – гул одобрения, аплодисменты, и потом – ахи. Зал увидел что-то, от чего ахнул.

– Дорогие гости! – Наташин голос зазвенел. – Вы видите⁈ Маэстро Волконский принёс на арену живую стерлядь! Она ещё плещется в бадье! Царская рыба, красавица!

Макар стиснул зубы. У его противника лучшее, что можно купить за деньги, а у него на подносе двадцать мелких карасей и окуней, которые стоят меньше, чем хвост этой стерляди.

Из-за стены долетел голос Наташи:

– А теперь – от Слободки! Мастер рыбы и фритюра, человек, который чувствует свежесть рыбы на расстоянии трёх шагов! Ему четырнадцать лет, и он управляет харчевней с двенадцати! Макар!

Макар поднял поднос одной рукой. Другой рукой поправил повязку.

И вышел на помост.

Солнце ударило в глаза. Он шёл к своему рабочему столу и видел, что на другом конце помоста стоит Волконский. Высокий, бледный, в небрежно расстёгнутом кителе. Рядом с ним на подставке – деревянная бадья, из которой плескала хвостом огромная стерлядь.

Трибуны притихли. Люди увидели его поднос и замолчали. Стерлядь против мелочи. Кто-то на нижнем ярусе присвистнул. Кто-то засмеялся. Макар услышал шёпот: «Это что, караси? Он с карасями против стерляди вышел?»

Макар поставил поднос на стол. Разложил двадцать тушек ровным рядом. Достал из-за пояса топорики и положил справа. Банку с соусом – слева. Соль, лук, дымное масло – всё по местам.

Потом поднял голову и посмотрел на Волконского через помост. Волконский смотрел на его поднос и не понимал, что видит.

Наташа подняла рупор. Голос у неё дрогнул – она тоже видела поднос и стерлядь, и прекрасно понимала разницу между ними.

– Мастера готовы! Судьи готовы!

Она набрала воздух.

– Третий этап Великого Кулинарного Турнира – ДАРЫ ВОДЫ!

Гонг.