Текст книги "Разоренный год"

Автор книги: Зиновий Давыдов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

– А ты откуда знаешь?.. Ой! – не вскрикнул Сенька, а только губами шевельнул. Он схватил Воробья за локоть: – Гляди!

Воробей открыл глаза, сел и увидел громадного лося с рогами, как лопаты. Животное вышло на поляну, постояло, прислушалось, дернуло рогатой головой и пошло дальше, прокладывая себе дорогу сквозь молодой сосняк.

И спустя минуту на поляну выбежал… Сенька сразу узнал его… выбежал Кузька Кокорь.

На московском воре был тот же красный кушак и та же шапка, заломленная на левое ухо. Кузька остался точно таким, каким увидел его Сенька в первый раз. А было это в тот памятный день, когда Кузька Кокорь в лавке у Петра Митриева вытащил у Андреяна кошель. За протекшее время только кушак на Кузьке обмахрился да шапка пообтерлась.

Сенька во все глаза глядел на Кузьку, который, выбежав на поляну, остановился, сунул в рот два пальца и свистнул. И сразу из кустов выставился хват с серебряной серьгой в ухе. Сенька и его узнал.

– Надо взять сохатого, – сказал хвату Кузька. – Об эту пору смирны они. Подобраться и всадить ему нож в загорбок, а то из пистоля выпалить в упор. Красная дичь, лесная… Знатный будет гостинец князю!

– Не за тем сюда из Москвы притащились, чтобы гостинцы князю дарить, – возразил хват. – Забыл ты наказ? А то сегодня – сохатый, завтра – рогатый… А дело-то как же? Решать надо князя скорей – и дальше от этой стороны!

– Чудной ты, Ероха! – И Кузька высморкался, словно в рог протрубил. – Право, чудной. Нешто я не понимаю либо забыл наказ? Да ведь как доступиться к князю? Казак у него Ромашка – видал ты его – прямой черт; глаз, говорят, с Пожарского не спускает. Мимо Ромашки так, здорово живешь, незнаемому человеку к Пожарскому не пройти. Сейчас этот Ромашка ухватит за шиворот: «Что за люди? Кто таковы? Откуда идете? Зачем к Дмитрию Михайловичу понадобилось?» Плети ему что хочешь, а он все равно враз расплетет. Говорят тебе – черт.

– Ну, так как же? – тряхнул Ероха серьгой.

– А вот так, как я сказал. Молвишь Ромашке: дескать, пришли мы величать князя. Промыслили, мол, сохатого в темном бору, так хотим поднести князю в почесть – мяско, рога, шкуру…

– Ну, а дале?

– А дале? Смекай, Ероха. С такой причиной нас Ромашка за шиворот хватать не станет, к князю допустит. А как взойдем к князю в светлицу, так уж там как доведется. Да как ни довелись, а уж там над самим князем промышлять будем. Чать, нож, Ероха, у тебя отточен?

– Верно, Кузька: отточен мой ножик. Прямо – бритва.

– И нож-от у тебя за голенищем?

– За голенищем нож.

– А это, Ероха, видал? – И Кузька, задрав полу зипуна, показал Ерохе дуло пистоля. – Так айда ж, Ероха, по следу, сохатого брать!

– Айда по следу!

– То-то! – произнес самодовольно Кузька и шмыгнул в сосняк.

Вслед за ним пропал в сосняке и хват Ероха.

А Сенька и Воробей не шелохнулись, за кустом сидя, в густой тени. Но Кузька с Ерохой ушли в сосняк, и Воробей шепнул Сеньке:

– Это разбойники… Князя они собрались убить. Сиди, Сенька, не выказывайся!

А Сенька наклонился к Воробью.

– Кузька это, – молвил он тоже шепотом. – И другой вот – Ероха… Знаю я обоих. Воры. В Москве кошель у тяти украли. Притерлись к нам на торгу…

– Говорю тебе – разбойники… душегубы! Чшш, Сенька, молчи!

И только когда совсем замерли в сосняке хруст и голоса, ребята вскочили на ноги и, прихватив лукошки с грибами, бросились в город.

Когда они уже были в дубках, которыми поросла опушка, они услышали выстрел. И словно бычьим ревом сразу огласился бор.

Ребята остановились и прислушались. Разбуженное в бору эхо пошло гулять по полянам, отдаваясь во все концы.

– Доняли-таки сохатого! – чуть не плача, сказал Сенька. – У-у, воры!

– Доняли, – согласился Воробей. – Свинца ему влепили. Вишь как ревет!

Но тут сразу оборвался рев. Одно эхо еще гуляло, отдаляясь и затихая.

– Ножом доконали, – объяснил Воробей. – Должно, Ероха этот, что с серьгой, и всадил свой засапожный нож под самое под сердце.

И ребята снова ринулись вперед, к городу, который уже виден был за пустым полем, на высоком берегу Волги.

ГОЛОВА ДОРОЖЕ ЗОЛОТА

Андреян внимательно выслушал рассказ Воробья и Сеньки о том, что произошло в бору час назад.

В избе при кузнице было тихо, только муха где-то отчаянно билась – должно быть, запутавшись в паутине.

Арина чистила грибы. Она разложила их на столе: боровики отдельно – сушить на зиму, и лисички тоже отдельно – нажарить к обеду.

– Да верно ли, Сенюшка, это те самые воры? – спросила она, продолжая работать ножом. – Может, опознался ты?

– Не опознался, маманя, – ответил Сенька. – Я сразу их узнал: и Кузьку и другого, с серьгой; Ерохой кличут.

– Да не о том, Арина, печаль, те или не те, – сказал Андреян, сняв с колка у дверей свой летний колпак. – Ведь что умыслили злодеи, ты подумай!.. Ну, я тут схожу. Не вернусь к обеду – обедайте без меня.

– Куда ты, Андреян? – забеспокоилась Арина. – Чего так сразу с места сорвался?

– Сорвешься тут! – бросил ей Андреян и шагнул в сени.

Он шел по посаду, высматривая казака Ромашку в толпах людей, которые валом валили с базара и на базар. И толкучка же была в то лето в Ярославле! Как в Нижнем Новгороде, и сюда каждый день шли с разных сторон всё новые отряды. Минин вооружал их и снабжал одеждой и продовольствием. Пожарский проверял их боевую готовность. Уже и татары казанские влились в общеземское ополчение, и черемисы пришли из Заволжья, в островерхих шапках, на степных конях, вооруженные луками и стрелами и короткими мечами.

Казак Ромашка, которого разыскивал Андреян, пристал к ополчению недавно, на одном из переходов между Решмой и Кинешмой. В шелковой вишневого цвета рубахе, красивый и удалый, Ромашка был очень приметен и скоро полюбился князю за прямой и легкий нрав и за смышленый ум. Дмитрий Михайлович оставил Ромашку при себе; и Ромашка так понял свою должность, что обязан он охранять князя от всякой напасти, какая могла бы приключиться с набольшим воеводой в столь смутную пору.

Андреян высматривал Ромашку на посадской улице и на базаре напрасно. В Ярославле Ромашка почти не покидал двора, на котором стоял постоем Дмитрий Михайлович, и отлучался оттуда только вместе с князем.

«Неужто и в воскресенье топчется у ворот Ромашка? Верный слуга, ничего не скажешь!»

Подумав так, Андреян свернул с базара и прошел в Рубленый город. Там кузнец взял напрямик, берегом Волги, высоким, как гора.

Двор, на котором стоял Пожарский, был забран частоколом, ворота – на запоре. Но и в этом месте было на улице людно. Ополченцы, пригородные крестьяне, бурлаки с судов, монахи, татары – все сновали здесь взад и вперед, спускались вниз, к реке, либо брели по крутым тропкам вверх – с реки, в город.

Андреян постоял у ворот, тронул калитку, но, заложенная со двора засовом, она почти не подалась. Однако Ромашка уже был тут, и Андреян услышал со двора его голос:

– Козьма Минич, ты? Сейчас отопру. Ждет тебя воевода.

Калитка приоткрылась, и Ромашка выглянул на улицу.

– О! – воскликнул он от неожиданности. – Я думал – Минин, ан это ты? Зачем пожаловал?

– Не тут, казак, говорить. Дело это такое… – Андреян подумал и нашел нужное слово: – Страшное это дело. Соизволь, взойду на двор.

– Вот как! – И глаза у Ромашки сверкнули. – Взойди, Андреян. Страшное дело?

Он пропустил кузнеца, захлопнул за ним калитку и снова запер ее на засов.

Тем временем два человека вышли из бора и пересекли поле, которое лежало между дубками на опушке и городом. На одном был красный кушак, у другого – серьга в ухе. Тот, что в красном кушаке, тащил огромные рога сохатого лося, взвалив их на спину. У другого было что-то завернуто в лосиную шкуру. Кузька Кокорь и Ероха-хват сделали свое дело. Но это только начало. Главное еще было впереди.

Встречавшийся народ с любопытством оглядывал обоих молодчиков, взявших в лесу такую крупную дичь. Их пробовали расспрашивать, каким способом они зашибли сохатого, но Кузька с Ерохой, видимо, торопились и шли, не останавливаясь. Только на минуту пристали они за часовней. Там к ним подошли трое, и один, скуластый, глянув по сторонам, спросил:

– Ну как?

– Орел или решка, – ответил замысловато Кокорь, – чет или нечет, выйдет али нет. А не выйдет, так промышляйте, Обрезка со Стенькой, сами.

Этот, который звался Обрезкой, был с виду сущий калмык, хотя считался казаком с Дона.

Обрезка тряхнул головой.

– Ты, Кузька, сам не плошай, делай, – сказал он. – На меня не переваливай.

– Ты что же, Обрезка, на попятный?

– Да не на попятный, а по уговору: ты начинай.

– Мы по уговору, как, значит, уговорились, – поддержал Обрезку тот, что звался Стенькой – рыжий парень в рысьей шапке.

– То-то же! – погрозился Кузька. – А как месяц взойдет над бором, приходите в яму. И ты, Хвалов, приходи.

Хвалов, кривоногий мужичонка, жил на дворе у Пожарского, таскал в поварню дрова и носил из колодца воду. Когда Кузька обратился к нему, глаза у Хвалова забегали, он закашлялся и прохрипел:

– Ну, а деньги, Кузя, когда же? Задаток, как договорено… пять рублей… И сапоги тоже…

– Задаток, остаток!.. Сказано: приходи в яму! Только месяц взойдет, я сразу гукну филином. Так ты тогда сразу в яму полезай. Не опасайся, Хвалов!

И Кузька с Ерохой, кивнув своим товарищам, снова тронулись в путь.

Они вышли к нагорному берегу Волги. До двора Пожарского осталось шагов пятьдесят, не более. Вот они – резные ворота, крытые тесовой кровелькой, и рядом с воротами калитка… Но Кузька вдруг остановился и рога убитого лося сразу с плеч спустил. Остановился и хват с серьгой.

Кузька с Ерохой увидели, как открылась калитка и со двора на улицу вышел человек, за ним – другой. В одном из них Кузька и его товарищ сразу узнали Ромашку. А другой кто? Будто и другого Кузька где-то видел… Но где и когда?

За полтора года, что пробежали с того осеннего дня, как Кузька водил кузнеца в Москве по торговым рядам, Андреян почти не изменился. От солнца, ветра и копоти в кузнице шрам на лице у Андреяна был уже едва различим. А у Кузьки Кокоря память хорошая: он узнал кузнеца. Вспомнил, как обхаживал он Андреяна на площади и в рядах, пока не завладел его кошелем. Ох, и завопил же тогда кузнец, заметив пропажу!

«Что как узнает меня? – мелькнуло у Кузьки в голове. – Схватит за ворот, а Ромашка тем временем в Epoxy вцепится. Сбежится народ. Пропала тогда вся затея. Пропало и золото, что обещано было от панов за нож, всаженный Пожарскому в грудь…»

А двое у ворот, Ромашка с Андреяном, не уходили. Напротив, они расселись на приворотной лавочке и, видимо, переговаривались друг с другом, поглядывая направо и налево. Мало того: из калитки вышел стрелец и тоже присел на лавку.

«Ну, нет! – решил Кузька. – Золото золотом, а голова дороже».

– Признал ты мужика, что рядом с Ромашкой? – спросил он Epoxy.

– Что-то будто… – стал лепетать Ероха.

– «Что-то будто»! – передразнил Кузька своего товарища. – С виду хват – сам чёрт не брат, а в деле – прямой ты Ероха-воха! Ну, некогда разговаривать! Заворачивай оглобли!

Заулками, которых в Ярославле было, пожалуй, не меньше, чем в Москве, Кузька с Ерохой пробрались на базар. По дороге Кузька напомнил Ерохе о кошеле, который они вытащили в запрошлом году у заезжего кузнеца.

Но кошелей было много. Ероха с Кузькой тащили их из пазух и карманов у кузнецов и жнецов, у стрельцов и сапожников, не разбирая ремесла и звания. Сколько ни моргал глазами Ероха, сколько ни тряс серьгой, а вспомнить Андреяна не мог.

Но все равно встреча с Андреяном меняла все дело. Проникнуть сегодня к князю нечего было и думать. И, конечно, уже не Кузьке с Ерохой надо было теперь начинать.

Решив так, Ероха с Кузькой, не дорожась, продали на базаре всю свою добычу. На вырученные деньги они накупили пирогов, калачей, жареной рыбы и здоровенную баклагу хлебного вина. Со всем этим они выбрались за город, на берег Волги, к большой ямине, в которой литейщики отливали в это лето пушки. Яма была брошена литейщиками, потому что всего через несколько дней им предстояло выступить вместе с передовыми полками ополчения к Москве.

Сидя в яме, Кузька с Ерохой пили вино, закусывали и ждали, когда над бором покажется месяц.

Прошло немного времени, и над бором словно заструилось. А там и молодой месяц выставил поверх темных сосен свои серебряные рожки…

Заметив это, Кузька сразу же загукал в кулак:

– Бугу, бугу, бугу…

И тотчас в яму скатились Хвалов и Стенька с Обрезкой.

Кузька дал и им хлебнуть из баклаги, после чего все поговорили, поспорили, чуть было не подрались и наконец условились обо всем.

НА ДРУГОЙ ДЕНЬ

В казачьих полках, стоявших под Москвой, было много смутьянов и изменников во главе с атаманом Ивашкой Заруцким.

Заруцкий боялся земского ополчения, которое вот-вот должно было выступить из Ярославля. И казачьему атаману казалось, что хорошо бы задобрить князя Дмитрия Михайловича, перетянуть его на свою сторону.

Чтобы подкупить Пожарского, к нему приехало из подмосковных казачьих таборов целое посольство. Послы, в рваных кафтанах и дырявых сапогах, с удивлением разглядывали ратников Пожарского, которые были хорошо одеты и, видимо, сытно накормлены. Пожарскому казаки привезли жалованную грамоту на владение богатым селом Воронином, недалеко от Костромы.

Усмехаясь, разглядывал Пожарский грамоту, писанную на ошмётке бумаги – должно быть, пьяным писарем казачьим. А послы принялись стращать Пожарского всякими бедами, если он не передастся на сторону Заруцкого. Дмитрий Михайлович пожал плечами.

– Мы ничего не опасаемся, – сказал он послам, – ничего не боимся и скоро будем в Москве. Так и передайте атаманам вашим, от кого пришли сюда.

Послы уехали ни с чем. А Дмитрий Михайлович тут же назначил смотр своей армии, которая была теперь совсем готова выступить по Московской дороге.

Ночь пришла; небо полное звезд; Дмитрий Михайлович крепко спал в своем покое за закрытым ставнем. Но Ромашка совсем не ложился этой ночью. Он провел ее, сидя на крыльце, которое вело к князю в хоромы.

Вышел из-за бора месяц и поплыл к Волге. Когда он был уже на луговой стороне, кто-то дернул калитку. Ромашка открыл.

В калитку ввалился пьяный Хвалов.

«Дрянь мужичонка, – подумал Ромашка о Хвалове. – Вот не разберу – дурак он природный или дурачком прикидывается».

Хвалов кое-как по приставной лестнице взобрался на сеновал, а Ромашка пошел снова открывать калитку. Вернулись стрельцы, посланные Ромашкой разведать о Кузьке с Ерохой.

Стрельцов было двое. Они прошли по всем кабакам на посаде, но там ничего не знали о парне в красном кушаке и о хвате с серьгой в ухе.

На берегу Волги, у пристаней и причалов, и ночью толкался народ: бурлаки, ратники, уличные торговцы, которые торговали вразнос всякой снедью… У посланных Ромашкой стрельцов был слюдяной фонарь с зажженным огарком. Но и фонарь не помог стрельцам: ни Кузьки, ни Ерохи они не обнаружили и у причалов.

Оставалось еще заглянуть на базар, хотя, начиная с сумерек, там только кошки мышей ловили и бродячие собаки в мусоре копались.

На базаре, в избушке у сторожа, горела плошка. Стрельцы пошли на огонек и застали в избушке старуху – жену сторожа, торговавшую на базаре луком.

Старуха рассказала стрельцам, что только стала она разбирать свои корзины и подсчитывать дневную выручку, как на базар пришли два человека. Один – верно это – был в красном кушаке и тащил с собой лосиные рога. У другого, что с серьгой в ухе, было в шкуру лося завернуто лосиное мясо. Молодчики живо сбыли с рук и мясо и рога со шкурой, купили у старухи зеленого луку, что-то еще приторговали себе на базаре и пошли восвояси. Где их теперь, ночной порой, сыщешь? Может, утром где и объявятся – на базаре или у причалов…

– Ну, – сказала старуха, – ступайте с богом, люди добрые, и не хлопочите. Мне спать охота.

И старуха стала стлать себе на лавке. Разостлала тулуп, на тулуп положила армяк, поверх армяка – холстину. Любила, должно быть, поспать на мягком старая.

Стрельцы вернулись к Ромашке. Рассказали, как ходили по кабакам и причалам, на базаре побывали, а воров не нашли.

– Было б вам наперво на базар кинуться, а вы по кабакам весь вечер таскались, потом к причалам пошли… – пожурил Ромашка стрельцов.

– Кто ж его знал? – молвил стрелец постарше, десятник с проседью в черной бороде.

Он смущенно почесал затылок, зевнул и перекрестил рот. Устал он и от кабаков, и от причалов, и от скитания по темному базару.

– Спать пошли, – отпустил стрельцов Ромашка, а сам снова уселся на крыльце.

Едва заря занялась над приволжской ширью, князь Дмитрий Михайлович вышел на крыльцо. Рубаха на нем была расстегнута, через плечо перекинуто вышитое шелком полотенце.

Ромашка не хотел до времени беспокоить князя, а теперь решился.

– Опасаться надо, князь Дмитрий Михайлович, – начал Ромашка.

– Опасаться? – удивился Пожарский. – Чего же нам, Роман, опасаться?

И тут Ромашка поведал князю о том, что произошло вчера в бору и как прошла эта ночь.

– Я теперь, князь Дмитрий Михайлович, и на шаг от тебя не отойду, – закончил Ромашка свой рассказ – я и кузнец Андреян. Мы оба с Андреяном…

Пожарский, казалось, не придал особенного значения тому, что услышал от Ромашки. У Дмитрия Михайловича были другие заботы. Он только пощурился на утреннее солнышко, стиснул кулаки, размялся и сказал:

– Что ж, Андреян – хорошо!

Спустился с крыльца и пошел двором к колодцу.

У колодца брал воду для поварни Хвалов. Увидя подле себя князя, он завертелся, как овца в вертячке, и выронил из рук бадью. Та, громыхая цепью и колотясь о колодезный сруб, рванулась вниз. А Хвалов стоял, моргал, потел, не в силах вымолвить слова.

– Оплошал, Хвалов! – И Дмитрий Михайлович рассмеялся. – Чего же ты? Не проспался еще?

– Э-э… мэ-э… – мямлил Хвалов, топчась на месте.

– Ну, полно! Дай, Хвалов, умыться. Поторапливайся.

Руки у Хвалова дрожали. На князя он взглянуть не смел.

Однако он налил князю воды в ковш и лохань, после чего, ковыляя на кривых ногах, поплелся в поварню.

Дмитрий Михайлович вымыл руки и лицо студеной колодезной водой и стал утираться полотенцем, вышитым еще в Зарайске княгиней Прасковьей Варфоломеевной. По краям полотенца словно луговые травы цвели, садовые цветы распускались, летали заморские птицы в ярком оперении. Князь Дмитрий Михайлович вспомнил Прасковью Варфоломеевну, оставшуюся с детьми в Зарайске…

«Мастерица она, рукодельница, – подумал он. – Каково-то она там теперь без меня?»

На стук в калитку князь обернулся. Он увидел Ромашку у калитки и Андреяна. Из-за спины Андреяна выглядывал Сенька. И еще какой-то паренек топтался там…

«Птичье у него прозвище, – стал припоминать Дмитрий Михайлович. – Это он, сказывали, придумал в острожке дровни на панов обрушить. Вдвоем с Сенькой они это панам и поднесли. А теперь, говорит Ромашка, каких-то злодеев пареньки эти в бору выследили. Как же парнишке этому прозвище?.. Воробей! – вспомнил Дмитрий Михайлович. – Ну что ж! Зовись Воробьем, только летай соколом. А что Андреян тут – это хорошо», – окончательно решил Дмитрий Михайлович.

Он еще раз пощурился на солнышко, улыбнулся и, широко размахивая полотенцем, зашагал к дому.

ХОЛОДНАЯ

Когда князь верхом, сопровождаемый Ромашкой, подъехал к Ильинской церкви, площадь перед нею уже кишела народом. Подходили ратники – один полк за другим. В тучах пыли проносилась то татарская, то башкирская конница. Скрипели дубовые станки на колесах, подвозя стопудовые пушки. Набольший воевода хотел осмотреть свое войско, перед тем как выступить с ним к Москве.

Андреян, Сенька и Воробей пробрались на площадь пешком. Вслед за ними, не теряя их из виду, туда пришли оба стрельца, которые накануне искали Кузьку с Ерохой по причалам. Были со стрельцами теперь еще трое – тоже стрельцы, но переодетые в мужицкие сермяги. Под сермягами у них были веревки и ножи.

Сенька и Воробей еще издали увидели князя. Он стоял на высоком крыльце сборной избы, без кольчуги и шлема, но с саблей. Большой стол позади Пожарского весь был завален бумажными свитками. За столом сидели Козьма Минин и двое писцов-подьячих. Скрючившись, скрипели подьячие гусиными перьями, разнося что-то по длинным листам бумаги.

На площади Андреян оставил Сеньку и Воробья и присоединился к Ромашке. Впрочем, Андреян старался не очень выказываться, а то Кузька с Ерохой могли ведь еще издали узнать его, и тогда бы вся затея провалилась. Поэтому Андреян и устроился в тени, за выступом. Ромашка же в своей вишневой рубахе стоял под самым крыльцом на виду. Оба напряглись, вытянули шеи и глотали пыль.

Воробей и Сенька, как и было наказано Ромашкой, подождали стрельцов и пошли вместе с ними сначала только по краю площади. Они обошли ее дважды, потом стали пробираться из конца в конец, и всё напрасно.

Сенька и Воробей все глаза себе проглядели. Но ни в толпах любопытствовавшего люда, ни среди ратников, которые всё подходили и подходили, нигде не видно было никого, кто хоть чем-нибудь походил бы на Кузьку Кокоря либо на Ероху-хвата. А солнце уже начинало припекать, и нагретая пыль лезла Сеньке и Воробью в глаза и в нос.

Вдруг у края площади, который подходил к оврагу, толпа качнулась и раздалась. Прямо на Сеньку, на Воробья, на стрельцов, которые были с ними, шел, громыхая обрывком цепи, здоровенный медведь. На медведе была рваная, вся в лохмотьях, шапка; с шеи свисал на грудь дырявый бубен. Медведь шел на задних лапах и выглядел в толпе людей великаном. Наперерез медведю бежал человек в скоморошьем колпаке с бубенцом. Человек подбежал к медведю и схватил его за обрывок цепи.

– Сорвался-таки! – сказал он, потрепав медведя по холке. – Ах, шалун! Как есть шалун…

Медведь затоптался на месте, повернулся и подставил скомороху свою холку. Скоморох принялся гладить медведю холку по шерстке и против шерстки, приговаривая:

– Нравится, Михайлыч? Ну, вижу – нравится, нравится…

Медведь урчал, покачиваясь; урчал так самодовольно, что Сеньке казалось – улыбается Михайлыч.

Но скоморох неожиданно с силой дернул медведя за обрывок цепи и стукнул его кулаком по шапке. Михайлыч упал на передние лапы, рыкнул и оскалил зубы. Толпа подалась от него прочь, выжав из себя двоих мужиков.

Сенька так и раскрыл рот. Воробей вцепился стрелецкому десятнику в рукав. Ребята узнали мужиков. Кузька Кокорь и Ероха-хват, должно быть изрядно только что помятые в толпе, стояли, оправляя на себе зипуны.

– Ну, пошли, что ли, Михайлыч? – сказал скоморох и пнул медведя лаптем в зад.

Медведь тихонько заскулил и покорно двинулся вслед за скоморохом. А Воробей, дергая стрелецкого десятника за рукав, все твердил:

– Они, они, дядя! Имай их! Те самые, злодеи. Вон – в красном кушаке. И этот, серьга у него. Имай их!

Десятник уже и сам видел и пояс и серьгу – и Кузьку и Epoxy. Он легонько отстранил от себя Воробья, шепнув ему:

– Возьми своего Сеньку, и отойдите оба. Не мешайтесь.

Потом повернулся к своим товарищам, переговорил с ними о чем-то вполголоса, и они, все пятеро вместе со стрелецким десятником, разошлись в разные стороны.

Воробей и Сенька стояли в отдалении, ожидая, что будет дальше.

Они видели, как стрельцы, разойдясь, стали затем мало-помалу смыкаться вокруг Кузьки с Ерохой.

– Эх, Маланья! – крикнул вдруг десятник. – Ходила по квас, ан квас не про нас!

И только выкрикнул он это, как на спине у Кузьки и Ерохи, стискивая им горло, уже сидело по стрельцу, а остальные стрельцы вязали мошенникам руки.

Кузька с Ерохой пытались кричать, но только хрипели; они стали пинаться ногами, но не прошло минуты, как оба лежали на земле, связанные и по ногам.

– Что такое? – прошло по толпе. – Поймали… Кого поймали?

– Злодеи это, люди добрые, – объявил десятник. – Вот вам и весь сказ.

– Какие злодеи? – пронеслось в толпе. – Еще надо посмотреть. А то – хватают, вяжут…

– Какие злодеи, кто, чего – узнаете потом, – объявил десятник. – Люди добрые, не мешайтесь, отойдите!

Кузька с Ерохой не могли ни пальцем шевельнуть, ни слова молвить. В кисти рук им впились веревки, рот у каждого был набит какими-то тряпками. Не мешкая, стрельцы поволокли обоих за Ильинскую церковь, задами подтащили их к сборному двору, отперли там «холодную» – глубокий и темный погреб – и пихнули туда Кузьку с Ерохой, сразу обоих. Те, обгоняя друг друга, с грохотом покатились вниз.

Ребята не отставали от стрельцов и все время шли с ними вместе, когда они тащили пойманных злодеев на сборный двор. Когда Кузька и хват уже были в холодной, Сенька сунул туда голову и крикнул:

– Кузька, где тятин кошель? Тьфу тебе, дохлый!

И Воробей тоже не устоял. Хотя стрельцы уже заперли холодную, но Воробей присел на корточки и крикнул в крошечный продух:

– Хваты! Попались? Ишь, что затеяли! Будет вам ужо!

Двое стрельцов остались у холодной караулить. Остальные вместе с Сенькой и Воробьем вернулись на площадь, довольные, что изловили преступников и в точности выполнили Ромашкин наказ.

СПЕРВА ДОЗНАТЬСЯ…

На площади ребята разыскали Андреяна, который все еще держался в тени за выступом.

– Поймали, тятя, – сообщил отцу раскрасневшийся Сенька.

– Поймали? – обрадовался Андреян. – Обоих?

– Обоих, тятя, поймали: и Кузьку и Epoxy. В холодную обоих и кинули. Надо бы у Кузьки где под зипуном поискать: авось, твой кошель сыщется.

– Где уж! – махнул рукой Андреян.

Пока Сенька рассказывал отцу, как это ловко все устроилось, перед сборной избой скопилось много пушек. Одни из них лежали на особых станках, другие были свалены на обыкновенные телеги, прямо на солому. Пушки были разной величины и различные по виду. Сенька уже научился разбираться в них.

Вот здоровенная пушка с турьей головой на задней части. Из такой пушки ядро летит прямо, словно настилом; и как выпалить из нее – хоть какую крепостную стену пробьет. А рядом – целый десяток других: коротышки, тупорылые с широкими жерлами, похожие на ступы. «Мортиры», – решил Сенька.

А из мортир – Сенька уже знал и это – бьют навесным огнем. Ударить из такой «ступки» – вырвется, вместе с огнем и дымом, ядро из жерла, пройдет по воздуху не прямо, а дугой и упадет сверху на голову врагу.

«Сверзится, – подумал Сенька, – как те розвальни, полные снегу, что с Воробьем мы тогда на шляхту обрушили с обрыва. Вот было дело!»

Но где же Воробей? А Воробей тем временем уже подобрался к пушкарям, что в зеленых кафтанах стояли подле пушек и мортир. Ну, где Воробей – там и Сенька. И Сенька тоже стал подбираться к пушкарям.

Мортиры – «ступки», всего неделю назад отлитые в литейной яме на берегу Волги, – видимо, заинтересовали и князя Дмитрия Михайловича. Он, чуть прихрамывая, стал спускаться с крыльца, Ромашка подал ему руку… И тут…

Это увидели и Сенька с Воробьем; это заметил и Андреян, выглянувший из-за выступа. Все произошло в одно мгновение.

В воздухе мелькнула чья-то рука, в которой зажат был нож. Ромашка сделал прыжок и заслонил собой князя. И тут же упал, обливаясь кровью.

– Братья! – завопил Ромашка. – Хватайте злодеев! Не то они князя порешат! В князя метил душегуб!

У Ромашки сразу потемнело в глазах. Он уже не видел, как склонился над ним князь Дмитрий Михайлович и как Андреян выскочил из-за выступа… Кузнец с маху обхватил, как клещами, рыжего парня в рысьем колпаке так, что у того ребра хряснули и он выронил окровавленный нож из рук.

А пушкари уже держали другого, широкоскулого, похожего на калмыка… И у Обрезки – это, конечно, был Обрезка, – и у него в руке был нож. Теперь здесь не хватало только Хвалова. А то вся шайка была бы собрана, перевязана и держала бы ответ. Но за Хваловым дело не стало.

Ромашку, раненного в живот и в ногу, внесли в сборную избу. Пожарский поднялся на крыльцо. Вместе с Мининым сели они за стол, и Андреян поставил перед ними рыжего, у которого с головы сам свалился его рысий колпак. Сенька и Воробей остались внизу, но им все было видно, и они слышали, как Козьма Минин произнес:

– Ишь, рыжий! Черт тебя красил!

– Что за человек? – спросил, обратившись к рыжему, Пожарский. – Откуда родом? Как зовут?

Рыжий глядел исподлобья, сопел носом и ответа не давал.

В это время пушкари втащили на крыльцо Обрезку.

Обрезка сразу выложил всю правду-матку: как умыслили они убить князя Дмитрия Михайловича – он, Обрезка, и этот рыжий, Стенькой его зовут; еще двое – Ероха и Кузька, московские воры, – были с ними, с Обрезкой и Стенькой, заодно; в сговоре со всеми с ними был и дворовый человек князя Пожарского, гугнивый мужичонка, по прозвищу Хвалов.

Князь Дмитрий Михайлович откинулся на лавке, раскинул руки.

– Как? – еле вымолвил он, изумленный до предела. – Хвалов? Так сказал ты?

– Хвалов, – повторил Обрезка.

– Почему же?.. – недоумевал Дмитрий Михайлович, – Хвалов…

Минин встал и, выискав внизу, под крыльцом, стрелецкого десятника, того, что ловил Кузьку с Ерохой, поманил его пальцем. Только два – три слова шепнул Минин стрельцу, и тот кивнул головой. Минин вернулся на место, а стрелец, спустившись с крыльца, исчез в толпе.

По всей площади, из края в край, уже катилось, что поймали злодеев, целую шайку; подосланы изменником, донским атаманом Ивашкой Заруцким, извести князя; а не станет набольшего воеводы – распадется земское ополчение, и шляхта останется царевать, пановать и пировать на русской земле.

– О-о-о-о! – вопила охваченная яростью тысячеголосая толпа, напирая к сборной избе. – Где злодеи? Сюда их, на расправу!

– В Волгу их кинуть!

– На кусочки порубаем!

Минин снова встал из-за стола и спустился вниз, к народу.

– Люди ярославские! – выкрикнул он, сколько силы хватало у него в груди.

– Стой! Тише! – пронеслось в толпе.

– Козьма Минин говорит. Дай, братцы, Минину слово сказать.

– Да полно вам, горлопаны, драть глотки! Дайте же Минину слово молвить!

– Братья-а! Слушай Минина-а!

Крики и вопли постепенно утихли. Только гудело на площади, словно осиный выводок вылетел из гнезда.

– Люди ярославские! – повторил Минин, и слова его были теперь явственно слышны во всех уголках площади, от Ильинской церкви до оврага. – Ратники, пушкари, стрельцы, городовые! Не суматошьтесь и не смущайтесь, потерпите. Дайте дело распутать. Не уйдут злодеи. Всех перехватаем. До всего дознаться надо, а потом судом их судить и казнью казнить.

– Дело, братцы! – пробежало в толпе. – До всего дознаться. А коли сразу спустить в Волгу – ничего и не разведаешь.

– Дело, Козьма, дело! – кричали Минину из толпы. – Сперва дознаться…

А Минин обвел глазами площадь и поднял руку:

– Полкам конным и пешим, также пушкарям и стрельцам расходиться стройно по таборам. На площади в карауле быть одному головному полку набольшего воеводы. Люди земские, не опасайтесь, расходитесь по домам!.. Гей, трубачи!..

Взревели трубы, загремели литавры, поднялась пыль… Пустеть стала площадь, на которой скоро остался с огромным распущенным знаменем только один головной полк князя Дмитрия Михайловича Пожарского.