Текст книги "Разоренный год"

Автор книги: Зиновий Давыдов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)

– А мы, дедушка, из Москвы уедем с тятей, – сказал Сенька, вдруг опечалившись. – Назад в Мугреево поедем, а то – в Мураши.

– Ну-к что ж! – И Петр Митриев усмехнулся. – Поедете. И в Мураши, может, вернетесь.

– А Воробей? – спросил Сенька, окончательно приуныв.

– Никуда вы не поедете, дружки, – сказал решительно Петр Митриев. – Уж я знаю! Вернется Андреян не в Мугреево, а на Сретенку. Поставит у князя Дмитрия Михайловича на дворе новую избу, и станете вы жить. А Воробей у меня жить будет, коли снова к ополченцам не сбежит либо к бурлакам.

– Худо ли мне жить с тобой, Петр Митриев! – откликнулся Воробей и покраснел. – Никуда я не сбегу.

– Ой, дедушка! – только и смог сказать Сенька, всплеснув от радости руками.

С площади в ряды стал доноситься шум, нараставший с каждой минутой. Гул и гомон, топот ног и стук копыт. Петр Митриев засуетился, запахнул на себе шубу.

– Грех! – воскликнул он, взмахнув палкой. – Торопился в Москву, даже лоз на Клязьме не наломал – Воробья посечь. А теперь, того гляди, к торжеству о победе опоздаю. Пошли, пошли!..

И он засеменил по проходам, выбираясь обратно на площадь.

А там гудом гудело, и конные стрельцы отгоняли народ к закраинам площади, чтобы дать дорогу войскам.

– Укусит, сатана! Ой, укусит! – кричала какая-то бабка, которую ученый стрелецкий конь теснил к кремлевской стене, подталкивая головой.

– А ты бы, бабка, дома сидела! – смеялся молодой стрелец, направляя на бабку свою лошадь.

– Сам дома сиди! – огрызнулась бабка.

– Сидела бы на печи да ела бы калачи, – не унимался стрелец.

– Бесстыжий! – крикнула бабка. – Какие калачи? Добро бы, ржаной на столе! А то прошлую зимушку все хлеб с лебедой ела, да и в том недостача была. Ох, плохо было старухам!

– А теперь и калачи будут, бабка. Чего горевое время вспоминать! Ну, пошла с дороги, в сторонке стань. А то войско пойдет – сомнут тебя, старую, и калачей не дождешься.

– Стою, стою, сынок, – сказала бабка, вдруг присмирев. – Ой, и хочется ж бабке кала-ачика-а! – словно пропела она тоненьким, дребезжащим голоском. – Калачика пшеничного-о. От беды-лебеды нутро горит… От беды-лебеды брюхо болит…

А Петр Митриев с Воробьем и Сенькой остановились на противоположном конце площади, у пожарища, которое осталось в этом месте от торговых рядов.

– Идут… уже пошли! – пронеслось в толпе, стоявшей по краям площади огромным кольцом.

– С Арбата полки повел Пожарский.

– Слышно, и Козьма Минин с ним?

– А то как же! У них с самого начала повелось, еще в Нижнем: как один, так и другой.

– Хорошо это, что такое у них согласие, без раздора, – вставил слово и Петр Митриев. – А то от раздоров государство наше совсем было порушилось.

– Это ты, отец, правильно, – обернулся к Петру Митриеву человек в войлочном колпаке, с руками, выпачканными столярным клеем. – Святые твои слова, говорю. Казаки-воры еще как намутили! Сколько от них раздору! Счастье, что Ивашка Заруцкий с Москвы сошел.

– Сошел? Ивашка? – схватился Петр Митриев. – А куда ж он?

– Слыхать, на Дон побежал атаман, – стал объяснять человек в войлочном колпаке. – А то не сносить бы ему головы. Атаман… Не атаман, а всем ворам вор. На Пожарского умышлял. Ну, после Ивашки казаки одумались: стали заодно со всеми людьми.

Огромный мужичище с бородищей до пупа, стоявший рядом, видимо с чем-то был не согласен, что-то хотел возразить.

– «Одумались, одумались казаки»! – передразнил он человека в войлочном колпаке. – Кабы Козьма Минин одумался! А то приходят его люди: давай, вишь, от всех достатков пятую долю – ополчение довольствовать. А не дашь, говорят, волею, тогда силой возьмем.

– С тебя, видно, и на такое дело только силой взять можно, – заметил человек в колпаке. – На что плачется, жила! Братцы, а?

Мужик не нашелся ответить. Он только свирепо глянул, бородищей тряхнул… и ветром ее за плечо ему занесло. Воробей загляделся на это, так что мужик даже забеспокоился.

– Ты чего? – спросил он и грозно насупил брови.

– Ничего, – ответил Воробей. – Борода…

– Борода! – сказал зло мужик. – Тоже – борода!.. Свою заведи, а на чужую нечего зариться! Ишь!

И он торопливо запихал бороду под зипун, за пазуху себе, и ворот на все крючки застегнул.

А на площадь уже вступали полки: Пожарский и Минин, за ними конные ратники, потом пехота и артиллерийские обозы. Близко около Петра Митриева и Воробья с Сенькой прошла, наплывая волнами, казачья конница, которую привел с Покровских ворот князь Трубецкой.

И тут на Иване Великом ударило, заколыхалось в воздухе и мало-помалу разгулялось на всю Москву.

КОНЕЦ РАЗОРЕННОГО ГОДА

Давно, больше двух лет, не подавал голоса кремлевский великан – Иван Великий. А теперь он вдруг зыкнул в большой колокол. Все на площади сняли шапки. И сразу над всеми полками развернулись боевые знамена. Парчою и шелком заиграли они на свежем ветру.

– Медведь или Лебедь? – спросил Петр Митриев, прислушиваясь к звону на Иване Великом.

В прежнее время, когда Петр Митриев был помоложе, он хорошо различал, в какой колокол ударили в Кремле. На Иване Великом каждый колокол имел свое имя, свой вес и свой звук. О каждом можно было порассказать, кто его лил, когда отлил и что при этом произошло. Но с тех пор как Петр Митриев стал глохнуть, уже не столь отчетливо различимы были для него колокола кремлевского Ивана: Медведь, Лебедь, Новгородский, Корсунский, Слободской и много других – больших, средних и малых.

– Медведь или Лебедь? – повторил задумчиво Петр Митриев.

Но ему никто не ответил, потому что все смотрели на Пожарского, Минина и Трубецкого. Они съехались на площади у Лобного места, и к ним навстречу из Кремля вышел троицкий архимандрит Дионисий.

Петру Митриеву уже не пришлось больше напрягать слух и раздумывать, в какой же это колокол ударили. На Иване Великом в Кремле ударили теперь во все колокола. И кони предводителей русского войска ступили копытами на знамена, отнятые у Ходкевича, и понесли своих всадников к Спасским воротам.

Колокольный звон, пушечная пальба, пение волынок и труб и крики ликующего народа – все это бурлило на площади целый час, пока в Кремль вливался полк за полком. Всего только сутки прошли, как шляхта оставила Кремль, а там уже было убрано, вымыто, вычищено.

Воробью и Сеньке довелось и на этот раз побывать в Кремле. Вместе с Петром Митриевым очутились они там в Архангельском соборе, и дедушка Петр Митриев показал им, где похоронены Иван Калита, Дмитрий Донской, Иван Третий и Иван Грозный.

А дома, у Спаса-на-Песках, всех поджидал праздничный обед. С утра хлопотала об этом Евпраксея Фоминична с Ариной. И напекли пирогов и оладушек, наварили щей, нажарили ветчины.

Обедали все у Петра Митриева в поварне, за большим столом.

Сам Петр Митриев сидел на хозяйском месте, в красном углу. А по правую и левую от него руку сидели Евпраксея Фоминична, Сенька с Воробьем, Андреян с Ариной, Аггей и Родион Мосеев, которому назавтра опять предстояла дорога – скакать из Москвы в Нижний с грамотами и вестями.

Под столом ходил рыжий кот, привезенный обратно из Нижнего Новгорода. Жук тоже устроился под столом. И слышно было, как хрустят на зубах у песика кости и хрящики и как повизгивает он, довольный, что в конце концов все так счастливо обернулось.

За столом только и разговору было, что вот миновало лихолетье, кончился разоренный год. И что в прежней силе и славе встанет теперь освобожденная от врагов русская земля.

После обеда Петр Митриев пошел соснуть, Воробей и Сенька побежали на улицу. Арина в избушке у себя стала копаться в сундуке и нашла оловянную игрушку, которую еще до московского пожара подарил Сеньке Петр Митриев. Арина положила игрушку на лавку, а Сенька, когда вернулся с улицы, сразу вцепился в нее. То сам он, то Воробей – оба стали дергать и сводить оловянные брусочки, и пошли тут молодцы в русских кафтанах дубасить шляхетного, выколачивая из него дерзость и гонор вместе с самой его душой. А Сенька с Воробьем при этом приговаривали:

– Бей шляхту! Рубай в пень! Гони прочь!

Потом оба побежали к Петру Митриеву: пусть, мол, и дедушка сегодня позабавится!

Петр Митриев уже успел отдохнуть после обеда и стоял в дверях, которые вели из поварни в прихожую. Сенька начал орудовать оловянными брусками, так что зазвенело на всю поварню.

– Га-а! – обрадовался Петр Митриев. – Лупят? Жарят? Нахлестывают? В хвост и в гриву? Под микитки и лопатки? Стой! – вдруг поднял он руку. – Стойте, ребятки! Тсс! – И он поманил Воробья и Сеньку пальцем.

Он провел их в темную прихожую, где стоял большой сундук. Из прихожей ребята по узенькой лестнице поднялись за Петром Митриевым к нему в светлицу.

И что же за чудеса бывают на свете! Вот Сенька потерял в разоренный год отца с матерью, а потом в Мугрееве нашел их. Вот разлучили Сеньку с Воробьем в Нижнем Новгороде, а Воробей возьми да объявись Сеньке в Ярославле. Сидели в Кремле польские паны который год – теперь и духу их там не осталось. А с Жуком что произошло? Что, если бы Жук вдруг заговорил и порассказал!

Ну, вот и здесь тоже, в дедушкиной светлице… Только вчера было мертво – недвижимо и бездыханно. А теперь вдруг все ожило, как в сказке. Часы, сколько их было в светлице у Петра Митриева, все заговорили, заработали, защебетали. В одних открылась дверка, и в отверстие птичка-кукушка выглянула.

– Ку-ку!.. Ку-ку!.. – стала куковать она; откуковала и спряталась.

И тотчас раздался звон, словно играли на гуслях. Сразу после этого грянули большие часы, которые стояли на полу столбом, дотягиваясь резной верхушкой до потолка. И пошло тут, и пошло… То в одиночку, то вместе; то в россыпь, то разом.

Что грому было, что звону было!.. Рыжий кот на подоконнике только щурился и головой вертел.

А Петр Митриев схватил Сеньку за грудь и тряс его, и вопил, стараясь перекричать весь этот гром и звон:

– Ага-а, соловьи-воробьи! Теперь пошло-поехало! Кончился разоренный год? Кончился? Ответствуйте! Не то я вас…

– Кончился, дедушка, как ты сказал! – кричали ребята Петру Митриеву в ответ. – Кончился, прошел…

Кончился. Сенька и Воробей это видели и понимали.

И уже по всем дорогам русского царства скакали снаряженные Мининым гонцы с вестью: сокрушен враг и не поднимется; а там, где было запустение, снова зацветает жизнь.

ОБЛОЖКА И. АРХИПОВА

* * *

К ЧИТАТЕЛЯМ

Отзывы об этой книге просим направлять по адресу: Москва, Д-47, ул. Горького, 43. Дом детской книги.

Прочитайте книги на исторические темы, выпущенные Детгизом для младшего и среднего школьного возраста

Алексеев С. – История крепостного мальчика.

В этой книге вы прочтете о крепостном праве в России, познакомитесь с Митей Мышкиным, мальчиком, которого перепродавали и выменивали помещики; узнаете о его удивительной судьбе

Алексеев С. – Небывалое бывает.

Коротенькие рассказы из истории петровского времени, о находчивых, умных солдатах

Изюмский Б. – Тимофей с Холопьей улицы.

При раскопках древнего Новгорода археологи нашли письма жителя этого города. На интересном историческом материале написана эта повесть о жизни простых людей Новгорода в XIII веке

Кунин К. – За три моря.

В XV веке русский купец Афанасий Никитин совершил свое замечательное путешествие в страну чудес – Индию. Об этом путешествии рассказывает книга

Могилевская С. – Повесть о кружевнице Насте и великом русском актере Федоре Волкове.

В книге рассказано о том, как двести с лишним лет назад в Ярославле возник первый русский театр, об основателе этого театра – Федоре Григорьевиче Волкове, о крепостной девушке Насте, ее великом актерском даровании и трагической судьбе

Югов А. – Отважное сердце.

О Гриньке – отважном сердце, смелом, находчивом дружиннике Александра Невского

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

notes

Примечания

1

Чертольские ворота теперь называются Кропоткинскими.