Текст книги "Разоренный год"

Автор книги: Зиновий Давыдов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Annotation

Страшен и тяжек был 1612 год, и народ нарек его разоренным годом. В ту пору пылали города и села, польские паны засели в Московском Кремле. И тогда поднялся русский народ. Его борьбу с интервентами возглавили князь Дмитрий Михайлович Пожарский и нижегородский староста Козьма Минин. Иноземные захватчики были изгнаны из пределов Московского государства. О том, как собирали ополчение на Руси князь Дмитрий Пожарский и его верный помощник Козьма Минин, об осаде Москвы белокаменной, приключениях двух друзей, Сеньки и Тимофея-Воробья, рассказывает эта книга.

ЗИНОВИЙ ДАВЫДОВ

ВСАДНИКИ НА ДОРОГЕ

РАССКАЗ РОДИОНА МОСЕЕВА

ЛИХО ХОДИТ ТИХО

В КУЗНИЦЕ

НАБАТ

КНЯЗЬ ПОЖАРСКИЙ

СЕЛО МУГРЕЕВО

ОЛОВЯННЫЙ ПЕТУШОК

ПОГОРЕЛЬЦЫ

ПОЧЕМУ ДА ПОЧЕМУ

ВОТ ОНА, БЕЛОКАМЕННАЯ!

МОСКВА БЬЕТ С НОСКА

ПОЛТИНА БЕЗ АЛТЫНА

ДЕРЖИ ВОРА!

ОПЯТЬ – ПУЗАТЫЙ ПАН!

МОСКВА СЛЕЗАМ НЕ ВЕРИТ…

…А СВЕТ НЕ БЕЗ ДОБРЫХ ЛЮДЕЙ

ПОЧЕМ ДРОВА?

ВОЗЧИКИ

ОСТРОЖЕК НА ЛУБЯНКЕ

ТИМОФЕЙ-ВОРОБЕЙ

ВЫСТРЕЛ ИЗ МУШКЕТА

НА СЕВЕР!

ИОНА-ВРАЧ

СЕНЬКА ПОТЕРЯЛСЯ!

ЧТО ПРОИЗОШЛО С СЕНЬКОЙ

ЧТО ДАЛЬШЕ ПРОИЗОШЛО С СЕНЬКОЙ

УЧЕНЬЕ – СВЕТ

ПЛАЧ О ПОГИБЕЛИ РУССКОЙ ЗЕМЛИ

КОЗЬМА МИНИН

НЕ ЗА ВЫСОКИМИ ГОРАМИ

«СЕНЯ, СЕНЮШКА!..»

СКАТНЫЙ ЖЕМЧУГ

ВОТ ЗДОРОВО!

ПУТЕШЕСТВИЕ ВОРОБЬЯ

РАЗБОЙНИКИ

ГОЛОВА ДОРОЖЕ ЗОЛОТА

НА ДРУГОЙ ДЕНЬ

ХОЛОДНАЯ

СПЕРВА ДОЗНАТЬСЯ…

ТАРАКАН ЗАПЕЧНЫЙ

ВОЕВОДЫ И ПОЛКИ

ШЛЯХТУ БИТЫ

ХОДКЕВИЧ-СОБАКА

В ЧУЖЕДАЛЬНЮЮ СТОРОНУ

РАНЕНЫЙ

ШЛЯХТА ПОБЕЖАЛА

КАЗАЧЬИ ИГРЫ

ВОЗВРАЩЕНИЕ

НЕОЖИДАННАЯ НАХОДКА

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С ЖУКОМ

ЖУК, СЮДА!

ВОРОБЕЙ – ПИЧУГА НЕСМЫШЛЕНАЯ

НАРОД НА ПЛОЩАДИ

КОНЕЦ РАЗОРЕННОГО ГОДА

notes

1

ЗИНОВИЙ ДАВЫДОВ

Разоренный год

историческая повесть

Страшен и тяжек был 1612 год, и народ нарек его разоренным годом. В ту пору пылали города и села, польские паны засели в Московском Кремле.

И тогда поднялся русский народ.

Его борьбу с интервентами возглавили князь Дмитрий Михайлович Пожарский и нижегородский староста Козьма Минин.

Иноземные захватчики были изгнаны из пределов Московского государства.

О том, как собирали ополчение на Руси князь Дмитрий Пожарский и его верный помощник Козьма Минин, об осаде Москвы белокаменной, приключениях двух друзей, Сеньки и Тимофея-Воробья, рассказывает эта книга.

Писатель Зиновий Самойлович Давыдов родился 28 апреля 1892 года. Его родиной был город Чернигов, город древней Руси, овеянный поэтическим духом былин об Илье Муромце и Соловье-Разбойнике, о богатырских битвах против татарских орд. В самом городе высился могильный курган князя Черного, по преданию – основателя города, в соборе постройки XI века покоился прах князя Игоря, героя «Слова о полку», а до Путивля, где плакала на городской стене безутешная Ярославна, было отсюда всего верст двести.

Старинное имя родного города Зиновий Давыдов еще в детстве, в гимназии, встречал в учебниках по истории и по русской литературе. С острым, живым интересом двенадцатилетним гимназистиком Зиновий Давыдов «участвовал» в археологических раскопках древних черниговских могильников.

Студенческие годы Зиновия Самойловича протекали в Киеве, где он учился в университете. Здесь также будущего писателя обступала со всех сторон старина: киевские «Золотые ворота», Нестор-летописец, те же древние богатыри и битвы с татарами, легендарные древние названия киевских улиц, рек и урочищ… Как тут было не полюбить с юности и навсегда полную славы и подвигов историю Родины! Казалось, даже березы старого кладбища шумели вершинами о вещем Олеге, о тризнах и богатырях…

Будущий писатель Зиновий Давыдов с самой ранней юности полюбил искусство и литературу. Еще в гимназические годы, когда ему было 17 лет, в журнале «Волна» было опубликовано его первое стихотворение, а в 1919 году напечатана первая книжка его стихов – «Ветер».

С тех пор вся большая жизнь Зиновия Самойловича шла в непрестанном литературном труде – в труде журналиста, редактора и писателя.

Кроме работ во «взрослой» литературе, Зиновий Давыдов написал ряд увлекательных детских книг, связанных с историей Родины; при этом в его книгах, в числе славных и сильных героев народа, действуют и борются юные смельчаки, дети-герои, чья судьба всегда радует юных читателей.

Кто же из вас, юные друзья, не читал с увлечением книг З. Давыдова! Многие знают и любят его роман «Беруны», написанный о приключениях в Заполярье отважных северных рыбаков-мореходов.

На этот роман З. Давыдова откликнулся добрым словом Алексей Максимович Горький. «Книга, – писал он, – показывает мне, читателю, писателя весьма грамотным, что встречается не так часто, как следовало бы, – знающим историю своей страны и, видимо, с развитым вкусом к истории и – это особенно хорошо – знающим, да, кажется, и любящим родной свой язык».

В 1940 году для детей был выпущен роман З. Давыдова «Из Гощи Гость», повествующий о жизни на Руси начала XVII столетия и показывающий, как русский народ живет и борется против иноземных захватчиков, за свою самостоятельность и свободу.

В опубликованных в печати дневниковых записках А. А. Фадеева этот роман отнесен к числу «замечательных исторических романов, созданных нашими писателями».

В 1955 году вышла для детей повесть З. С. Давыдова «Корабельная слободка» – из истории старого города русской славы Севастополя, с его небывало мужественной борьбой во время Крымской войны. За эту увлекательную повесть Зиновию Самойловичу Давыдову в 1955 году была присуждена премия на всесоюзном конкурсе Министерства просвещения на лучшую детскую книгу.

Книги З. С. Давыдова переводились на многие языки народов СССР, а роман «Беруны» не раз издавался и за границей.

И вот перед нами новая книга Зиновия Давыдова – «Разоренный год», повесть о великих героях и патриотах Русской земли: о Минине и Пожарском, о великих бедах и разорениях и о великом патриотизме наших далеких прапрадедов.

Любя всем сердцем нашу великую и прекрасную Родину, Зиновий Самойлович горячо полюбил и народные песни предания, и родной язык, богатый и образный, а главное, людей нашей Родины – простых, прямых и великодушных людей, с отважным и верным Родине сердцем.

Зиновий Самойлович был еще полон писательских планов, живых и прекрасных человеческих образов, замыслы новых книг роились в его голове и волновали его воображение, когда внезапно 7 октября 1957 года сердце писателя остановилось…

Писатель Зиновий Самойлович Давыдов скончался неожиданно для родных и товарищей по перу. Но светлые образы его стремительных, полных борьбы и движения книг, в ярких картинах воскрешающие вековую быль, будут долго жить и будить интерес к истории в умах и сердцах взрослых и юных читателей.

Степан Злобин

ДУДОЧКА

Солнце жарило вовсю, но до Сеньки ему было не добраться. Мальчик сидел на пеньке в густой тени орешника.

Плотной стеной поднялся здесь орешник, давая тень и прохладу. На лесной полянке ярко зеленела трава-мурава, а вверху голубело небо с одним-единственным облачком.

Облачко пробиралось над лесом к речке. Но, словно заметив белоголового мальчугана внизу, облачко остановилось и стало его разглядывать.

Сеньке на вид никак не дать больше десяти лет. На нем была холщовая домотканая рубашонка и домотканые портки. А голова была не покрыта и ноги не обуты.

В руке Сенька зажал отточенный ножик, которым орудовал очень ловко. Из ореховой тростинки Сенька мастерил дудочку. Время от времени он отрывался от своего дела и оглядывал полянку, всё ли на месте.

Но все было на месте, беспокоиться было не о чем.

Все пятеро овечек, которых привел на полянку Сенька, пощипывали траву.

У Сенькиных ног дремал Жук – песик неизвестно какой породы, черный, как сажа, с хвостом, туго закрученным в крендель. А сквозь просеку в орешнике Сеньке видна была речка и за речкой – родное село Мураши, с церковкой на пригорке и кузницей на въезде.

«Тинь-тинь, – доносятся к Сеньке из кузницы удары большого молота о наковальню: – тинь-тинь».

Это Сенькин тятя, кузнец Андреян, орудует у себя в кузнице, хватая то молот и щипцы, а то мех, чтобы раздуть в горнушке огонь. Сенька даже как будто слышит: дымком попахивает – сизым дымком, что чуть заметно стелется над кузницей, стелется и тает.

«Тинь-тинь», – выбивает молотком кузнец Андреян.

«Тук-тук», – выстукивает и Сенька, обколачивая свою тростинку черенком ножа.

И вот она уже готова – выдолбленная тростинка, ореховая дудочка с дырочками для переборов на разные лады, с косым срезом на одном конце, куда дуть и играть.

Сенька подул, пальцами перебрал…

«Тур-лир-ли», – заговорила дудочка.

– Работает! – обрадовался Сенька. – А ну как еще!

«Тур-лир-ли, тур-лир-ли», – повторила дудочка.

Сенька рассмеялся. Жук щелкнул зубами. Овечки перестали щипать траву. А облачко у Сеньки над головой словно ждало, что будет дальше.

Мальчик снова поднес дудочку к губам, разложил пальцы по просверленным вдоль ствола дырочкам и уже заиграл по-настоящему.

Турли, турли, ай, ду-ду,

Я играю во дуду

Во зеленом во саду, —

разнеслось по полянке.

Зацветает яблонька.

Меня любит мамонька.

Турли, турли…

Сенька встал, потянулся, поднял с земли берестяную коробушку и засунул туда дудку и ножик. Потом собрал овец – белых и черных – и погнал все свое маленькое стадо к речке.

Жук поднялся на ноги и тоже потянулся. Щелкнув зубами, он поймал муху и нехотя побрел за Сенькой туда, где речка тянула свои струи сквозь тростник и камыш.

Так они друг за дружкой и двинулись с полянки: овцы, за овцами – Сенька, за Сенькой – Жук. Одно облачко осталось на месте, как бы раздумывая, куда податься.

Но только тронулся в путь Сенька со своими овечками, как совсем неожиданно пришлось остановиться.

ВСАДНИКИ НА ДОРОГЕ

Еще Сенька не выбрался из орешника, когда услышал голоса на дороге, что вилась к броду. И Сенька разглядел сквозь листву всадников на рослых конях.

Всадники были усаты и безбороды. Одеты они были в цветное платье. Кривые сабли были у них прицеплены к поясам, а длинные хохлы выбивались из-под заломленных шапок, сдвинутых набекрень.

Перекликались всадники как-то странно. Ни людей таких Сенька никогда раньше не видывал, ни речи такой доселе не слыхал.

«Поляки, – догадался Сенька. – Шляхтой называются. А то еще панами их кличут. Это вроде как у нас господа, помещики… Эвон какие!»

И вспомнил Сенька отцовский приказ: «Как заметишь в лесу ли, на дороге, где ни придется, незнакомых людей, оружных, в цветном платье, – хоронись, Сенька, в кустах; а то и вовсе уходи прочь, загоняй овечек в овраг и жди, пока пронесет».

Вспомнив это, Сенька тут же забежал вперед и сбил своих овечек в кучку. Жука он ухватил за холку и прижал к земле. А сам присел на корточки, чуть раздвинул кусты и уже не спускал глаз с панов, которые тем временем успели добраться до речки.

Оставаясь в седле, всадники один за другим въезжали в воду, которая была коням чуть повыше брюха. Кони фыркали и дергали головами, осторожно нащупывая копытами дно. Всадники задирали ноги, чтобы не дать воде просочиться к ним за голенища сапог. Выбравшись на берег, они зашумели, загуторили и толпой двинулись прямехонько к кузнице. Там, покинув свою работу, стоял в дверях, с засученными рукавами и в кожаном фартуке, кузнец Андреян.

У кузницы всадники спешились. Голосов их Сенька, сидя в кустах, уже не слышал. Тятин голос тоже к Сеньке не доносился. Видно было только, как Андреян размахивал руками и как выхватил один хохлатый саблю из ножен и завертел ею у кузнеца над головой.

У Сеньки захолонуло сердце. Он уже хотел бросить все и бежать домой, но тут услышал, как в кузнице снова заработал молот: заработал-заработал, яростно обрушился на наковальню – «тинь-тинь-тинь-тинь-тинь…»

Ретивый хохлач упрятал свою саблю обратно в ножны. Всадники вились вокруг кузницы на своих горячих конях. Двое из них пустились вскачь по улице. За ними следом поскакали еще двое. По всему селу пошла суматоха.

Тут уж до Сеньки стало доноситься все: лаяли собаки, мычали коровы, кудахтали куры, визжали поросята. Народ выбегал из дворов на улицу. Раздался выстрел. По улице промчался поляк. В руках у него еще дымился самопал.

Сенька вскочил, ткнулся в одну сторону, в другую, не зная, за что приняться: гнать ли по тятиному наказу овец в овраг или бежать домой, на село, где, видимо, разразилась какая-то беда. А Жук метался и лаял – хорошо, что поляков не было близко!

Думать долго Сеньке не пришлось. Удары молота о наковальню вдруг прекратились, и Андреян выскочил из кузницы. Он побежал вдоль плетня, потом перекинулся через плетень… А за Андреяном бросился поляк, и опять с обнаженной саблей.

Из окраинной избы, где жила бобылка Настасея, повалил дым.

Сенька, себя не помня, оставил овец в орешнике и помчался к речке.

Жук понесся за ним стрелой.

РАССКАЗ РОДИОНА МОСЕЕВА

Все это случилось в ясный день конца лета, в 1610 году.

За неделю до того проезжал через Мураши нижегородский служилый человек, вестник нижегородский Родион Мосеев. И пока Андреян перековывал ему коня, Родион рассказал кузнецу о великой беде, что навалилась в ту пору на Московское государство и терзала, терзала русский народ.

– Уже тому много лет, – сказал Родион Мосеев, – как задумали польские короли и шляхта польская завоевать нашу землю и закабалить русских людей.

Это, значит, так, чтобы польская шляхта пановала у нас в Москве и Нижнем Новгороде, на Волге, на Каме, по всему великому царству нашему. Панам, значит, власть и русская казна, им бы – угодья и поместья, им – покой и прохлада, а мы бы, русские люди, работали с зари и до зари, сеяли и жали и всё бы сносили пану в сусек. Панам – изобилие во всем, а нам – голод и во всем недостача. Панам и панеям – красные сапожки, а мы – босиком. Панам – хвала и честь, а русскому человеку на своей земле – стыд и поношение.

Разлакомилась, размечталась польская шляхта, стали ей сниться долгими ночами сладкие сны о привольной жизни за русским горбом. Да вот сны-то долги, а руки коротки. Как такими руками захватить великое русское царство?

Но отцаревал на Руси великий Иван Грозный, а за этим кончился век другого царя – Бориса Годунова. Настала неурядица в царстве нашем. Пришла смутная пора. А шляхте только того и надо!

Стакнулся польский король с русскими изменниками и подсунул нам теперь в цари сынка своего, Владислава. Да не захотели русские люди, чтобы царем над ними был чужеземец и владела русской землей польская шляхта.

Но гляди ты – не отступается польский король!

«Подайте, – кричит, – мужики русские, сынку моему Владиславу шапку Мономахову, ту, которою в Московском Кремле венчаются на царство русские цари! А не дадите своею волею, так я вас, – кричит, – курицыны дети, приневолю!»

И наслал на русскую землю поляков, и литовцев, и немцев… Разоряют они землю нашу, творят что хотят, и, видно, последние дни пришли, гибнет Русь.

Андреян уже давно закрепил подкову на передней ноге у Родионова коня и теперь стоял потупив голову, с молотком в одной руке и клещами в другой.

Когда Родион Мосеев умолк, Андреян встрепенулся, швырнул в темную пасть кузницы свой инструмент и сказал:

– Да как же так, добрый человек! Шляхта нашу землю зори́т, а что же бояре наши и воеводы?

– Измалодушествовались бояре, – ответил Родион. – Чем быть всем в такое смутное время в соединении, так каждый на свое тянет; а есть такие, что и вовсе на панскую сторону передались. Измалодушествовались бояре, и тоже сказать – воевод больших у нас не стало. Говорю тебе, кузнец: гибнет Русь…

Медных денег тогда не чеканили: одно серебро. Андреян зажал в руке серебряную монету, которою расплатился с ним за работу Родион. И долго глядел кузнец Андреян вслед проезжему человеку, как пробирался он верхом между двумя рядами плетней.

– Гибнет Русь, – вздохнул Андреян, и на глазах у него навернулась слеза.

ЛИХО ХОДИТ ТИХО

Польские отряды рассыпались по русской земле, но в Муратах они еще не бывали.

О поляках, что они за люди и как они выглядят, в Мурашах знали только понаслышке: знали со слов Родиона Мосеева и других проезжих, которые останавливались у Андреяновой кузницы – кто перековать коня, кто склепать лопнувший на колесе обод, а кто и приделать новую рукоять к сабле или к старому дедовскому мечу.

Работы с разным оружием у Андреяна в это лето что ни день становилось больше.

Со всей округи стали теперь сносить к Андреяну в починку сабли в ножнах и без ножен; и длинные копья; и бердыши в виде топорков на долгих древках; и стальные кольчуги, которые надевались, как рубашки, и предохраняли грудь и живот от удара сабли или копья; даже пищали – тяжелые старинные ружья – и те проходили теперь через руки Андреяна, потому что к одной пищали надо было приделать курок, на другой – натянуть боевую пружину или привернуть винт.

Пищалями, саблями, шлемами, кольчугами, всякими другими доспехами и разным прочим оружием у Андреяна уже завален был весь угол. А в кузнице и без того было тесно от молотков, щипцов, коловоротов, наковален, точил, горнушки с малым мехом и огромного горна, на котором Андреян раздувал огонь, когда требовалось раскалить добела многопудовый железный брус.

Андреян понимал, почему так много принесено теперь оружия в починку. Ведь вот были у него прежде в работе почти одни бороны да сохи, косы и серпы. А гляди, чего только теперь не навалило – всякой снасти, чем от недруга обороняться!

«Смутное время, – думал Андреян, рассекая воздух лезвием сабли. – Разве бывало такое на Руси? Кто скажет, что будет? Одно сказать можно: держи меч острым, беда ходит около».

И по целым дням на въезде в село звенел в кузнице молот, пыхтел мех, шипела и вздымалась паром вода в долбленой колоде, когда Андреян швырял туда раскаленный кусок железа.

«Тинь-тинь, – уходило из кузницы за речку, по проселочной дороге, – тинь-тинь, тинь-тинь…»

Временами Андреян переставал стучать и выходил из темной кузницы разглядеть работу на свету.

Сияло солнце, голубела речка, тишина стояла такая, что, казалось, можно было расслышать полет стрекозы над водой. И Андреяну чудилось, что он слышит шорох из-за леса, ржание коней на дороге, бряцание сабли о стремя, топот копыт – глухие удары по мягкой земле.

С каждым днем все явственнее становились эти звуки, и все сильнее охватывала Андреяна тревога.

Кто-то рыскал вокруг Мурашей, словно высматривая и принюхиваясь.

«А Сенька и сегодня погнал овечек в лес, – вспомнил Андреян. – Лучше б не пускать было мальца нынче! Лихо ходит тихо; а грянет беда, что будет тогда?»

И Андреян прислушался.

Топот копыт был, как всегда, мягок, но слышен сегодня, как никогда. Он нарастал с каждой минутой… И вдруг из-за поворота появились первые всадники. У одного – переднего – был голубой флажок на длинной пике, у другого – рядом – с цветной перевязи свисал маленький барабан.

Но барабан не бил, и голосов еще не было слышно.

«Лихо ходит тихо», – подумалось опять Андреяну; он стоял у входа в кузницу и глядел на дорогу.

А всадники тем временем, пара за парой, вытягивались из-за леса.

Подъехав к речке, они пустили коней в воду и один за другим пошли бродом. Собравшись снова на берегу, они взяли направление на кузницу.

Андреян решил, что осторожнее будет не торчать у себя в дверях.

Он ступил назад и снова очутился в кузнице – в полумраке, среди разбросанного инструмента, подле кучи вещей, ожидавших починки.

В КУЗНИЦЕ

– Эй, холоп! – крикнул сивоусый шляхтич, с пузом, как пивная бочка, и в собольей шапке, сбитой на затылок.

Он остановил коня у раскрытой настежь кузницы, и вместе с ним остановился весь отряд.

– Песья кровь! – снова крикнул пузатый. – Выходи на свет, покажись, каков ты.

Андреян вышел из темного угла и стал в дверях.

– Зачем, пан, лаешься? – спросил он нахмурившись. – Я тебе не холоп, а кровь моя не хуже твоей…

– Молчи, собака! – И глаза у пана налились кровью.

Он выдернул саблю из ножен и завертел ею у Андреяна над головой. С натуги у пана теперь все лицо побагровело, на лбу крупными каплями выступил пот.

– Молчи! – прохрипел он. – Делай, что прикажу! Сабли наши уже притупились о ваши головы. Эвон у тебя точило. Наточи мне лезвие, а потом я на тебе его попробую – наточенной саблей голову тебе ссеку!

– Я не оружейник, пан шляхта, – пробовал было Андреян уклониться от работы. – Я простой кузнец. На моем точиле впору мужицкие топоры точить. А сабля только зазубрится. Куда ее потом!

– Топоры!.. – Тут пузатый пан заерзал в седле. – Мужицкие топоры!.. Зачем точить топоры?

– Как – зачем? – молвил неопределенно Андреян, и в глазах у него блеснул недобрый огонек.

А в кузнице у Андреяна уже хозяйничали поляки.

– Врешь, бродяга! – услышал Андреян позади себя и почувствовал, как что-то тяжелое ударило его в спину. – Прямой ты оружейник. Гляди, вся кузница завалена. Тут оружия на целую роту хватит. Становись, работай, собака!

Андреян понял, что обмануть врага ему не удастся. Он шагнул внутрь, к своей горнушке.

– Чего работать? – спросил он угрюмо.

– Панцирь! Ох, и хорош же! – сказал один из шляхтичей, копавшихся в углу. – В Индии делан. Только вмятин на нем – не счесть! Выровняй все, выгладь да пригони, чтобы пришелся мне впору. А потом, как сабли нам отточишь, с нами поедешь.

Андреян оторопел.

– Ехать? – Кузнец переводил глаза с одного шляхтича на другого. – Как – ехать? Куда ехать?

– А над этим ты головы не ломай. Куда мы – туда и ты. Нам оружейник надобен.

Андреян молча взял из рук шляхтича панцирь, потрогал пальцами стальные пластинки, из которых он был составлен, рассмотрел замысловатые восточные письмена, что были выгравированы на большой, выпуклой пластинке на груди… и вспомнил, что только вчера дворовый человек князя Дмитрия Михайловича Пожарского привез этот панцирь из соседнего села Мугреева с наказом Андреяну от самого князя починить панцирь к субботе.

«А сегодня четверг, – подумал Андреян. – Работы-то всякой сколько! И шляхта тут – прямо как снег на голову…»

Мысли путались у Андреяна в голове. Он подкинул угля в горнушку и раздул мехом огонь. Андреян, чувствуя, что наливается жгучей яростью, замолотил молотком, высекая железом искры из стали: «Тинь-тинь-тинь-тинь-тинь…»

А паны топтались в кузнице: одни перебирали инструмент, другие всё еще рылись в углу, откладывая из оружия, что нравилось им. Все они то и дело покрикивали на Андреяна:

– Живо, живо, лодырь! Поворачивайся, песья кровь!

Русская речь их была необычна для Андреянова уха. Она была словно вся враскачку. Но Андреян понимал все. Обколачивая панцирь, он выравнивал на нем вмятины и вместе с тем за привычной работой мало-помалу собирался с мыслями и приходил в себя.

Он стал исподлобья поглядывать по сторонам. Да, врагов тут наехало много, а он, Андреян, один. С полдесятка шляхтичей копается у него в кузнице. Другие – их целая толпа – спешившись, пустили стреноженных коней по луговине, сами толкутся за дверьми. И пузатый, в собольей шапке и с сивыми усами, – тоже там. Разостлал на земле конскую попону и разлегся на ней, выпятив живот.

«Тинь-тинь, – выстукивает Андреян молотком, – тинь-тинь…»

Выстукивает и соображает:

«Сенька с овечками в лесу. Жена – за рекой, в поле. Уведут меня поляки – тогда не видать мне больше ни Сеньки, ни жены, ни родного угла».

И чудится Андреяну, что железный молоток в руке у него не просто ударяет по стали, а словно вопросы задает настойчиво, неотступно, неуклонно:

«Что делать? Что делать? Что делать?»

А панцирная сталь словно в ответ:

«Тинь-тинь, бе-жать. Тинь-тинь, бе-жать…»

«Бежать? – раздумывает Андреян. – И верно: бежать. Через плетень – и в овраг. А дальше – как придется».

На улице прогремел выстрел. Андреян перестал колотить молотком по панцирю и тут только услышал, как всполошилось все село. Он глянул в дверь и увидел какого-то щуплого шляхтича верхом, гнавшего к кузнице двух телков. Другой, тоже в седле, мчался по улице, размахивая саблей. Над околицей поднимались клубы дыма, сквозь который просвечивали языки огня.

Поляки, сколько их было в кузнице, тоже заметили это и бросились все из кузницы на луговину ловить своих коней. Но пузатый, с животом, как бочка, впав в дремоту, оставался на своей попоне.

Андреян в один миг швырнул молоток прочь и выскочил за дверь. Там он угодил ногами в живот пузатому так, что даже услышал, как что-то зашипело, как полная бочка, из которой выдернули затычку.

Пузатый заревел и схватил Андреяна за ногу. Но Андреян дернул ногой и оглушил поляка ударом сапога по лицу. Пузатый сразу обмяк и так и остался на попоне, распластанный и уже совсем без памяти.

Не раздумывая ни минуты, Андреян ринулся к плетню.

Он бежал и слышал за собой конский топот.

«Гонятся, – сверкнуло в голове у Андреяна. – Как поймают – конец».

И, пробежав вдоль плетня шагов двадцать, он сделал прыжок и перекинулся через плетень как раз в том месте, где начинались заросли калины. Ее спелые кисти алели за плетнем по всему логу и пропадали в овраге.

Обдирая себе до крови кожу на руках и лице, прорывался Андреян сквозь кусты, уже не слыша топота за собой. И вдруг сразу – обрыв и овраг!

Не мешкая, Андреян нырнул в овраг, как в воду. И его сразу охватили сырость и прохлада.

В овраге было сумрачно, укромно. Солнечный луч сюда едва проникал.

И тихо было в овраге. Один только ручеек, торопливо пробиваясь к речке, еле слышно журчал на самом дне.

НАБАТ

Тем временем Сенька, выбравшись из орешника, скатился к речке и пробежал к лавам, по которым и перебрался на другой берег. А потом стремглав бросился к кузнице, которая чернела вдали близ брода. Жук все время бежал подле Сеньки, не отставая.

Неподалеку от кузницы раскинула свои сучья ветла, старая, дуплистая. У ветлы этой Сенька остановился и снова ухватил Жука за холку.

Отца не было видно. У раскрытых дверей фыркали кони, а поляки тащили из кузницы что пришлось и с грохотом швыряли в телегу, в которую впряжена была гнедая лошадь.

Возле кузницы стояли еще телеги, и на них выше грядок были набросаны мешки – должно быть, с зерном, – куры с отрубленными головами, связанный баран и два, тоже связанных, телка. В одном из них – красном с белой звездочкой на лбу – Сенька узнал телка тетки Настасеи, той, чья изба у околицы была теперь вся охвачена огнем.

И еще одна подвода стояла у кузницы. На ней не было ни мешков, ни телков, ни баранов. Но словно пивная бочка, покрытая конской попоной, была уставлена там поверх охапки сена. Из-под попоны торчала чья-то большая голова с сивым хохлом. Длинные усы, тоже сивые, свисали с лица, покрытого кровоподтеками. Сенька догадался, что не пивная это бочка упрятана под попоной, – нет, пан неимоверной толщины разлегся на подводе и выпятил живот, который ходил под попоной ходуном. Пан хрипел, глаза таращил и усами шевелил.

«Ишь ты, – подумал Сенька, – тараканище! Таракан, таракан, – вспомнил Сенька поговорку. – Таракан, таракан, в лес ходил, дрова рубил, себе голову срубил… Но где ж это тятя?»

Сколько ни высматривал Сенька, а тяти не было ни в кузнице, ни подле кузницы, ни возле речки у брода, ни на улице у плетней. Одна только шляхта хозяйничала здесь, а народ весь бежал к околице, где рядом с Настасеиной избой занялись овины с хлебом, ждавшим обмолота. Сенька припустил туда и, когда пробегал мимо церкви, видел, что церковный сторож Данилыч карабкается по приставной лестнице на колоколенку. Не добежал еще Сенька до околицы, как Данилыч ударил в набат.

«Бам-бам-бам-бам…» – взывал большой колокол на колоколенке, оповещая всю округу о том, что в Мурашах стряслась беда.

И народ сбегался в Мураши со всех сторон: с поля из-за речки, с выгона за околицей, из соседних деревень…

Когда Сенька взбежал на пригорок, он обернулся.

Подожженная панами, Андреянова кузница пылала, как костер. А сами паны, растянувшись по одному, снова шли бродом в ту сторону, откуда приехали.

Здесь, на пригорке против церкви, Сенька наткнулся на мать. Она еще издали стала звать его:

– Сенька-а! Сенюшка-а!

Но гудел набат; народ кричал, метался подле горящих овинов; голоса матери Сенька не различал. Он обернулся на ее крики, только когда она уже была на пригорке.

– Маманя! – бросился к ней Сенька.

Мать запыхалась, она не могла сразу вымолвить слова.

– Тятя… где тятя? – наконец выдавила она из себя, прижав к себе Сеньку.

– Не было тяти в кузне, – сказал Сенька. – Я за ветлой спрятался, все глядел: нет и нет. Видал я там одного пана; пузо у него! Весь – как пивная бочка; и усами шевелит, прямо – таракан…

Но мать не слушала. Она выпустила Сеньку и, взмахнув руками, схватилась за голову.

– Горит! – вскрикнула она не своим голосом. – Кузня наша горит!.. Андреян! – стала выкликать она, бросаясь во все стороны. – Отец! Ой, лихо мое, кузня горит! И амбарушка…

– Я и то гляжу: горит кузня, – заметил Сенька.

– Глупый ты, несмышленый сыночек мой! – причитала мать.

Она ухватила Сеньку за руку и потащила вниз.

Они бежали к речке. Сенька едва поспевал, а мать, не выпуская его руки из своей, вопила:

– Люди добрые, кузня горит! Запалили! Злодеи запалили! И амбарушка горит! Ой, лихо!

Жук тоже мчался к кузнице. Он бежал и возвращался и снова летел вниз, как стрела, пущенная из лука.

По дороге песик вдруг останавливался, приседал на минуту и, задрав голову, лаял, подвывая, на стлавшийся волнами по всему селу дым.

«Бам-бам-бам…» – надрывался набат.

КНЯЗЬ ПОЖАРСКИЙ

Село Мураши, родное Сенькино село, было поместьем князя Дмитрия Михайловича Пожарского. Оно было пожаловано князю еще царем Борисом Годуновым за военную, ратную, службу. Исстари повелось это. Князья, бояре, воеводы, дворяне, находясь на государевой службе, не получали за эту службу никакого денежного жалованья. Они жили доходами со своих родовых вотчин и пожалованных им на время службы поместий.

По деревням и селам крестьяне жили на таких помещичьих землях и работали не только на себя, но и на своего помещика-владельца.

В Мурашах князь Дмитрий Михайлович бывал редко, обычно проездом в Москву или в Зарайск. Но случалось осенью: Андреян вдруг услышит за работой отдаленный собачий лай, но какой! Будто на сто голосов заливались псы, быстро приближаясь к Мурашам. Через минуту-другую вся княжеская охота выкатывалась из лесу; и верно, что была тут у псарей на сворах добрая сотня гончих, легавых и борзых. Сам князь Дмитрий Михайлович ехал впереди, в зеленом кафтане, с серебряной пряжкой на шапке. Князь был русобород, молод и статен. Статен был под князем и его серый в яблоках конь.

Громко трубил рог, сзывая охотников к броду. Собаки рвались со свор. А серый конь уже выносил князя Дмитрия Михайловича на крутой мурашовский берег, где у кузницы своей, сняв шапку, стоял кузнец Андреян.

Андреян хорошо знает приветливый нрав князя Дмитрия Михайловича. Никогда не бывало, чтобы князь Пожарский прикрикнул на кузнеца или обидел гневным словом. Наоборот, остановится князь Дмитрий Михайлович у кузницы и, пока длится переправа, расспросит Андреяна, как, мол, живется-можется кузнецу и много ли у него работы. Даже про Сеньку спросит, не балуется ли мальчуган. А случится подле кузницы Сенька, князь и с Сенькой поговорит и, отъезжая, непременно что-нибудь подарит – серебряную денежку, или роговой свисток, или другое что случится.