Текст книги "Разоренный год"

Автор книги: Зиновий Давыдов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Фролов занимался соляным делом: вываривал соль из соляных ключей, которых много в окрестностях Балахны. Соляные амбары Фролова тянулись по берегу Волги. Берег – низменный, его заливает полой водой, и фроловские амбары стояли на толстых сваях.

Фролов знал, куда держат путь нижегородские посланцы.

– Свято дело ваше, добрые люди, – сказал он, потчуя гостей наваристой волжской ухой. – Скажите Минину, что два амбара соли погружу вам еще до того, как Волга станет. А как сойдет лед, слать стану, сколько будет вашей потребы. Скажите Козьме: дает, мол, Антип Фролов безденежно, на общее дело.

Петру Митриеву очень понравилась речь Фролова.

Антип Фролов был здоровенный купчина с красным лицом и зычным голосом. Привыкший перекликаться с грузчиками своими и солеварами, он и дома не говорил, а кричал, словно в доме у него все были глухие. Но ведь Петр Митриев и верно был глуховат. Поэтому голосина Фролова пришелся здесь очень кстати.

– Да, да, да, – затряс Петр Митриев кончиком бородки. – Не зря, Антип Лукич, говорят: торовата Балахна, стоит полы распахня.

А Ждан Болтин поклонился Фролову и поблагодарил за щедрый дар:

– Будет ополчение с хлебом, будет и с солью. Спасибо, Антип Лукич! И еще спасибо, хозяин, что нас напитал.

После обеда отдыхали, разлегшись у Фролова по горницам, на лавках и сундуках, застланных тюфяками и коврами. А Воробей и Сенька пошли бродить по базару и дивились, сколько в Балахне навалено этой соли. Балахнинцы, казалось, только и знали, что взвешивать соль на огромных весах, перетаскивать мешки с солью с места на место, ссыпать соль в подклети и закрома, принимать соль и отпускать. И соль здесь была всякая: белая, как мел; рыжая, как греча; мелкая, как прах у дороги; крупная, как просо.

Наглядевшись вдоволь на это соляное преизобилие во всех его видах, Воробей и Сенька вернулись к Фролову на двор.

Нижегородцы уже поднялись и выходили на крыльцо. Петр Митриев, стоя посреди двора в бараньей шубе, высматривал своих «соловьев-воробьев».

– А, такие-сякие, соленые-неперченые! – закричал он, как только ребята показались в воротах. – Вот я вас! Запрягать! Сейчас запрягать!

Отдохнули люди, передохнули и лошади. Они тоже были довольны Антипом Фроловым. В разоренный год дома у себя, в Нижнем, они не часто лакомились солью. А у Фролова в Балахне солью хоть завались!

Лошади шли бодро, и в Мугреево приехали еще задолго до ночи.

Князь Дмитрий Михайлович был в это время у себя, в своих покоях. Дело, видно, шло к перемене погоды. Раны у Дмитрия Михайловича, правда, все зарубцевались, но сегодня они ныли. Чтобы заглушить боль, Пожарский большими шагами, чуть прихрамывая, расхаживал по горнице. Пройдет от печки к окошку, повернет и взглянет на саблю, висящую на стене, на ковре над широкой лавкой.

Но с улицы вдруг донеслись голоса, скрип колес, топот копыт. По двору, огибая купу берез посредине, бодро катил тарантас, за ним кибитка, а потом и рыдван, порядочно потрепанный на путях-дорогах.

И стали выбираться из тарантаса, кибитки, рыдвана люди: какой-то старик с козлиной бородкой, одетый в баранью шубу, крытую синим сукном; монах в черном клобуке и теплой рясе вылез из рыдвана… Впрочем, монаха этого Дмитрий Михайлович знал. Печерский архимандрит Феодосий, когда ездил из Нижнего Новгорода в Москву, случалось, заворачивал для роздыха в Мугреево. И этого, что первым поднялся на крыльцо, Дмитрий Михайлович тоже знает: нижегородский дворянин Ждан Болтин.

«Достойный человек – Ждан, – думает Пожарский, разглядывая нижегородцев в окошко. – Да их тут опять целое посольство! Неужто снова с тем же? Так ли, сяк ли, а надо встретить гостей!»

И Дмитрий Михайлович, совсем забыв о своих ноющих ранах, заторопился гостям навстречу.

Вошли архимандрит Феодосий, Ждан Болтин, Петр Митриев. Поклонились князю, и князь поклонился им.

– Благословение честно́му дому твоему и древнему твоему роду, боярин! – сказал архимандрит.

Все сели, остался стоять один Болтин.

– Князь Дмитрий Михайлович! – сказал он и кашлянул в рукав. – Земно кланяются тебе нижегородские люди. А в Нижнем Новгороде мы пришли в соединение всем миром: ополчаемся на смертный бой за русское государство. От земского старосты Козьмы Минина пошла наша общая дума – собрать новое ополчение всей земли, земское ополчение.

«Козьма Минин… – вспомнил Дмитрий Михайлович. – Приезжал в Мугреево Минин. В прошлом году. Скот закупал… Мясник он; человек дельный. Федосу Ивановичу Минин, помнится, тоже понравился. И с месяц назад Минин приезжал в Мугреево; приезжал не один. Земское ополчение он затеял… Со мной советовался, а кончил тем, что меня – в воеводы. Отказал я: рука еще слаба и нога… А эти, видно, с тем же. Послушаю».

Ждан Болтин, как бы угадав мысли Пожарского, снова кашлянул в рукав и продолжал:

– Всем миром челом тебе, князь Дмитрий Михайлович, бьют нижегородцы и просят на воеводство. Быть бы тебе, князь Дмитрий Михайлович, набольшим воеводой земского ополчения нашего! Возьми в руки меч и рази им врагов, гони их прочь с родной земли! Не отвергни же просьбы русского люда, что стонет и плачет под игом пришельцев, и будет тебе хвала навеки по всей широкой русской земле!

Болтин поклонился Пожарскому, и Пожарский ответил ему тоже поклоном. Потом говорил печерский архимандрит, и Пожарский выслушал его стоя.

Не без раздумья согласился наконец Дмитрий Михайлович стать военным предводителем нового ополчения. И согласился он только при условии, чтобы вся денежная и хозяйственная сторона этого большого дела была поручена Козьме Минину.

– Вы знаете Козьму Минина, – сказал Пожарский. И я его узнал. Человек он бывалый. Ему все счеты и расчеты – все привычно.

– Уж чего лучше! – подхватил Петр Митриев. – Денежки счет любят, а Козьма денежкам счет знает. Народной копейки на ветер Козьма не пустит.

В это время вошла княгиня Прасковья Варфоломеевна. За нею шли девушки. В руках у них были подносы, уставленные кувшинами и кубками.

Пока в княжеских хоромах шли переговоры между нижегородскими послами и князем Дмитрием Михайловичем, пока княгиня Прасковья Варфоломеевна потчевала гостей стоялыми медами и старым, выдержанным в дубовой бочке вином, Сенька и Воробей выпрягли лошадь из кибитки Петра Митриева и надели ей на морду торбу с овсом. И Сенька, не теряя времени, повел Воробья по усадьбе.

– Вон гляди, Воробей, – показал Сенька на избу в ряду других людских изб. – Тут вот жили мы прошлым летом. А теперь кто живет?

– Кто живет… – заметил Воробей. – Верно, кто-нибудь живет. Не пуста изба стоит.

Конечно, не пуста. Из избы вышла женщина, темноликая, повязанная коричневым платком… И вдруг тишину двора прорезал пронзительный крик:

– А-а-а… Ма-а-а…

Крик донесся и в покои к Дмитрию Михайловичу. Все, кто сидел там, переглянулись. Князь Дмитрий Михайлович подошел к окошку. В бежавшем через двор мальчугане он сразу узнал Сеньку.

– Ма-а-а… Ма-ма-ня-а! – вопил Сенька, летя к темноликой женщине в коричневом платке. – Ма-а-а… – И Сенька широко раскинул руки.

Арина покачнулась, но удержалась на ногах, схватясь за притолоку. Сенька подбежал к матери и обхватил ее руками.

– Сеня, Сенюшка! – только и вымолвила Арина, не в силах больше сказать ничего.

Она одной рукой все еще держалась за притолоку, а другой прижала к себе Сеньку. Потом стала повторять одно и то же – всё те же два – три слова:

– Сеня, Сенюшка!.. Сеня, мой Сенюшка!..

И не понимала Арина, наяву ли все это с ней происходит или только сон ей такой снится.

СКАТНЫЙ ЖЕМЧУГ

Домишко Федоса Ивановича стоял за хлебными амбарами. Это был потемневший от времени сосновый сруб, с бурой тесовой крышей в свежих, белых заплатах.

В последние дни Федоса Ивановича совсем разломило. Он лежал на перине, укрытый тулупом, и события последнего дня прошли мимо него. Только на другой день, когда посольство уже уехало, Федосу Ивановичу рассказали о том, что произошло накануне. Очень был рад старик, что в Нижнем Новгороде Козьма Минин сбивает новое ополчение идти на Москву – вышибать оттуда шляхту. Не был только уверен старый Федос, что сам примет участие в этом походе. Годы брали свое: Федос Иванович хворал все чаще, становился все слабее.

И еще радовался Федос Иванович тому, что Сенька нашелся.

Сенька, конечно, остался в Мугрееве, у отца и матери. Вернулся в Нижний Новгород с Петром Митриевым один Воробей.

В Нижнем Новгороде послы сообщили о согласии Пожарского командовать ополчением; сообщили они и об условии, которое при этом Пожарский поставил: ему – князю Пожарскому – военное дело, а Козьме Минину – вся хозяйственная сторона. Узнав об этом, весь базар нижегородский хлынул к Минину в земскую избу.

Базарные торговцы, ремесленники, весь нижегородский люд – все они приступили к Минину с просьбой взять на себя в народной армии обязанности главного начальника по хозяйственной части. Однако и Минин согласился не сразу. Этого, во-первых, требовали скромность и обычай. Но, главное, это давало Минину возможность тоже поставить свои условия.

– Пойду на то дело… – сказал Минин заполнившей всю земскую избу толпе, – только тогда пойду, если вы, мужики нижегородские, будете во всем слушаться меня и князя Дмитрия Михайловича, будете давать деньги на содержание войска. А давать не будете, то силою стану брать с вас, чтобы воинам нашим ни в чем недостачи не было.

– Согласны, Козьма Минич! – загуторили в толпе.

– Понимаем.

– Дело – великое, значит и жертва великая.

– Это хорошо! – присоединился к общему мнению и Петр Митриев. – Хорошо, говорю, ты, Козьма, надумал. Идем Москву выручать, государство русское освобождать… Ты, Козьма, и будь у нас старший. Отдаем себя во всем на твою волю…

День клонился к вечеру, и люди стали расходиться. Пошел к себе домой и Минин. Он шел базаром, где в лавках горели фонари, а торговцы подсчитывали дневную выручку.

Минин прошел мимо своей лавки в мясном ряду, не останавливаясь. Лавка была заперта, на ней висел замок. Она уже не открывалась много дней. Минин весь ушел в новое дело, и ему теперь было не до говядины с бараниной, не до бычьих голов и бараньих туш.

Дома Минин снял шубу и остался в легком кафтане. Тяжелые юфтевые сапоги, облепленные осенней базарной грязью, он сменил на комнатные сапожки из мягкой козловой кожи.

– Никак, это для меня, Татьяна Семеновна, ты вырядилась сегодня? – сказал он жене, когда она вошла к нему в светлицу.

– Для тебя, отец. Для кого же, как не для тебя! Каждый год так в Кузьминки – день ангела твоего.

На голове у Татьяны Семеновны была парчовая, бисером шитая повязка, в ушах – крупные золотые серьги.

– Татьяна, – молвил задумчиво Минин, – принеси мне твои жемчуги, те, что привез я тебе с Макарьевской ярмарки. Молоды мы были тогда…

– Зачем, отец, понадобился тебе мой жемчуг? – спросила Татьяна Семеновна.

– Принеси – скажу потом.

Татьяна Семеновна принесла окованную медью шкатулку и поставила на стол перед мужем. Вошел Нефед, сын Минина, и стал у дверей.

– Садись, Татьяна Семеновна; и ты, Нефед, присядь.

Сказав это, Минин открыл шкатулку и вынул оттуда низанное в три ряда жемчужное ожерелье. Потом стал горстями брать из шкатулки еще не низанный, не сверленый скатный жемчуг – отборный, круглый, жемчужина к жемчужине – и обратно сыпать его в шкатулку.

На столе в оловянном подсвечнике горела восковая свеча. Крупные жемчужины, падая из рук Минина в шкатулку, вспыхивали нежно-розовыми, светло-зелеными и небесно-голубыми огоньками.

– Хорош жемчуг и чист, зерно к зерну, – сказал Минин. – Жемчуг персидский, жемчуг китайский, и русский жемчуг из холмогорских рек, и немецкий жемчуг тихих вод… Не жаль тебе будет, Татьяна, отдать эту красоту?

– А зачем же, Козьма Минич, отдавать ее? – удивилась Татьяна Семеновна.

– Надо, жена, надо! Все отдают. Один даст сто рублей, другой – целую тысячу; а у кого ничего, тот и грошик несет. Мы же с тобой должны быть первыми в деле таком.

Татьяна Семеновна вздохнула. Она провела рукой по глазам и потрогала шкатулку, словно прощалась с нею.

– Что ж, – сказала она, склонив голову. – Надо так надо, Козьма Минич. Коль уж такое время подошло… Вот еще возьми! – Она вынула из ушей свои серьги и положила в шкатулку. – Вот еще… – И она стала снимать с пальцев драгоценные перстни, сняла с головы парчовую повязку и отвернулась, стыдясь своей непокрытой головы.

Когда Татьяна Семеновна освободилась от всего, что красило ее столько лет, она показалась Минину еще краше. Совсем еще не старая, с русыми косами, уложенными вокруг головы, голубоглазая и белолицая… «Лебедь белая», – подумал Козьма.

Он захлопнул шкатулку и подошел к жене. В уголках глаз у нее крупными жемчужинами блестели слезы, но она радостно улыбалась.

«Вот он, подлинный жемчуг скатный!» – подумал Минин, заметив эти слезы.

– Молодец ты у меня, Татьяна! – сказал он и погладил ее волосы.

ВОТ ЗДОРОВО!

В короткий срок Минину удалось собрать большую армию. И не только собрать, но и одеть ее и снарядить. Значительны были и запасы провианта, заготовленного Мининым для прокормления войска.

А в это время в Мугрееве шла своя подготовка. Князь Дмитрий Михайлович уже совсем оправился от ран. Проходя мимо кузницы, он останавливался у раскрытых дверей и смотрел на Андреяна – как работает кузнец. Андреяну помогал Сенька: то огонь в горнушке раздует, то щипцами схватит кусок раскаленного добела железа и сунет в ведро с водой. Ох, и зашипит же сразу железо, окунутое в воду! «Как Змей Горыныч», – думает. Сенька, вспоминая сказку, которую бобылка Настасея, бывало, рассказывала в Мурашах ребятам.

Вскоре после возвращения своего в Мугреево Сенька спохватился:

– Маманя, а где же Жук?

Арина так и стала с ухватом в руках возле топившейся печки.

В самом деле, за протекшие месяцы она столько тужила о больном Андреяне и пропавшем Сеньке, что ей на ум ни разу не пришла мысль о Жуке – черном, как сажа, песике с хвостом, туго закрученным в крендель.

– Вона! – сказала она наконец в крайнем удивлении. – Гляди ты, и Жук потерялся!

– Жук! Жук! – стал звать Сенька свою собачку. Но Жука не было. – Потерялся, – сказал печально Сенька, натянул полушубок и выбежал на мороз.

В кузнице у отца он забыл о Жуке.

Близился день, когда Пожарскому предстояло снова выступить со своими людьми, чтобы стать во главе ополчения, собранного в Нижнем Новгороде.

Кузнец Андреян и на этот раз должен был принять участие в походе. Решено было, что вместе с Андреяном опять отправятся и Арина и Сенька.

Федоса Ивановича Пожарский с собой не брал: старик был уже совсем плох. Однако у старого Федоса хватило сил выйти из своего домишки к воротам, как только он услышал звуки труб и удары в бубен. Мимо Федоса Ивановича проехал Пожарский, проехал на гнедом коне, потому что серый в яблоках жеребец был брошен во время боя, в суматохе, после того как тяжело раненного князя уложили в парные сани и умчали из Москвы в Троицкий монастырь. И красовался теперь на сером жеребце, должно быть, какой-нибудь чванливый пан…

Зима в том году завернула рано. Насыпало снегу, набило ухабов…

До Нижнего Новгорода добирались – одни верхом, другие на дровнях, в розвальнях, пошевнях.

– Берегись, Сенька, – смеялся Андреян: – как подкинет – того гляди, язык себе откусишь!

Так, или, вернее, почти так, оно и вышло. Сенька зазевался на ворону, которая сидела на придорожной вешке, а тут, как на грех, на ухабе здорово тряхнуло. Сенька вскрикнул и прикусил язык до крови.

– Ой-ой-ой-ой! – захныкал Сенька от щемящей боли.

Потом обернулся к вороне и погрозил ей кнутовищем.

Но ворона здесь была ни при чем.

Впрочем, Сенька сразу же перестал думать об этом, потому что путники уже въезжали в Нижний Новгород и навстречу им валили толпы людей.

У воеводской избы в Нижегородском кремле ополченцы поджидали своего воеводу. Минин, Ждан Болтин и Петр Митриев поднесли Пожарскому хлеб-соль. Колокольный звон разливался по всему городу и уходил в окрестные поля.

– Воробей-эй! – вдруг закричал Сенька, заметив белозубого, черномазого паренька, не отстававшего от Петра Митриева. – Тимоха-а!

Воробей, в новом овчинном тулупчике, поднял голову, хмыкнул носом и, найдя глазами Сеньку, подбежал к нему.

Они схватили друг друга за руки.

– Вот здо́рово! – воскликнул Сенька. – Воробей, Воробейка… Ох, ты! Воробей, айда в Москву шляхту бить!

– Петр Митриев не пускает, – сказал Воробей. Он наклонился к Сеньке и шепнул ему на ухо: – А я все равно убегу.

– Ой! – крикнул Сенька, вспыхнув от восхищения. – Вот это здорово!

Но к ним уже семенил Петр Митриев.

– Ась? Чего? – твердил он, поднеся ладонь к уху. – Вона что! Опять вместе! Соловьи-воробьи… воробушки в коробушке… – И морщинки, как лучики, пошли у него вокруг глаз.

– Пусти, дедушка Петр Митриев, Воробья в Москву! – вдруг выпалил Сенька. – Шляхту мы с ним будем бить.

– Чего, чего? – Волосок на кончике бородки у Петра Митриева задрожал, как былиночка под ветром. – Шляхту? От горшка два вершка – и туда же, в Москву, шляхту… Вот спущу я вам обоим портки – и розгой вас, розгой!.. Родио-он! – крикнул он, заметив Родиона Мосеева, который, торопясь, пробирался куда-то сквозь густую толпу. – Родя, помоги мне моих соловьев посечь!

– Некогда, некогда! – замахал руками Родион Мосеев. – В другой раз.

Всю осень Родион Мосеев скакал с грамотами от Минина то в Рязань, то в Казань, то в Свияжск, то в Чебоксары. В грамотах Минин призывал все города русской земли участвовать в ополчении деньгами и ратниками. И потом всю зиму то один город, то другой слал своих ратников в Нижний, где они вливались в общее ополчение – в земское ополчение всей русской земли. Пожарский только диву давался, какая уйма народу скопилась за одну эту зиму в Нижнем Новгороде.

На дворе еще держались морозы. Снег стал колким и сыпучим. Но дни становились светлее, утра – прозрачнее. В одно такое прозрачное утро, когда небо рассинилось полосами промеж серебристых облаков, ополчение Минина и Пожарского выступило в поход освобождать Москву.

Ополчение двигалось медленно, набирая в попутных городах новых ратников. И всюду, куда приходили со своим ополчением Минин с Пожарским, восстанавливался нарушенный польскими захватчиками государственный порядок и народ возвращался к мирному труду.

Так, переход за переходом, ополчение, после остановки в Балахне, выступило на Юрьевец, потом пришло в Решму, оттуда пошло в Кинешму… Сенька счет потерял попутным городам и селам, всё в Сенькиной голове слилось и кружилось, как карусель: дома́, базары, церкви, купцы в лавках и грузчики на пристанях.

Уже совсем прошла зима. Возвращались из чужих краев на родину журавли. В высоком небе пели полевые жаворонки. И ясным днем, под курлыканье журавлиных стай и голосистые трели жаворонков, земское ополчение вступило в Ярославль.

Огромный табор раскинулся под валами Ярославля, вдоль по берегу Волги. Весь табор дымил кострами, над которыми подвешены были котлы. У одного такого костра стоял Сенька и, чихая от дыма, подбрасывал в огонь сухую щепу. Вдруг Сеньке показалось, что кто-то дернул его за рукав. Сенька быстро обернулся… и увидел Воробья.

На Воробье был его овчинный тулупчик, за спиной – котомочка, в руке – жердина. Пот с Воробья катился градом.

В первую минуту Сенька не смог выговорить ни слова. Придя в себя, он всплеснул руками.

– Убежал? – крикнул он, ликуя.

– Убежал, – ответил Воробей.

– Шляхту бить?

– Шляхту бить.

– Вот здорово! – выкрикнул Сенька, захлебываясь от восторга. – Это… это… Ух, и здорово ж!

ПУТЕШЕСТВИЕ ВОРОБЬЯ

Петр Митриев не стал беспокоиться о том, куда девался Воробей. Ну, не пришел Воробей к обеду – явится к ужину. Куда денется?

Только сели ужинать у Марфы Петровны в столовой светлице, как со двора послышались шаги, залаяли собаки.

– Воробей, вона! – сказала Марфа Петровна.

– Воробей, где ни есть, зернышко клюнет и тем сыт бывает, – сказал Петр Митриев, кроша черный хлеб в тарелку с молоком. – Посечь бы надо Воробья. И чего это я все откладываю? Марфа, – обратился он к дочери, – Воробей как взойдет, дай ему поужинать; а я, как поужинает, ужо его высеку.

Из прихожей в столовую светлицу вошел кто-то, но это был не Воробей. Вместо Воробья к Петру Митриеву шагнул Родион Мосеев. Он был покрыт пылью, из голенища торчала нагайка.

– Я к тебе, Петр Митриев, сказать только, – молвил Родион. – Нынче я на Балахнинской дороге Воробья встретил.

– Кого? Чего? – встрепенулся Петр Митриев. – На дороге? Воробья? Соловья?

– На дороге же, – повторил Родион. – Идет парнишка берегом Волги, за плечами сума, жердинкой помахивает… «Передавай, говорит, Родион Мосеич, поклон дедушке Петру Митриеву и скажи, чтобы не серчал. Я, говорит, как шляхту выгоним, так вернусь к Петру Митриеву и буду ему все делать – в кибитку запрягать и на базар с ним ходить, что прикажет, за то, что он добрый».

У Петра Митриева сразу глаза покраснели и бородка затряслась.

– Садись, Родион, ужинать, – сказала Марфа Петровна, ставя на стол оловянную тарелку.

– Благодарствую, Марфа Петровна, – поклонился Родион, – только некогда мне; еще и домой не заезжал. Прямо с дороги.

Родион еще раз поклонился и вышел.

На дворе у самых ворот был привязан к сухостойкой березе его конь-воронок. Родион провел коня через калитку на улицу и привычным движением вскочил в седло.

Рыжий кот, которого Евпраксея Фоминична привезла из Москвы, ходил под столом, ко всем приставая. Петр Митриев налил ему молока в чашку, потом зажег восковую свечечку и поплелся к себе в чулан, где он спал на большом сундуке, на перинах и подушках. Там он присел на сундук и задумался.

«Надо бы мне еще вчерашний день Воробья высечь, – пожалел он. – Вон лозы сколько припасено!»

Лозы в углу был целый пук. Но делать было нечего, сечь было некого. Петр Митриев стал раздеваться.

«И где ж это теперь Воробей? – думал он засыпая. – Заночует Воробей где-нибудь под кустиком или в стоге сена. Эх, сиротина, пичуга бездомная! Совсем Воробей теперь одичает.

Воробушек-воробей,

Сколь далеко отлетел? —

вспомнилась Петру Митриеву старинная песня.

Тимохе Воробью и впрямь ничего не оставалось в эту ночь, как под кустиком улечься.

Светили звезды, перешептывались на кустике листочки, где-то на болоте время от времени бухала выпь. А Воробей свернулся калачиком в своем тулупчике и крепко спал, не слыша ни шепота, ни буханья. На другой день он пришел в Балахну.

В Балахне Воробей побывал на базаре, потом снова вышел к берегу Волги. Там, у амбаров Антипа Фролова, стояли две баржи, груженные солью. Ватага бурлаков с лямками через грудь уже была наготове. Скоро какой-то долговязый парень затянул песню:

О-о-о-о-ой!

Шагам крепче, друже,

Ложись в лямку туже…

Подхватила вся ватага, и одна баржа, увлекаемая бурлаками, тронулась вверх по реке. Через десять минут то же произошло с другой баржей. Воробей постоял, поглядел и поплелся вслед за бурлаками.

Отойдя от Балахны верст на двадцать, обе ватаги остановились на ночевку среди поля, на высоком берегу Волги. Бурлаки не придали значения тому, что к ним в кружок подсел парнишка в овчинном тулупчике, смуглолицый, белозубый и скуластый. А Воробей из разговоров вокруг себя понял, что обе баржи идут в Ярославль, где стоит теперь табором великое ополчение с князем Пожарским и Козьмой Мининым. Когда бурлаки принялись за ужин, они, ни о чем не расспрашивая мальчугана, позвали и его к своему котлу. Только приказчик, сойдя с баржи, внимательно оглядел Воробья, его тулупчик и рыжие сапожонки, потом зевнул, перекрестил рот и спросил:

– Дорожный?

– Дорожный, – ответил Воробей.

– А куда дорога твоя?

– В Ярославль, дяденька.

– Почто?

– Шляхту бить.

Бурлаки перестали есть, а приказчик смерил Воробья глазами.

– Х-хо! Ну-ну! – как бы промычал он, и Воробью так и послышалось: «Му-му!»

Ничего не сказав больше, приказчик сел на берегу и стал смотреть, как звезды, отраженные в глубокой воде, перемигиваются со звездами в бездонном небе.

И опять – и в эту ночь – у Воробья над головой шептались листочки. Только уже не выпь бухала, а под крутым бережочком пела вода.

Чуть заря загорелась, бурлаки стали подниматься. В утреннюю прохладу тянуть лямку куда как легче, чем в полдневный зной. Перед тем как снова двинуться в путь, к Воробью опять подошел приказчик:

– Бывает, такой шпынёк, как ты, а гляди, и грамоте умеет! Так я говорю?

– Так, дяденька, – ответил Воробей.

– Что так? – спросил строго приказчик.

– Умею. Читать и писать умею.

– Врешь!

– Нет, дяденька, не вру. Нас с Сенькой дедушка Петр Митриев выучил.

– Это что еще за Сенька?

– Сенька кузнецов. У него батька у князя Пожарского в кузнецах. Сабли работает войску, панцири чинит…

– А-а… – протянул приказчик. – Да, а ты, чай, и считать умеешь?

– И считать умею, дяденька.

– Ан и соврал!

– Нет, правду говорю! – И Воробей в доказательство стукнул себя кулаком в грудь.

– А ну-ка, буду тебя, парень, спрашивать: летели две птицы – две синицы, малые сестрицы; а недалече от причала кукушка куковала. Потом не стало синиц. Сколько же осталось птиц?

– Одна и осталась птица, дяденька, – ответил Воробей. – Кукушка осталась.

– О-о! – поразился приказчик. – Эк ты скор на догадку! Я так думаю, что есть мне расчет взять тебя на баржу. Доплывешь со мной до места. Я-то – ни читать, ни писать, ни счет держать… Не уразумил господь. Так приставлю тебя к харчу. Смечай и записывай, сколь на обе ватаги отпущено пшена на день, сколь соли, хлеба, воблы, а ин раз, в непогоду, и зелена вина. Понял ты, грамотный?

– Понял, дяденька! – обрадовался Воробей. – Как не понять!

– То-то! – сказал назидательно приказчик. – Со мною сыт будешь и не простынешь, под кустом ночуя.

Прошла неделя, и на вторую обе баржи, идя бечевой, против течения, добрались до Ярославля.

Приказчику, которого звали Акимом Аксенычем, очень не хотелось отпускать Воробья. На всякое соображение сам Аким Аксеныч был робок и туг; Воробей же соображал решительно и быстро и притом был грамотеем. За Нерехтой, во время последнего перехода, Аким Аксеныч зазвал Воробья в свой чулан на барже, налил ему из котелка горячего сбитня в кружку и отрезал ломоть белого хлеба. Аким Аксеныч налил сбитня и себе. Попивая сбитень, он потел, тужился и наконец сказал:

– А то остался бы, парень!

– Где, Аким Аксеныч?

– Тут, на баржах.

– Нет, Аким Аксеныч. У нас с Сенькой такой уговор, чтобы вместе.

– A-а… Ну, ежели с Сенькой, то конечно…

Аким Аксеныч налил Воробью еще кружку, вытер мокрый лоб рукавом рубахи и затянул опять сначала:

– На моих харчах будет тебе, парень, жалованья пятак в неделю. Худо ли? Соглашайся!

– Никак нельзя, дяденька Аким Аксеныч. Сенька…

– Сенька, Сенька!.. Эк, несговорчив ты, парень!..

Уже в Ярославле, когда баржи чалились к берегу, Аким Аксеныч снова пристал к Воробью:

– Знаешь что, парень? Я так думаю, что мне есть расчет тебя не отпускать. Пойдем, запру тебя в чулан.

– Не пойду.

– Я так думаю, – соображал Аким Аксеныч, – что есть мне расчет тебя силком запереть в чулане.

– Поздно надумал, Аким Аксеныч.

– Почему так – поздно? – удивился приказчик. – Я так соображаю, что самое время в чулан тебя.

– А я кричать стану. Эвон, Аким Аксеныч, сколько народу на берегу толчется! Сбегутся все: что за причина – парнишка на барже вопит? Я и скажу: добрые люди, я шляхту бить иду, а меня Аким Аксеныч неволит, хочет для своей корысти в чулане запереть.

– Экий ты скорый на соображение: кричать. Конечно, коли станешь кричать… Стой! – спохватился Аким Аксеныч. – Дай подумать! Погоди! A-а… Так-так… Видишь, что надумал я: ежели станешь кричать, ну, народ сбежится, бурлаки, с берега всякая шушера… Думаю, есть мне расчет сказать им, что ты сапоги у меня украл и в Нерехте стрельцу продал. Тебя, конечно, начнут бить. Тут-то я тебя сволоку в чулан – и на замок.

У Воробья, когда он услышал такое, глазенки забегали, и он стал сопеть носом.

– Хватай концы! – крикнул здоровенный бурлачина, управлявшийся на самой барже.

До Воробья донеслось, как шаркнула баржа о высокий берег. Бурлаки на берегу, поймав концы пеньковых канатов, уже крепили их к врытым в землю столбам.

– Ну так как? – не унимался приказчик. – Решайся.

– Ну, и жох же ты, дядя! – выпалил Воробей.

– Кто жох? – И приказчик вытаращил глаза от неожиданности.

– Ты, дядя; прямой ты жох.

– Как ты, парень, можешь так говорить? Постой, дай подумать. Я так соображаю…

Но тут Воробей в своем нагольном тулупчике, как молния, сверкнул перед глазами приказчика. Одним прыжком Воробей очутился на берегу.

– Плохо, дядя, соображаешь! – крикнул с берега Воробей приказчику на прощанье. – Хоть и жох, а на соображение плох!

– Постой, постой, дай подумать! – кричал приказчик, готовый и сам прыгнуть с баржи вслед за Воробьем.

Но Воробей уже затерялся в толпе, среди неисчислимого количества телег, палаток, шалашей и коновязей. Повсюду сновали вооруженные люди, ржали лошади, дымили костры, и над каждым костром был подвешен закопченный котел.

У одного такого костра Воробей и наткнулся на Сеньку.

РАЗБОЙНИКИ

Делать было нечего. Андреян пожурил Воробья за самовольство, за то, что побегом своим нанес обиду Петру Митриеву… И тут же сказал Воробью, чтобы пристал к их возу. Будет Воробей, как и Сенька, помогать Андреяну в кузнице, станут жить все одной семьей и кормиться из одного котла. Вместе и двинутся в Москву, когда время придет, когда воевода князь Дмитрий Михайлович Пожарский поведет туда из Ярославля свои полки.

Спустя несколько дней вся семья перебралась из таборов на посад. На посаде Андреян и развернул свою кузницу – в старом шалаше, у воды, на топком берегу Которости.

Однако работа в кузнице не мешала Воробью и Сеньке поспевать повсюду, все видеть, все слышать и все замечать. Андреян не изнурял своих подручных работой. И мальчишки всюду, где собиралась толпа, уже были тут как тут.

А дни бежали, в лесу созрела ягода, и как-то сразу из-под хвои на земле и опавших в прошлом году листьев дружно полезли грибы. В воскресенье работы в кузнице не было, и Сенька с Воробьем с утра собрались в ближний бор.

Вековой, пахучий и чистый, он высился, казалось, почти до неба, до летучих облаков. Ребята не отдалялись друг от друга, и чуть только один пропадет в кустах, как другой уже кричит ему «ау!»

Проходив с час, Сенька и Воробей набрали полные лукошки боровиков и лисичек, и брать их уже стало больше некуда. Ребята разлеглись в тени на теплой хвое, слушая, как стрекочут на поляне кузнечики и пташка возится в гущине куста.

Вдруг что-то хрустнуло за поляной, словно из пищали выпалило. Сенька так и присел.

– Медведь! – молвил он, замирая. – Ишь, прет, куда ему надо, напролом.

– Так уж и медведь! – откликнулся Воробей. Он лежал с закрытыми глазами, лениво позевывая. – Лось сохатый к водопою пробирается.