Текст книги "Крах"
Автор книги: Жозефина Харт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)
23
Мой Господин, иногда мы нуждаемся в карте прошлого. Она помогает нам понимать и планировать будущее.
Уходя, ты так смотрел на меня, словно прощался навсегда.
После того, как я вымылась и привела комнату в прежний вид, я решила остаться дома и написать тебе, как-то объяснить свою уверенность в том, что поступаю правильно. Мне захотелось устранить между нами таинственность.
Я рассказала о себе так немного потому, что, по существу, мое особенное прошлое ни для кого не значимо. Возможно, лишь для тебя и Мартина.
Прошу меня простить. Но я обязана упомянуть его в этом письме. Поскольку чувствую, что мы непременно поженимся.
Тебе необходимы эти объяснения гораздо больше, чем ему. Мартин, как я говорила когда-то раньше, абсолютно бесстрашен в своих чувствах ко мне. Не выясняя причин, он принимает как должное то, что какая-то часть моей жизни остается закрытой для него. Он способен выдерживать мои исчезновения, разлуку, не расспрашивая. Тебе это недоступно. Ты почти не знаешь своего сына. Поверь, он замечательный.
Вы оба могли бы понять и принять мою короткую историю. Но лишь тебе важно ее услышать.
Ребенком я переезжала с места на место бессчетное множество раз. Бесконечные начала в разных школах, с новыми друзьями и странными языками необыкновенно сблизили нашу семью. Родные оставались единственным неизменным в жизни. Между нами установились самые тесные отношения. Моя мать, вероятно, еще любила отца в ту раннюю пору. Мы же с Астоном составляли друг для друга целый мир. Все рассказывали, делились всеми проблемами. Мы стали неразличимыми двойниками, вместе противостоявшими многочисленным детским горестям.
Ты не можешь себе представить, что подобная близость возможна. Когда она возникает так рано, вы смотрите на мир одними глазами, идете одной дорогой и ваши души срастаются. В нежном возрасте у нас была одна спальня на двоих. Мы вместе проваливались в сон, наше дыхание смешивалось, а в ушах еще звучали последние, сказанные друг другу на ночь, слова. Каждое утро с радостью разглядывали любимое лицо и вдвоем встречали новый день. Где бы мы ни были, в Египте, в Аргентине, или, под конец, в Европе, это просто не имело значения. Существовали только Астон и я.
Астон был значительно умнее меня, интеллектуальней. О, я тоже была совсем не дурой, но в нем был настоящий блеск.
Отец, доверяя ему, не захотел отправлять в школу семилетнего Астона. Он решил, что наши тинэйджерские годы должны пройти в закрытых учебных заведениях Англии.
Мой пансион был одной из подобных, совершенно приличных школ в Суссексе. Сначала я не находила себе места без Астона. Но вскоре привыкла.
Астон изменился сильно. Он всегда казался тихим и спокойным, но теперь все глубже погружался в свои занятия. Друзей у него не было. В его письмах ко мне сквозила печаль.
Я говорила отцу, что меня тревожит Астон. Когда в школе попытались разобраться, то отнесли это к трудности приспособления.
Наши первые каникулы (мы очень соскучились друг без друга за первый семестр) начались странно.
Я подбежала к Астону, моим рукам и ногам не терпелось крепко сжать его в объятиях и не выпускать. Но он провел пальцами по моему лицу и отстранил меня со словами:
– Я слишком скучал. Мне тяжело видеть тебя. Прикасаться к тебе. Слишком тяжело. Завтра будет легче. – И он ушел в свою комнату.
Мой отец был в отъезде. Мать сочла отсутствие Астона за ужином следствием крайнего перевозбуждения.
Поднявшись вверх по лестнице, я обнаружила, что его дверь заперта. В ответ на стук матери послышался голос:
– Все в порядке. Не волнуйтесь. Я просто захотел пораньше лечь. К утру все пройдет.
На следующий день он и в самом деле казался веселым. Мы болтали, играли, смеялись как прежде.
Но позже, в моей комнате, он рассказал мне об ужасном страхе, преследовавшем его. О том, что я была единственным человеком, которого он мог любить. Я была шокирована и даже несколько напугана силой его чувств.
После каникул, по возвращении в наши пансионы, я стала посылать ему письма, на которые он не отвечал. Через какое-то время пришла записка: «Мне будет легче, если ты не будешь писать».
Мне не с кем было поделиться этим. Да и что бы я сказала? Что мой брат скучает без меня… чересчур сильно? Мне тоже было грустно, но я так не страдала. Весь вопрос был в степени этих чувств, как ты видишь. Но кто может судить об этих предметах? Конечно, не юная девочка.
Я продолжала писать ему. Он не отвечал. На Пасху вернул мне письма нераспечатанными и сказал:
– Прошу тебя, мне действительно лучше, намного лучше, когда от тебя нет известий. Мне без тебя невыносимо плохо. Не понимаю, как жить своей отдельной жизнью. Но я должен. Нет надежды на что-либо иное, да? Ты меняешься. Мальчишки в школе постоянно обсуждают именно таких девочек, вроде тебя. Однажды один из них разлучит нас. Окончательно.
– Но, Астон, когда-нибудь и у тебя, и у меня появятся друзья и подруги. Мы вырастем и женимся. У нас будут собственные дети.
Он глядел на меня с изумлением.
– Разве ты не понимаешь, о чем я говорю. Я хочу быть только с тобой, всегда. Вдали я могу только выживать, не допуская ни единой мысли о тебе. Работаю как сумасшедший. Ты слышала от папы о моих успехах. Я, в сущности, первый во всем, всегда добиваюсь первенства.
За весь следующий семестр я не написала ему ни разу. На последней неделе он сам прислал открытку, в которой было два слова: «Спасибо тебе».
Тем летом мы, казалось, были счастливы по-старому. Моя мать напрасно пыталась устраивать тинэйджерские вечеринки. У нас иногда гостили дети друзей. Но я и Астон были по-настоящему счастливы только друг с другом. Мы походили скорее на маленьких детей, чем на юных акселератов. Он совершенно покорил меня своими знаниями о богах и героях Древней Греции. Я же развлекала его мастерской игрой на фортепиано.
Когда в сентябре начался новый учебный год, я стала писать ему вновь.
Он отозвался немедленно.
«Нет ничего на свете чудовищней Любви. Мне необходимо твое молчание. Иначе я не выдержу. Астон».
И снова я не писала. Как-то разговаривая с матерью по телефону, спросила об Астоне, на что она успокаивающе ответила, что все идет своим чередом. Что это всего лишь юность. И что она хорошо помнит свой собственный переходный возраст.
К следующему Рождеству мое тело почти обрело законченность форм, с тех пор практически неизменную. Я чувствовала себя совсем иной в сравнении с прошлым летом, налившейся, крепкой. Мое развитие завершилось гораздо быстрей, Астон отставал. Он был выше, но его лицо, более тонкое и худое, все еще производило детское впечатление.
Первое, что он сумел произнести, было: «О, Анна, Анна, как ты переменилась!» В его глазах стояли слезы. Он направился ко мне, медленно и неуклюже, словно на ногах у него были пудовые колодки.
Я испытывала болезненное недоумение рядом с ним, не понимая, что это могло значить.
Первая неделя, казалось, прошла в скрытом напряжении, нервном смехе и замирающих разговорах, что было совсем на нас не похоже.
Моя мать настаивала на рождественской вечеринке «для молодых людей». Астон яростно протестовал.
– Это избитый обычай, вечеринка с танцами. Невозможно насильно наладить дружбу. Оставьте нам это право.
Но она решила твердо.
– Вы двое становитесь настоящими отщепенцами. Это не прибавляет здоровья. Вам нужны друзья. Это самое счастливое время жизни. Анна отказывается от всех приглашений. Нелепо! Что касается тебя, Астон, ты чересчур неприветлив со всеми, так не многого добьешься. Да, а мое время здесь остановилось. Я всегда справляла здесь рождественские праздники. Вот так-то.
Приглашения были разосланы всем детям, достигшим возраста конфирмации, которых она встречала в своей церкви. Их было не слишком много, но и не мало.
Астон был невыносим. Он наотрез отказался одеться, как подобает в таких случаях. Общаясь с гостями, снисходил лишь до формальной вежливости.
Помню, что на мне было прелестное розовое платье. И я оказалась вполне способна наслаждаться танцами, лестью, взглядами и нескромными касаниями наиболее дерзких ребят.
Астон предпочел покинуть вечеринку. Он внезапно исчез, потом так же неожиданно появился с отсутствующим, призрачным взглядом.
Когда вечер закончился, он пришел ко мне в комнату. Его лицо было мокрым от слез.
– Я знаю, скоро это изменится навсегда. Я знаю все. Ты меняешься, Анна. У нас было последнее лето. Я не думаю, что люблю этот мир превыше всего.
Он пришел ко мне, и так, целомудренно, мы лежали рядом.
Но юные мальчики в таком раннем возрасте не могут долго выдерживать прикосновений женского тела. Неожиданно произошла эрекция. Через секунду, не успели мы приласкать друг друга, его семя было на моем животе. Он был подавлен. Слезы хлынули мне на грудь. А я чувствовала себя так, словно получила некое странное благословение. Семя и слезы. С тех пор они всегда были для меня символами ночи.
На следующий день мы держались поодаль. Нам казалось, так будет лучше. Тем временем у меня было назначено свидание. Один из вчерашних мальчиков пригласил меня на обед с танцами.
Тщеславие и растущая уверенность в себе заставили меня одеться со всею тщательностью. Я выбрала белое платье с глубоким вырезом. Открывая мне дверь, Астон слабо усмехнулся с презрением и гневом.
Вернувшись, я задержалась в машине этого мальчика поблизости от дома. Вдруг он меня быстро поцеловал. Затем последовала довольно неуклюжая попытка потрогать мою грудь. Я не была этим слишком огорчена. Скорее почувствовала некоторое удовольствие.
Повернувшись, чтобы выйти, я увидела Астона. Он пристально глядел на нас вниз из окна. Я никогда не забуду выражения его лица, и до сих пор, после всех прожитых лет, я не нахожу слов, чтобы описать его. Возможно, это было то выражение человеческих эмоций, которое доступно только художнику.
Астон проследовал за мной в спальню.
– В следующий раз он пойдет дальше. Пока однажды ночью не трахнет тебя. Это выражение идеально подходит к тому, что с тобой случится.
– О, дорогой Астон, пожалуйста, прошу тебя, не надо. – Я заплакала. Эти слова казались такими чудовищными, «трахнет тебя». Произнося их, Астон казался почти безобразным.
Он покинул комнату. Я заперла ее на ключ. Я не понимала, зачем. Но сделала это вполне обдуманно. Через некоторое, очень короткое время я услышала шорох пальцев о дверь. Он зашептал что-то, но слова заглушали рыдания:
– Анна, Анна, я виноват. Виноват, Анна. Ты закрылась от меня. Я не могу этого вынести. О, так будет хуже. Я знаю. Это произойдет. Должно произойти. Я обречен. Для меня нет надежды.
Я так и не открыла дверь. Лежала, пытаясь успокоиться, обдумать то, что случилось. Наконец почувствовала, что засыпаю.
Меня разбудили чудовищные звуки. Это не был крик. Словно безнадежный вопль отчаяния был задушен и вновь вырвался на волю. Это был крик животного ужаса. Я выскочила из постели и побежала к двери. Моя спальня находилась как раз напротив спальни Астона, и, как сквозь сон, я увидела отца, пытавшегося оттащить мать от его ванной комнаты. С каким невероятным трудом давался моему отцу, держащему свою ношу, каждый дюйм к входной двери.
– Анна, не входи туда! Не двигайся дальше.
Но я рванулась мимо него к ванной. Астон лежал в воде. Его вены и шея были разрезаны, и окровавленная вода забрызгала мои ноги. Он выглядел какой-то куклой, бледным существом, погибшим не мгновение назад, а словно никогда не жившим. Я подтянула к краю ванны маленькую скамейку и села, баюкая его голову. Тем временем отец вернулся с врачом.
Застыв, он глядел на нас, и его губы шептали:
– Нет. Невозможно, чтобы это было правдой. Никак невозможно. Возможно.
Врач оторвал мои руки от головы Астона.
– А теперь, Анна, пойдем со мной. Идем вниз, будь умницей. Побудь со своей мамой. Моя жена скоро придет к ней, и капитан Дарси, и ассистент твоего отца. Я дам тебе успокоительное, и тебе станет лучше.
Скоро стало казаться, что целая армия людей, бесшумных, уверенных, спокойных, собирает вещи, мелькая в ночном доме. Казалось, они владели какой-то техникой, позволявшей не поддаваться ужасу. Это было самоотречение, дисциплина и молчание.
Внезапно мы с мамой почувствовали присутствие моего друга. Он стоял у входа, потрясенный и напуганный. Девочка, сквозь чье белое платье он лишь несколько часов назад непривычными руками касался сокровищ, ее груди, теперь дрожала перед ним в старом дождевике, накинутом поверх ее окровавленной ночной рубашки. Вскоре снова тихая армия приняла нас в свои объятия и отправила внутрь.
– Питер, отведи Анну в комнату Генриетты – Кто-то вручил ему сумку. Моя мать опять забилась в рыданиях. Все занялись ею.
Питер провел меня наверх. Комната была розовой, с бесконечными розовыми рюшами; куклы, одетые все в тот же надоедливый розовый, выстроились в полном порядке на кровати. В углу стоял исполинский розовый жираф. Высокое зеркало отразило мое лицо. Я подошла к двери и повернула ключ в замке. В том же зеркале увидела себя, бесшумно скользящей через комнату, держащей за руку мальчика. Я обернулась, взглянула ему прямо в глаза и услышала, как мой голос прошептал:
– Трахни меня.
Ему было лишь восемнадцать в то время, но с какой осторожностью, лаской и любовью он сделал то, о чем я просила.
– Я хочу принять ванну. Ты не мог бы постоять снаружи? – И он стоял. Я мылась, погружаясь под воду снова и снова, думая с торжеством и уверенностью, что буду жить.
В Генриеттиной по-детски розовой комнате я надела джинсы и рубашку, кем-то упакованную для меня, затем по ступенькам лестницы спустилась в мою новую жизнь.
Что можно было сказать о похоронах. Они всегда похожи, и для всех так трагически единственны. Последний миг перед разлукой, перед неотвратимым уходом. Для каждого из нас наступит час, когда тело соединится со своим усыпалищем в земле, огне или воде. Жизнь обыкновенно любят больше, чем самую святую любовь. В этом знании лежит начало нашей жестокости и нашего выживания.
Астон любил меня сильнее собственной жизни. Это его погубило.
Много событий произошло за эти годы. О некоторых из них я тебе рассказывала. Мои родители развелись. Я поступила в колледж в Америке. Затем переехала в Англию, где и стала журналисткой.
Если все это было преподнесено тебе ровными, ничего не значащими словами, то лишь потому, что правда все равно никогда не будет высказана. Я посылаю тебе журналистский репортаж. И несколько фотографий в дополнение.
Моя история, мой отчет перед тобой отнял всего одну ночь. И тридцать три года жизни. В ее повседневности все расплывается и постепенно исчезает. Для всей жизни Астона – только несколько страниц! А сколько страниц в твоей жизни для меня? Этот важнейший рассказ о жизни одного мужчины может быть переложен какой-нибудь журналисткой в одну-две главы. И даже после долгих изысканий биографа сможет растянуться в книгу, о которой забудут недели через две.
Итак, вот моя история, эти страницы. Карта моего путешествия к тебе. Но она не объясняет меня. Да в этом и нет необходимости. Как будто кто-то показал своему любимому фотографию и сказал: «Смотри, каким я был тогда», – и улыбнулся, глядя на отпечаток потерянного детства. Моя «фотография» вызовет скорее слезы, чем улыбки, но и в этом не будет правды.
Наступает рассвет. Я очень устала. Строчки выглядят такими холодными и темными на белой странице.
Письмо было доставлено в мой офис на следующее утро. На нем была пометка «срочно и конфиденциально», что привлекло брошенный вскользь, нескромный взгляд моей секретарши.
Анна была, как всегда, права. Это именно карта. Здесь есть все. Я мог по достоинству оценить этот дар. Узнал ее в то же мгновение, как увидел.
Отправившись на прогулку, я дотрагивался до письма в кармане, в уме перебирая строчки. Подлые мысли закрались в мою голову. Быть может, эта страшная повесть написана для того, чтобы вместе с отпущением грехов внушить необходимость брака с Мартином и чудовищную возможность жить со мной. Она уже говорила о подобном устройстве. Но почему бы мне самому не обдумать возможные решения? Развестись с Ингрид. Жениться на Анне. Мартин молод. Он еще оправится от потрясения. Но что будет с Ингрид? У нас был, конечно, не страстный брак, и, вероятно, она сохранила нерастраченной огромную силу. У нее чрезвычайно много собственных друзей. Она бы выжила. Салли тоже справилась бы с этим. Но все, о чем я размышлял, было лишь банальной жестокостью. В этой истории был только один не совсем обычный момент – связь Мартина и Анны.
Моя карьера полетела бы к черту, это несомненно. Но я сумел бы выдержать этот удар. Мое честолюбие было не настолько серьезным, чтобы провал мог иметь значение, если пришлось бы выбирать между общественной жизнью и Анной.
Но она сказала, что не выйдет за меня замуж. О, но она этого хочет, хочет, говорил я себе. Видения затопили мой мозг – мы с Анной муж и жена, завтрак вместе, обед с друзьями, отдых вдвоем. Я почувствовал утомление. Эти воображаемые картинки были столь ужасающе нелепы. Ничего бы из этого не вышло. Мы были созданы для иной реальности.
24
– Отчим Анны в городе. Он приехал на три дня на какую-то писательскую конференцию. Мартин подал мне мысль пригласить его к нам пообедать. Должна сказать, я соблазнилась этой идеей. Мы договорились на вторник. Я справлялась в твоем офисе. Они сказали, что все будет в порядке.
– Прекрасно.
– Ты когда-нибудь читал его книги?
– Да, кажется, две.
– О, мой начитанный муж.
– Очень жестко! Я жил тогда за городом, где у меня были две книги одного из наиболее известных американских писателей. Мне его рекомендовали как интеллектуала.
– Ну и о чем он пишет? Он очень популярен.
– Его книги об одиночестве. О среднем классе, об урбанистическом отчуждении. Америка двадцатого столетия, оторвавшаяся от своих корней, со всеми старыми ценностями исчезает под двойным бременем величия и страха.
– Господи! Это звучит не слишком возбуждающе.
– Надо отдать ему справедливость, это верный диагноз. Он блестящий писатель. А его женские характеры! Обычно очень хороши. Даже феминисткам нравится.
– Как давно он женат на матери Анны? – спросила Ингрид.
– Об этом я ничего не знаю.
– А какого он возраста?
– Ему, должно быть, за шестьдесят. Около шестидесяти пяти, я думаю.
– Хорошо, это поможет мне иначе взглянуть на Анну. Я хочу подготовиться ко вторнику и собираюсь прочесть одну из его книг. Ты не помнишь, они у тебя есть?
– Вполне возможно. Пойду проверю. – Я нашел их сразу. – Они здесь, – позвал я Ингрид, последовавшую за мной в кабинет. – «Счастливчик» и «Необратимое время».
– Какая проще? Хотя нет… короче?
– «Счастливчик».
– Вряд ли я успею закончить ко вторнику, но составлю хоть какое-то мнение, да?
– Конечно, Ингрид. У него очень специфичный стиль, проходящий сквозь все его произведения. А теперь я должен идти. Ты выглядишь прелестно в этом бежевом платье. Très chic [8]8
Весьма шикарно (фр.).
[Закрыть].
– Merci, chéri – au revoir [9]9
Спасибо, милый – до свидания (фр.).
[Закрыть].
Теперь, когда реальный «я сам» жил, ходил, дышал, только как творение Анны, о счастливое творение, бывали дни, когда я мог наслаждаться ролью мужа сильней, чем прежде. Я не испытывал чувства вины. С Ингрид все будет хорошо. Тем утром во мне возникла странная иллюзия, что она все знала и все понимала. Когда я уходил, она улыбалась так счастливо, что у меня закружилась голова от облегчения и радости.
25
Вилбур Хантер почтил нас своим присутствием. В.Х. вполне осознавал всю значимость этого факта. Я видел, как он бесцеремонно разглядывал Ингрид со сложной смесью важности и явного интереса.
Сделав глоток виски, он сказал:
– Знаете, я не виделся с Анной довольно долгое время. Меня никогда раньше не приглашали на встречу с ее друзьями. Так что это совершенно особый случай.
– Как давно вы не были в Лондоне?
– Ну, пять, шесть лет.
– Город сильно изменился?
– Я не позволяю ему меняться. Он застыл в моем сердце, как место, где я впервые встретил мать Анны. Это было двенадцать лет назад. Я категорически отказываюсь замечать какие-либо перемены, и в Лондоне, и в ней.
– Как галантно, – заметила Ингрид.
– Вопреки моему имиджу в сердце я романтик. А вы?
Его вопрос был обращен ко мне. Было что-то странное в его взгляде.
– О, да, – опередила меня Ингрид – Это тонкий момент, но я думаю, совершенный романтик.
– Вот Анна не романтична. Не так ли, Анна?
– Конечно, нет.
– Как тебе этот ответ, Мартин? Или, может, ты не согласен?
– Вы утверждали, Вилбур, что романтик ни в какую не хочет видеть перемен в любимом человеке или в городе, память о котором он влюбленно хранит. Стало быть, буквальное значение слова «романтик» – «не правдивый». Могли бы вы с этим согласиться?
– В этом смысле Анна, – сказал Вилбур, – очень правдивая девушка.
– Это так, – подтвердил Мартин. – Она абсолютно лишена лжи. Я нахожу это необычайно трогательным и гораздо более привлекательным, чем романтичность.
– В самом деле? – вступила Ингрид, чувствуя, что беседа принимает острую форму, в которой она не была сильна.
– Это, разумеется, только клише, – продолжил Вилбур, – но я нахожу, что правда слишком многолика. Что-то одно может показаться приемлемым, тогда как на деле никто не знает всей правды целиком. Разве не так?
– Звучит несколько цинично. – Мне захотелось расставить все точки над i. – Романтизм, подобно идеализму, способен быть последним прибежищем циника.
Мартин рассмеялся. Вилбур обернулся к нему.
– Вы-то как раз не выдаете себя, Мартин. Может, вы настоящий циник, маскирующийся под романтика, притворщик под маской правды?
– Я люблю Анну. И в этом честен. Между прочим, я готов признать за каждым его понимание действительности. Думаю, это и есть фундамент настоящей свободы – творить собственную реальность, доступную тебе.
– Я вижу, вы с Анной превосходно соответствуете друг другу. Анна говорила, что вы пишете интересные романы, так, Мартин?
– Да, но совсем немногие журналисты признаются в этом.
– Ты намекал мне, – настояла Анна.
Мартин, казалось, был смущен.
– Ты никогда не упоминал ни о чем подобном, Мартин – В моем голосе прозвучала постыдная нота раздражения. И я постарался переменить тон. – Хочу сказать, это очень интересно.
– Да, па, но это моя личная жизнь. – Он рассмеялся.
– У меня нет детей, – снова заговорил Вилбур. – Вероятно, поэтому я постоянно их экзаменую в моих сочинениях. И что воодушевило тебя, Мартин? Писатели всегда чем-нибудь одержимы.
– Меня преследует тот самый, только что обсуждавшийся предмет. Правда. Существует ли она как абсолют. Может быть, лжец дает лишь наиболее точное отображение своей собственной реальности? Поддается ли чужая ложь осмыслению человеком, имеющим совершенно иной взгляд на действительность? Вот почему я люблю журналистику. Это идеальный материал для писателя.
Голос Мартина еще звучал, но я был не в состоянии уловить смысл. Оглушенный восхищением, завистью и ревностью, я обнаружил, что сын, погруженный в свой собственный мир красоты и ума, стал чрезвычайно опасным соперником.
– Я не люблю прерывать, но обед готов. Можно идти, – позвала нас Ингрид.
Кухарка Алиса, «наше сокровище», по словам моей жены, наконец-то подала традиционный условный знак.
– Вы знаете, я искренне рад видеть вас всех. Мать Анны испытала редкое удовольствие, услышав об этом приглашении. – Садясь за стол, Вилбур одарил всех улыбкой.
– Когда вы в последний раз видели вашу матушку? – Ингрид взглянула на Анну.
– Два с лишним года назад.
– Это очень долгое время, – произнесла Ингрид мягко.
– Все семьи различны – Мартин бросился на ее защиту.
– Отношения матери с дочерью обычно складываются трудно, я думаю так, – сказал Вилбур.
– Вы пишете об этом в «Счастливчике» так чувствительно – Ингрид скользнула в мою сторону победным взглядом.
– Премного вам благодарен.
– С отцом Анна видится более регулярно. Он живет в Англии.
Ингрид опять посмотрела на Анну.
– Да, с отцом встречаться значительно проще. Вот когда я училась в Америке в колледже, мы с матерью видели друг друга достаточно часто. Вилбур был всегда очень добр ко мне.
– Кто бы не был с тобою добр? – Мартин долгим любовным взглядом окинул Анну. Вдруг поднес к губам ее руку и поцеловал.
Голос в моей голове стучал в барабанные перепонки приказом. Стой спокойно, стой спокойно. Ничего не говори. И не делай. Если ты сейчас не можешь держать себя в руках, что же ты запоешь в аду? Боль пройдет. Через минуту. Ничего. Это всего лишь предобеденная шутка.
Мне хотелось пронзительно кричать: «Не прикасайся к ней! Не прикасайся к ней!»
Не касайся руки моей рабыни! Рабыня! Приказываю подойди ко мне сейчас! Здесь! На глазах у всех! Позволь мне обожать тебя! Раба! Дай мне встать на колени перед тобой!
Погляди на него. Взгляни, ненавистный голос продолжает, думай, думай обо всех его прошлых женщинах. Он совсем не возлюбленный юноша, не притягательный чужеземец. Это ее выгодная партия, да, для кого угодно это партия. Он твой соперник, едва ли не партнер, тут за обеденным столом. О, высокомерный глупец, он твой соперник в постели. Взгляни правде в лицо. Постель, постель с Анной. Когда и насколько часто? Подумай об этом. А теперь взгляни на них.
Ты уже не сможешь иметь это. Тебе не удержать. Ни разу в жизни тебе не приходилось ничего удерживать. Как мог ты вообразить, что возможно сохранить рассудок в этой ситуации? Или я, или Мартин. Я должен иметь ее. Я не могу дышать, не могу дышать.
– Любовь моя! Что с тобой? Твоя рука! Ты раздавил бокал! Мартин, беги на кухню, достань бинты и аптечку.
Я тупо смотрел на кровоточащую ладонь и на осколки на столе.
– О, не волнуйся, это только небольшой порез. Вилбур, вы сейчас имели возможность наблюдать неистовство английского семейного обеда.
Вилбур расхохотался. На меня накатило глубокое отвращение к нему. Он сознательно и умно лишил значения эту драматическую сцену.
Ингрид, как всегда, оказалась на высоте. Без лишнего волнения, заботливо и умело перевязала порезанную ладонь и пальцы. Осколки стекла незаметно смела Алиса. Ненавязчивая белая салфетка покрыла алое пятно на столе. Словно простыню набросили поверх мертвого тела.
– Ну так, продолжим. Нелепого отца возвратили к жизни. Теперь все в порядке. Давайте вернемся к действительности. Или, по меньшей мере, к теориям Мартина по этому поводу.
Возможно, тому виной мой тон, или это было затишье после бури в бокале вина, но мои слова встретило молчание. Я с надеждой посмотрел на Ингрид, тускло улыбавшуюся мне, на Анну, выглядевшую печальной, перевел взгляд на Вилбура, чье лицо выражало смущение. Завершив круг, я обернулся к Мартину. В его глазах была лишь забота и участие. Я испытал мгновенное чувство такой силы, что едва не закричал: «Мартин, мой сын, мой сын!» Но никто ничего не услышал, да и крика никакого не было. К счастью, хозяйке удалось спасти ситуацию, и действие вновь покатило по своим рельсам.
Я молча аплодировал Ингрид. Замечательно держишься! Какой легкостью общения обладаешь. Именно легкостью, и в этом все. А я, неужели пьян? Разумеется, нет. Пролить вино не значит его выпить.
Друг за другом мы вышли из столовой и удобно расположились в гостиной. Я сел как можно дальше от всех, Вилбур рядом с Мартином. Анна, по обыкновению замкнутая, скромно опустилась на софу около Ингрид.
Их внешность привлекала внимание наблюдателя разительным контрастом. Ингрид с ее белокурыми, красиво уложенными и блестящими волосами была одета в блузку рубинового шелка и серую вельветовую юбку. На Анне было черное шерстяное платье со смелым декольте. На лоб красиво ложились черные пряди волос.
– Ингрид… и все присутствующие… я очень сожалею. Сегодня вечернее заседание в парламентском доме. Я должен идти, уже около одиннадцати.
– Ты сможешь вести машину? Как твоя рука?
– Несомненно. Ничего страшного.
– Ну что же, и я должен вас покинуть. – Вилбур встал.
– Дорогой, ты подбросишь Вилбура?
– Нет. Нет, ни в коем случае, – прервал ее Вилбур.
– Мы захватим тебя позже – еще кофе, Вилбур, – предложил Мартин.
Я приостановился в нерешительности.
– Вилбур, поезжайте со мной. Нам по дороге. Вы ведь в Вестбари, не так ли?
– Да-да.
Мы сели в машину. Я тронулся с места.
– Вы знаете, с Анной ничего подобного раньше не происходило, – начал разговор Вилбур. – Хотелось бы думать, что она наконец счастлива. О, изредка мне доводилось видеть ее мужчин, но никогда их семьи. Правда, мать Питера и Элизабет очень близки.
– Питера?
– Да, когда-то, мне казалось, начинался юношеский роман.
Я вспомнил мальчика в розовой спальне в ту ночь, когда умер Астон.
– Это было что-то вроде нерегулярных встреч. И продолжалось довольно долго, но она никак не могла решиться. Он хотел жениться, а она ни в какую. Они расстались. Питер вскоре женился на другой – несчастливо, я рассказывал. За этим обедом я все пытался понять, серьезные ли отношения у Мартина с Анной?
– Вероятно.
Наступила неловкая тишина. Вилбур заговорил первым.
– У вас проблема, мой дорогой друг.
– Что вы имеете в виду?
– Ну, мужчины крошат в руках бокалы, в то время как пожирающие их глазами молодые женщины страдают глубже, чем от поверхностных ран. Ничего не говорите, мой друг, ничего не говорите.
Гранит, море огней и бурный поток людей быстро проносился мимо. Слишком поздно молчать. Поздно.
– Анна принесла очень много боли разным людям. Хотя, по моему мнению, она совершенно безупречна, но обладает своеобразным даром притягивать катастрофы. С Мартином все может сложиться иначе. Он производит впечатление человека, уважающего чужую свободу. Это жизненно важно для Анны. Попытайтесь удержать ее, и она будет бороться. Вы не сможете ее сломить. Она и так достаточно изломана. Вы сами видите. Ей необходима независимость. Только в этом случае она будет всегда возвращаться домой. Конечно, этот совет я дал бы скорее жениху, но не его отцу. А Мартин, кажется, и не нуждается в этом. Поэтому именно вы, мой друг, обратите внимание на мои слова. Совет, который мог бы спасти вас, давать уже поздно, это ясно. Держаться подальше от Анны.
– Ваш отель, я полагаю. – Я остановил машину.
– Благодарю. Я буду нем как могила, сэр. Во мне хранится больше секретов, чем вы можете вообразить. Почти наверняка мы встретимся снова. Глядя на меня, вы будете сомневаться в существовании этого разговора. Доброй ночи и удачи вам.
Он ушел.
Я поймал отражение своего мимолетного взгляда в боковом зеркале. Внезапно вспомнил свою прежнюю, такую спокойную жизнь. Не есть ли это плата за благополучие? За хорошо устроенную жизнь? За благополучие без чувств? За любовь без страсти, за холодную любовь? За детей, рожденных без горячего желания? За легкую, невыстраданную карьеру? Грехопадение было моей ценой.
