Текст книги "Двойная жизнь училки (СИ)"

Автор книги: Женя Черняк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

24 глава

Анна шла в университет как на казнь. Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым стуком, а в груди сжималось ледяное кольцо тревоги. Утро выдалось хмурым. Небо затянуло серыми тучами, моросил мелкий дождь, и даже капли, стучавшие по зонту, казались ей зловещим аккомпанементом к предстоящему испытанию.

Она остановилась у кованой ограды, вдохнула сырой воздух, пытаясь унять дрожь в пальцах. « Ещё пять минут, и всё решится. Либо я останусь, либо…» Мысль оборвалась, не желая принимать худший вариант.

– Надо держаться, – прошептала она, сжимая ручку сумки. – Просто идти и постарайся быть максимально убедительной.

Но как тут быть убедительной? Ведь она действительно встречалась со студентом. А ещё она действительно танцевала пилатес на шесте в ночном клубе почти каждую ночь, чтобы оплачивать лечение матери, гасить ипотеку, и бог знает ради чего ещё. Это ведь всё была одна и та же женщина, и сейчас ей необходимо будет либо всё отрицать, либо в конце концов сознаться.

Она остановилась у дверей актового зала, глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках. « Надо держаться. Нельзя показывать слабость».

Когда она вошла, гул разговоров стих. Головы повернулись к ней. В первом ряду сидели родители, чьи лица она помнила по собраниям: строгая мать отличницы Смирновой, отец двоечника Петрова, ещё несколько человек, чьи имена она не могла вспомнить. За столом в центре – ректор Михаил Иванович, деканы факультетов, двое мужчин в строгих костюмах, видимо, из прокуратуры.

Но самое неожиданное – в середине зала, рядом с ректором, стоял Кирилл.

Анна замерла. « Что он здесь делает? Почему он здесь? Его вызвали или он сам пришёл?» Сердце заколотилось быстрее, в голове закружились другие вопросы: « Он пришёл поддержать? Оправдать? Или… признаться?»

– Анна Петровна, – голос ректора прозвучал неожиданно мягко. – Пройдите, пожалуйста, ближе. Мы уже всё обсудили. Сегодня стало понятно, что произошло на самом деле.

Она медленно подошла, чувствуя, как подгибаются колени. Кирилл смотрел на неё спокойно, почти отстранённо. В его глазах не было ни вины, ни страха. Только решимость.

– Кирилл только что рассказал нам историю, которая всё объясняет, – продолжил ректор. – Теперь я прошу его повторить это в вашем присутствии.

Кирилл сделал шаг вперёд. В зале повисла тишина, такая плотная, что слышно было, как тикают часы на стене.

– Это я написал анонимный пост в университетском чате, – сказал он чётко, без колебаний. – Я придумал историю о том, что мы с Анной Петровной встречаемся. И что она якобы работает стриптизёршей в ночном клубе.

По залу прокатился шёпот. Кто‑то ахнул, кто‑то недоверчиво покачал головой.

– Зачем? – спросил один из родителей, нахмурившись. – Зачем вы это сделали?

– Потому что она мне очень нравилась, – Кирилл посмотрел прямо на Анну. – А она не отвечала мне взаимностью. Я хотел… привлечь её внимание. Думал, что если она увидит, как я страдаю из‑за неё, то, может быть, изменит своё отношение.

– То есть вы сознательно оклеветали преподавателя? – уточнил ректор.

– Да, – кивнул Кирилл. – Я понимаю, что это было неправильно. Но тогда я не думал о последствиях. Только о себе.

– И вы готовы нести ответственность за свой поступок?

– Да.

– А почему вы решили признаться сейчас? – вмешалась одна из преподавательниц, склонив голову. – Почему не раньше? Что вас побудило на это?

– Потому что увидел, как ей тяжело, – Кирилл сглотнул. – Она ни в чём не виновата. А я… я просто дурак, который хотел добиться внимания нечестным путём. Думал выделиться, стать более заметным, что ли? А получилось то, что получилось. Всё зашло слишком далеко, и меня это стало угнетать.

– Но это не оправдывает клевету, – резко сказала мать Смирновой. – Вы подорвали репутацию уважаемого педагога!

– Я знаю, – он опустил глаза. – И мне нет оправдания. Но я хочу, чтобы все поняли: Анна Петровна – честный, порядочный человек. Она никогда не нарушала профессиональной этики. Всё, что было в том посте, – ложь.

– Вы утверждаете, что действовали в одиночку? – спросил мужчина из прокуратуры. – Никто не подталкивал вас к этому?

– Никто, – твёрдо ответил Кирилл. – Это была моя идея. Моя ошибка.

Анна стояла, не в силах пошевелиться. « Он врёт. Он всё врёт, чтобы спасти меня». В голове крутились мысли: « Почему он это делает? Почему берёт вину на себя? Ведь теперь его отчислят…»

Она хотела крикнуть: «Это неправда! Он не виноват!», но слова застряли в горле.

Ректор поднял руку, призывая к тишине.

– Учитывая чистосердечное признание и искренность студента Зарецкого, комиссия приняла решение. Анну Петровну мы полностью реабилитируем. Никаких оснований для увольнения или дисциплинарных мер в её отношении нет.

Кто‑то из преподавателей одобрительно закивал. Мать Смирновой недовольно поджала губы, но промолчала.

– Однако, – голос ректора стал строже, – за грубое нарушение университетской этики, клевету и попытку дискредитации сотрудника вуза, Кирилл Зарецкий подлежит отчислению.

В зале снова зашептались. Кто‑то вздохнул, кто‑то кивнул, соглашаясь.

– Вы согласны с этим решением? – спросил ректор у Кирилла.

Наступила тишина. Кирилл мучительно обдумывал услышанное, но потом высоко поднял голову и ответил:

– Да. Я принимаю наказание. И хочу публично извиниться перед Анной Петровной за то, что причинил ей столько боли. – Он повернулся к ней, склонил голову. – Простите меня, пожалуйста.

Анна смотрела на него, на этого мальчишку, который только что пожертвовал своим будущим ради неё. В груди бушевала буря: гнев, благодарность, отчаяние, любовь.

«Он не должен был этого делать. Это я должна была защищаться. Это я виновата».

– Я принимаю ваши извинения, – сказала она тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Но прошу вас: подумайте о том, что вы теряете.

– Я всё обдумал, – тихо ответил он. – И это мой выбор.

– Вы чуть не разрушили чужую жизнь из‑за глупости! – не выдержала мать Смирновой. – Вы понимаете, что теперь не сможете продолжить учёбу и будете отчислены? Вы понимаете, что вы натворили?

– Понимаю.

Михаил Иванович удовлетворённо кивнул.

– Решение комиссии окончательное. Анна Петровна, вы можете идти. Кирилл, вам нужно будет подписать документы об отчислении.

Анна вышла в коридор. Ноги едва держали её. Она прислонилась к стене, закрыв глаза. В ушах звучали слова Кирилла о том, что это его выбор.

Через минуту из зала начали выходить люди. Кто-то что-то ей говорил, но она не слушала. В ушах звенело. Перед глазами стояла невидимая пелена забвения. Постепенно народ стал расходиться, и она тронулась с места также, тяжело передвигая ногами. Она не слышала, как он внезапно подошёл к ней, как коснулся её плеча.

– Почему? – прошептала она. – Почему ты это сделал?

– Потому что я вовсе не маленький мальчик, которого надо опекать. Я мужчина, и хотел тебя защитить, понимаешь? А ещё я хотел, чтобы ты осталась в университете и не рушила свою жизнь, в которую я так бессовестно вторгся. Даже если уже без меня.

– Но теперь ты потеряешь всё! – она сжала кулаки. – Твою учёбу, твою карьеру, твоё будущее…

– Будущее – это не только диплом, – он посмотрел ей в глаза. – Это ещё и люди, ради которых ты готов на всё.

– Ты не должен был… – она запнулась, чувствуя, как слёзы катятся по щекам.

– Должен. Потому что люблю.

Эти слова повисли между ними, такие тяжёлые, как свинец, и светлые, как первый луч солнца после бури.

– Прости меня, – добавил он. – За всё.

И ушёл, оставив её одну в пустом коридоре.

Где‑то вдалеке хлопали двери, слышались голоса студентов, звенел звонок на пару. Но для Анны мир застыл. Она смотрела вслед Кириллу, и понимала: он только что подарил ей шанс на жизнь. А она не знала, как с этим жить дальше.

25 глава

Кирилл сидел на низкой кирпичной ограде у подъезда Анны. Ветер шевелил его волосы, но он не замечал прохлады, ибо всё его внимание было сосредоточено на входной двери. В груди царило странное спокойствие, смешанное с лёгкой горечью. Он знал: это их последняя встреча.

Он прокрутил в голове сотни фраз, которые мог бы сказать, но в итоге решил: лучше говорить просто и честно. « Она должна понять, что я не жалею о том, что между нами было».

Когда Анна наконец вышла из подъезда, она замерла, увидев его. На её лице отразилось искреннее удивление, а потом – тревога.

– Кирилл? Что ты здесь делаешь? – она подошла ближе, оглядываясь по сторонам, словно боялась, что их увидят.

– Жду тебя, – он встал, засунув руки в карманы. – Хотел поговорить.

– Поговорить? – она нервно поправила шарф. – Может, зайдём? У меня есть чай…

– Нет, спасибо, – он мягко улыбнулся. – Я не надолго. Просто… хотел сказать тебе кое‑что.

Анна скрестила руки на груди, будто защищаясь.

– Говори.

– Я понимаю, почему ты со мной рассталась, – начал он, глядя ей прямо в глаза. – И я не виню тебя. Ты сделала то, что считала правильным. А я… я сделал то, что считал правильным для тебя.

Она молчала, и только ресницы дрожали.

– Ты спасла свою работу, – продолжил он. – А я… я спас тебя от скандала. Это того стоило.

– Стоило? – её голос дрогнул. – Ты потерял всё! Я теперь всю жизнь буду мучиться угрызениями совести.

– Не надо, – он покачал головой. – Я потерял место в университете, но, чёрт побери, оно того стоило. Я снова стал себя уважать. Правда. Я сделал по-настоящему осознанный поступок, и рад этому. А то, что было между нами… это будет со мной навсегда.

– Это так не справедливо, – она сжала кулаки. – Почему ты взял вину на себя?

– Потому что люблю, – просто ответил он. – И потому что хотел, чтобы ты могла жить дальше. Без оглядки, без страха.

Анна опустила голову, и он увидел, как по её щеке скатилась слеза.

– Прости, – прошептал он. – Я не хотел тебя расстраивать.

– Ты не расстраиваешь, – она подняла взгляд. – Ты… ты просто… невероятный.

Они стояли молча, слушая, как ветер шелестит листьями. Где‑то вдалеке гудел автомобиль, смеялись дети во дворе, но для них время будто остановилось.

– Знаешь, – тихо сказала Анна, – я думаю о переводе в другой университет. Туда, где никто ничего не знает. Где я смогу начать заново.

– Это хорошая идея, – кивнул Кирилл. – Ты заслуживаешь спокойствия.

– Но я не знаю, смогу ли без тебя, – призналась она. – Без того, что у нас было.

– Конечно сможешь, – он осторожно коснулся её руки. – Потому что это вовсе не конец. Это просто… другая глава.

– Другая глава без тебя? – она сглотнула.

– Возможно, – он улыбнулся. – Но это не значит, что ты будешь одна. У тебя есть отличные друзья, работа, мечты. А у меня… у меня есть память о тебе. И это тоже много значит.

Анна закрыла глаза, будто пытаясь удержать этот момент.

– Спасибо тебе, – прошептала она. – За всё. За смелость. За честность. За то, что не дал мне упасть.

– А ты не дала мне стать хуже, – он сжал её пальцы. – Ты научила меня любить по‑настоящему.

Они обнялись – крепко, отчаянно, словно пытались впитать друг друга в себя, сохранить навсегда. Потом медленно отстранились.

– Так значит всё? Прощай, Кирилл, – сказала Анна.

– Нет, не прощай. До свидания, – ответил Кирилл. – Потому что я верю: мы ещё когда-нибудь встретимся. Когда‑нибудь.

Он повернулся и пошёл к стоянке. Анна смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом.

На стоянке его ждала машина. За рулём сидела мать, та самая, что когда‑то вела с ним бессмысленную войну за право влиять на его жизнь. Но сейчас её лицо было спокойным, почти мягким.

– Ну что, герой? – спросила она, когда он сел рядом.

– Всё, – он выдохнул. – Закончено.

– Ты молодец, – она положила руку на его плечо. – Я знаю, это было нелегко.

– Было, – признался он. – Но я не жалею.

– Понимаю, – она завела двигатель. – Знаешь, я тут поговорила с одним знакомым из министерства. Есть шанс восстановить тебя в университете. Возможно, не в том где ты учился, но всё же.

– Что? – он резко повернулся к ней. – Правда? Это отличная новость! Значит, не всё так плохо.

– Правда, не всё плохо– она улыбнулась. – Я подумала: если ты готов жертвовать собой ради других, значит, ты уже взрослый, и заслуживаешь второго шанса. Только пожалуйста, на этот раз не постарайся не пустить всю жизнь на самотёк.

– Мама… – он почувствовал, как к глазам подступают слёзы. – Спасибо.

– Не благодари, – она тронула машину с места. – Просто помни: иногда любовь – это не только страсть. Это ещё и ответственность. И умение отпускать.

Кирилл молчал, глядя в окно. В голове крутились мысли: «Университет. Анна. Будущее».

– Куда теперь? – спросила мать.

– Пока не знаю, – он вздохнул. – Но точно знаю: всё будет хорошо.

– Конечно, будет, – она кивнула. – Потому что ты научился делать правильный выбор.

Машина плавно выехала со стоянки. Кирилл смотрел, как удаляется дом Анны, и понимал: он не жалеет ни о чём. Потому что любовь – это не всегда быть рядом. Иногда это дать другому шанс на счастье даже если сам остаёшься в стороне.

Тем временем Анна вернулась в квартиру. Она медленно сняла пальто, повесила его на крючок, словно каждое движение требовало невероятных усилий. В голове снова и снова звучали слова Кирилла: «Это не конец. Это просто другая глава».

Она прошла на кухню, поставила чайник. Руки дрожали, и она с трудом удержала чашку, когда наливала воду.

– Почему всё так сложно? – прошептала она, присаживаясь за стол.

За стеклом шёл дождь. Капли стекали по стеклу, рисуя причудливые узоры, словно пытались что‑то сказать.

– Может, и правда уехать? – размышляла она. – Начать заново. Без воспоминаний. Без боли.

26 глава

Пётр в очередной раз напился. Голова гудела, в груди клокотала злость. Злился на себя, на мир, на ту невидимую силу, что годами толкала его вниз, в эту вязкую трясину беспросветности. Он шатался по тёмным улицам, бормоча под нос обрывки фраз, то ругательств, то полузабытых строк из песен. В кармане звякали мелочь и смятая купюра, последнее, что осталось после вчерашних похождений.

– Надо… надо куда‑то… – он запнулся о бордюр, выругался и, ухватившись за фонарный столб, попытался собраться с мыслями. – В клуб. Туда. Где она…

Мысль об Анне, о её спокойном, чуть насмешливом взгляде, о том, как она умела одним словом остудить его буйный нрав, вдруг обожгла изнутри.

Он побрёл дальше, спотыкаясь о неровности асфальта. Город вокруг жил своей жизнью. Где‑то вдалеке смеялись люди, звенели бокалы, играла музыка, а для него всё превратилось в размытую картину, где цвета сливались в серые пятна, а звуки в глухой гул.

– Она не может так просто взять и уйти, – бормотал он, сжимая кулаки. – Это моя женщина. Моя!

Но в глубине души он понимал: нет, уже не его. И, возможно, никогда по‑настоящему и не была.

Клуб «Эклипс» сиял неоновыми огнями, будто остров в океане тьмы. У входа стояли два охранника, широкие, как шкафы, с каменными лицами и цепким взглядом. Пётр, покачиваясь, направился к ним.

– Эй, мужики, пустите… – начал он, но тут же закашлялся, едва не упав.

В руке он сжимал пятитысячную купюру как плату за вход, но в этот раз она не послужила для него входным билетом.

– Проходи, дядя, – холодно бросил один из охранников, не сдвинувшись с места. – Только не сюда. Сегодня не получится.

– Да вы… вы знаете, кто я⁈ – Пётр попытался выпрямиться, но ноги не слушались. – Я тут… я…

– Ты тут лишний, – перебил второй охранник. – Проваливай.

Ярость вспыхнула в нём, как спичка. Он рванулся вперёд, размахивая руками:

– Вы чё, охренели⁈ Я вам покажу, кто лишний!

– Спокойно, – первый шагнул навстречу, схватил его за рукав. – Уходи по‑хорошему. Сказал же, не сегодня. В таком виде не положено.

– Не положено⁈ – Пётр вырвался, толкнул охранника в грудь. – Да я вас…

Дальше всё смешалось: крики, хватка на плечах, удар, не сильный, но точный, сбивший его с ног. Он упал на мокрый асфальт, а сверху уже навалились, заломили руки, защелкнули наручники. Мятая купюра упала в лужу, и сверху её кто-то притоптал.

– Буйный, – хмыкнул один из охранников, отряхивая куртку. – Сейчас полиция подъедет.

– Полиция⁈ – Пётр рванулся, но хватка была железной. – Да вы…

Сирена разорвала ночной шум. Мигалки окрасили улицу в синий и красный. Двое в форме подошли, коротко перебросились фразами с охранниками, потом один склонился к Петру:

– Ну что, герой? Прокатимся?

– Я не… – начал Пётр, но его уже поднимали, вели к машине.

– Всё, всё. В отделении разберёмся.

Дверца захлопнулась. Машина тронулась, увозя его прочь от неоновых огней, от клуба, от Анны – от всего, что ещё недавно казалось хоть как‑то связанным с жизнью.

В салоне пахло пластиком и дезинфекцией. Пётр смотрел в окно, на мелькающие фонари, и вдруг почувствовал, как внутри что‑то ломается. Не злость, не обида, а что‑то глубже, древнее, похожее на пробуждение.

А в это время в гримёрной «Эклипса» царил привычный полумрак, пропитанный запахом пудры, духов и кофе. Анна сидела перед зеркалом, снимая макияж. Движения были медленными, почти ритуальными. Она смотрела на своё отражение, будто пыталась разглядеть там кого‑то другого, ту, кем она была раньше, до всего этого.

Рядом суетились подруги – Марина и Настя, две танцовщицы, с которыми она дружила уже третий год.

– Ань, ты чего такая тихая? – Марина поставила перед ней чашку горячего чая. – Опять он, твой студентик?

Анна молча покачала головой, провела пальцем по краю чашки.

– Нет. Не он. Кажется я… я решила уйти.

– Что⁈ – Настя замерла, держа в руках кисточку для ресниц. – С чего вдруг?

– Пора, – Анна наконец подняла глаза. – Я больше не могу жить так. Две жизни, два лица. Одно здесь, в этом блеске, другое там, в университете. И между ними целая пропасть.

– Но ты же любишь это место! – Марина села рядом, взяла её за руку. – Мы любим тебя. Зачем всё рушить?

– Потому что я больше не люблю себя в этой роли, – тихо сказала Анна. – Я устала прятаться, врать, бояться, что кто‑то узнает. Что кто‑то увидит меня и скажет: «Вот она, та самая преподавательница, что танцует по ночам».

Настя опустилась на стул напротив, скрестила руки.

– То есть ты хочешь всё бросить из‑за страха?

– Не только, – Анна вздохнула. – Ещё из‑за него. Из‑за Кирилла. Он… он пожертвовал всем, чтобы спасти меня. А я сижу тут, крашусь, танцую, будто ничего не случилось. Это несправедливо.

– Он сам выбрал этот путь, – напомнила Марина. – Ты не обязана расплачиваться за его решение.

– Обязана, – твёрдо сказала Анна. – Потому что если я не изменюсь, если не попробую жить честно, то всё, что он сделал, окажется напрасным. Я не хочу быть той, из‑за кого ломаются жизни.

Настя молчала, потом тихо спросила:

– И что дальше?

– Не знаю, – Анна улыбнулась. – Но я хочу попробовать. Перевестись в другой город, найти работу, где не придётся скрывать, кто я. Начать с чистого листа.

– Без нас? – Марина сжала её пальцы. – Без этого места? Без всего, что мы построили вместе?

– Без этого, – подтвердила Анна. – Но не без вас. Вы навсегда мои подруги. И я надеюсь, мы останемся на связи.

Марина вздохнула, прижалась к ней плечом.

– Ты всегда была самой сильной из нас. Даже когда сама в это не верила.

– Я и сейчас не верю, – призналась Анна. – Но надо попробовать.

Настя встала, подошла к окну, посмотрела на огни города.

– Знаешь, а я завидую тебе. Ты можешь просто взять и уйти. А мы… мы остаёмся.

– Это не зависть, – мягко сказала Анна. – Это страх. Но он не должен держать тебя.

– Может, и я когда‑нибудь решусь, – Настя обернулась, улыбнулась. – Если ты сможешь, то и я смогу однажды.

Они сидели ещё долго, пили чай, смеялись, вспоминали смешные случаи из клубной жизни. Анна слушала их, улыбалась, но в сердце уже зрела тишина, та, что бывает перед долгим путешествием.

– Ладно, – она встала, собрала свои вещи. – Мне пора.

– Куда? – спросила Марина.

– Домой, – Анна накинула пальто. – Завтра начну искать новую работу. Или, быть может, новый город.

– Будь осторожна, – Настя обняла её. – И не забывай нас.

– Никогда, – пообещала Анна.

Она вышла на улицу. Ветер ударил в лицо, свежий, почти зимний. Она подняла голову, посмотрела на звёзды, которых почти не было видно за городскими огнями.

В полицейском участке Пётр сидел на жёсткой скамейке, обхватив голову руками. Перед ним на столе стояла чашка остывшего чая, которую ему принесла дежурная – женщина с усталыми глазами и добрым голосом.

– Ну что, Пётр Иванович, – сказал лейтенант, листая его дело. – Опять вы. Сколько можно?

– Отпустите, – пробормотал Пётр. – Я… я больше не буду.

– Конечно, не будете, – лейтенант вздохнул. – Пока снова не напьётесь.

Пётр молчал. Внутри всё сжалось, но не от страха, не от злости, а от какой‑то глухой, всепоглощающей пустоты. И стыда…

– Она ушла, – вдруг сказал он. – Анна.

– Кто? – лейтенант поднял глаза.

– Женщина… которую я любил.

Лейтенант помолчал, потом отодвинул бумаги.

– Пётр, послушайте. Вы же понимаете: это не из‑за неё. Это из‑за вас.

– Знаю, – он сжал кулаки.

– Ну так если знаете, пора уже принимать решение и спасать себя. Начните с малого. Сходите к наркологу, проконсультируйтесь. Кодировка – это не так уж страшно. Поймите, я обязан направить бумагу о вашем задержании в университет по месту работы, и там от вас точно потребуют лечения от алкозависимости.

– Не потребуют, – вяло отмахнулся Пётр.

– Третий привод за год, Пётр Сергеевич. Точно потребуют.

Он устремил взгляд в потолок, как будто взывая с молитвой к небесам. Но потолок был серым и неприметным, что заставило его усомниться в искренности своих побуждений. Он чувствовал вину. Знал, что является алкоголиком, и что уже не в первый раз оказывается в подобной ситуации.

На секунду его посетила мысль о том, что может быть, если бы он не злоупотреблял, то возможно в глазах Анны не был бы тем самым чудаком-неудачником. Возможно, тогда бы и Анна смотрела бы на него другими глазами, и он никогда бы не оказался в ситуации, где вынужден писать анонимные доносы. Вся его несостоятельность кричала об этом, и лейтенант, предлагавший не самый плохой вариант, подтверждал это.

– Ладно. Пойду лечиться, – махнул рукой Пётр. – Завтра же пойду.