355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Жак Садуль » Записки о большевистской революции » Текст книги (страница 18)
Записки о большевистской революции
  • Текст добавлен: 29 апреля 2017, 12:00

Текст книги "Записки о большевистской революции"


Автор книги: Жак Садуль



сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)

Но сколько из тех русских, кто решит присоединиться к нашей борьбе, будут колебаться, опасаясь повторения салоникской авантюры, намек на которую есть в проекте, для успешного осуществления которого нужны дерзость и размах; а создание просто укрепленного лагеря, где мы сможем пользоваться только собственными ресурсами, по крайней мере на некоторое время, обречет нас на германскую блокаду.

Чтобы привлечь русских, этот проект должен уже теперь восприниматься как первый шаг к выполнению тщательно разработанного и масштабного плана, результатом которого станет скорое возрождение Восточного фронта.

На мой взгляд, – хотя я пишу эти строки против своих правил, поскольку не имею общих сведений, достаточных для того, чтобы позволить себе дать аргументированный совет, – эта вынужденно трудная и дорогостоящая операция недостаточна сама по себе. Она даст те грандиозные результаты, которых от нее безусловно ждут, лишь при условии, что будет комбинироваться и совпадет с планируемой в Сибири интервенцией с целью, – как я, по крайней мере, надеюсь, – возможно быстрее перебросить значительную армию к центру Европейской России.

Как только союзники, с согласия правительства Советов, взяв на себя военное руководство в Архангельске и Вологде, смогут установить взаимодействие с японскими армейскими корпусами, размещенными на Урале и на Волге, то дело, начатое на русском Севере, станет тем замечательным делом, которое воздастся сторицей.

Но чтобы надежды на успех оправдались, необходимо, по всей видимости, чтобы Япония задействовала свои основные силы.

Я, конечно, не знаю, как союзники оценивают значение предстоящих десантов на Белом море и что они думают о подготовке интервенции в Сибири, которая, если судить по состоянию англо-франко-американских частей, должна быть почти исключительно японской.

Убеждены ли союзники, что Япония задействует основные силы?

Те статьи из японской прессы, которые ко мне попадают и которые я по-прежнему внимательно читаю, не дают удовлетворительного ответа на этот вопрос.

Японцы – реалисты; они думают не сердцем, а головой. Полагаю, что они не почувствуют потребности сунуть палец в машину, в которую, как известно, тут же затянет всю руку, пока не убедятся в близости сокрушительной победы Центральных империй над Антантой или, наоборот, в скором поражении Германии.

Думаю, они искренне рассчитывают на некий мир без победителя и побежденного или же на полупобеду Германии. Справедливо или нет, но они могут предполагать, что, если результаты войны не обеспечат германской гегемонии в Европе, им гарантирована спокойная жизнь, когда они смогут методично продолжать свою экспансию. Какой бы невероятной ни казалась жизнестойкость Германии, японцы имеют право надеяться, что, истощенная в долгой войне, она будет представлять для них после заключения мира куда меньшую военную и экономическую угрозу, чем Соединенные Штаты, чьи аппетиты на Дальнем Востоке тем более угрожающие, что их будет отныне подогревать молодой милитаризм, старающийся всеми способами доказать собственному народу свою пользу, то есть оправдать свое существование.

Даже победив, Германия может найти в странах Европы и Востока достаточно широкие рынки для применения своей активности, чтобы не слишком нацеливаться на дальневосточный рынок. Японию отделяет от Германии огромная Россия, которую немцы попытаются освоить, бескрайняя Сибирь, дальневосточная часть которой обещает японской промышленности и сельскому хозяйству достаточно ресурсов. Таким образом, почетный договор между двумя столь близкими, родственными империализмами по многим причинам мог бы основываться на разделе России на зоны влияния. Зачем тогда превращать Россию в повод для конфликта, если она может стать прекрасным поводом для согласия?

Участие Японии в войне, даже если оно определит победу союзников и, может быть, особенно если оно приведет к этой победе, будет иметь своим следствием усиление Соединенных Штатов, самого грозного противника Японии. С другой стороны, она может опасаться, что союзники не позволят ей получить с побежденных процент от трофеев больший, чем тот, на который она надеется сейчас – который она уже получила – в качестве компенсации за свой очень экономный и выгодный для нее нейтралитет. Кроме того, военно и финансово ослабленная активным участием в европейской войне, даже в случае победы Антанты и тем более в случае германской победы, Япония лишилась бы престижа, обеспеченного ей победами японских армий в 1905 г. в Маньчжурии, а этот престиж ей сохранить необходимо.

Если же Япония не примет участия в европейских сражениях, она предстанет на мирном конгрессе во всей своей вновь обретенной мощи, при всех своих финансах, промышленных богатствах и увеличившейся в годы войны армией. Не будучи впрямую связанной с союзниками, но также и не размежевавшись до конца с Германией, оставаясь элементом нестабильного равновесия, которое все будут стремиться сохранить, поскольку она не будет полностью ни с одними, ни с другими, Япония может надеяться сохранить те значительные преимущества, которые она получила за время войны почти задаром.

Наконец, эффективное сотрудничество Японии на европейском театре военных действий с нами отнимет у нее все возможности заключения союза с Германией в ходе войны и лишит ее орудия шантажа, под прицелом которого она держит союзников.

Вывод из этих нескольких чисто логических, а не эмоциональных доводов можно сделать тот, что Япония, неизменно повинующаяся собственному эгоизму и не видящая для себя пользы в дорогостоящей интервенции в Европу, – интервенции, которая ослабила бы ее военные и экономические силы, не гарантируя при этом никакой неожиданной выгоды, – будет лавировать, выигрывать время, давать союзникам обещания, стараясь при этом разобщить их на почве условий интервенции, и, в конце концов, сумеет предложить ее не как интервенцию европейскую, Японию пугающую, а для нас единственно необходимую, а как сибирскую, соблазнительную для нее, поскольку из нее она извлечет для себя выгоду, но бесполезную для нас.

Словом, если Япония не станет вводить свои основные силы, не разумнее ли подумать о том, что подготавливаемые в Мурманске и Архангельске операции должны быть ограничены теми жертвами, которые необходимы для удержания этих портов, не более того?

Надеюсь между тем, что Антанта уже сумела добиться от наших японских союзников их полного согласия участвовать в европейской программе интервенции.

Если такое согласие главного участника имеется, думаю, что союзники сумеют предварительно договориться между собой. Здесь из-за слишком противоречивых заявлений различных представителей наших правительств такого согласия не ощущается.

Большевики, по-прежнему готовые при известных условиях на межсоюзническую интервенцию, отказываются что-либо обсуждать до тех пор, пока французы, англичане, американцы и японцы не представят им все вместе окончательный ее план.

«К чему, – говорят неприятно пораженные союзнической разноголосицей Чичерин и Троцкий, – вновь обсуждать что-то с той или другой страной союзников? Мы поставили общие условия для всех. Договоритесь между собой по этим условиям о сроке интервенции, затем мы все обсудим и придем к соглашению. До того – все разговоры бесполезны и компрометируют нас».

Очевидно, что Антанта может быть уверена в получении согласия большевиков на следующий день после того, как она достигнет согласия между собой.

В этот момент возникнет необходимость в том, чтобы Антанта в своем обращении к русскому народу сказала бы, что союз с большевиками означает отнюдь не одобрение их политики и не прощение ошибок, допущенных ими за пять месяцев; союз – ее помощь России вообще и лишь по необходимости – через партию, которая находится у власти и к тому же за последние недели постоянно заявляет о своей решимости установить порядок внутри страны и спасти Родину, которая находится в опасности. Стоит добавить, что, согласно этой программе обороны отечества и общей реорганизации, большевики обязаны прекратить гражданскую войну и обеспечить сотрудничество с другими демократическими партиями – равно как и те обязаны предложить свое сотрудничество.

Тем самым союзники, наконец, займут определенную и честную позицию. Даже если их примирительному жесту не последуют, он позволит по меньшей мере вернуть то уважение и симпатию, которые большевики, равно как и люди «центра», потеряли по отношению к нашей политике, нерешительной, неискренней, непоследовательной и мелкой.

Нет уверенности, что все это осуществится. Но только мы и можем привести к этому необходимому соглашению социалистические партии. Мы одни можем добиться его от лидеров большевизма и лидеров эсеров и эсдеков, продолжающих вести друг против друга наижесточайшую и опаснейшую борьбу, когда им всем угрожает Германия.

Думаю, что я сумею, несмотря на удары, сыплющиеся с разных сторон, сделать так, чтобы подобные заявления союзников, предваряемые и продолженные лояльными переговорами с правительственными и оппозиционными партиями, привели к конкретным результатам.

Налицо две группы:

– все крайне правые и правые «центра», немцами прибранные к рукам;

– все левые, которые могут быть с нами, если, вместо того чтобы натравливать их друг на друга, мы сплотим их вокруг нас.

Левые силы будут с нами, если будут знать, при каких политических условиях было заключено соглашение с большевиками.

Последние же примут наши условия, если почувствуют, что они предлагаются честно, без задних мыслей, потому что они в отчаянии, в агонии, потому что для них не осталось иного способа избежать не только падения, но и банкротства, потому что у них не осталось другого способа спасти Революцию, уже даже не для того, чтобы помешать, вероятно, неизбежной реставрации, но затруднить ее укрепление и приблизить восстановление демократического режима.

Нам предоставляется последняя возможность – пока Россия не оказалась окончательно потерянной для Антанты – сплотить ее наиболее активные элементы. Скоро будет поздно. Придут немцы. Они поставят облаченного в более или менее демократические одежды царя. Нам нужно действовать!


Москва. 7 мая

Дорогой друг,

Мне кажется, что только голод мог бы привести к оппозиции те народные силы, которые ей необходимы для осуществления государственного переворота. Однако нехватка продуктов питания, какой бы значительной она ни была, особенно в Москве и еще больше в Петрограде, пока не такая, чтобы народ вышел выражать свое отчаяние на улицы. Можно предположить, что настоящего голода не будет еще два-три месяца, и за это время изобретательное правительство Советов найдет возможность предупредить опасность.

Таким образом, я по-прежнему считаю, что правительство Советов при нынешнем положении вещей не потерпит поражения и не будет свергнуто, если маленьких агрессоров не будет эффективно поддерживать германская военная сила.

Если предположить, с одной стороны, падение Советов и формирование за границей нового правительства, а с другой – предположить, что оно не заключит немедленно тотальный или даже ограниченный экономическими вопросами союз, – этим правительством и в этом случае будет распоряжаться Германия, коль скоро оно ею создано и будет ею поддерживаться. Пытаясь установить с ним сотрудничество, которое, в сущности, бесперспективно, союзники потеряют время, выставят себя на осмеяние и лишатся последних остатков своего престижа.

И я вновь, в который раз, задаю вопрос: на какие элементы должна будет рассчитывать Антанта в случае, если большевиков сменит прогерманское правительство?

Большевистское правительство и большевизм – пусть их даже с жестокостью изгонят из Петрограда и Москвы – не рассыпятся в прах только от того, что где-то будет сформировано новое правительство западноевропейской части России, большевики будут окончательно сметены лишь в результате полной административной и военной оккупации всей России, – подобно тому, как украинская большевистская Рада погибла не от создания в Киеве германофильского правительства, но в результате долго готовившейся германо-украинскими войсками военной оккупации Украины.

Наивно было бы отрицать, что потеря главных революционных центров, петроградского и московского регионов, где сконцентрировались наиболее верные большевикам рабочие элементы, нанесет их силе ощутимый удар, но этот удар, на мой взгляд, не будет смертельным, со временем – при определенных условиях – его последствия сойдут на нет.

Действительно, в случае падения большевики под натиском германских войск переместятся в восточную Россию, по возможности увлекая в этот исход гражданские государственные службы, вооруженные силы, вывозя необходимые для выпуска бумажных денег печатные станки.

Народные комиссары и большевистские активисты по своей воле не откажутся от начатого и не уйдут в тихую жизнь. Политические причины того легко понять: необходимо избежать краха, который был бы крушением не только большевизма, но всей русской демократии. Затем личные причины: падение большевизма поставит перед каждым из них мучительный вопрос – жизнь или смерть. Они не могут жить иллюзиями. Любой, кто сменит их у власти, будет их всех безжалостно преследовать и подвергать гонениям, сажать в тюрьмы, убивать и изгонять из России. Они знают, что и союзнические, и неприятельские, и даже нейтральные страны будут для них крайне ненадежным убежищем. Отдаленные страны, такие как Персия или Афганистан, где в крайнем случае они могли бы попросить укрытия, не решились бы ослушаться требований, с которыми обратятся к этим малым государствам великие державы, о выдаче этих нежелательных лиц, опасных революционеров, способных разжечь и в других странах пожар, его с трудом гасят в одной-единственной стране. Таким образом, большевики убеждены, что падение – это не только бегство и изгнание, но, вероятно, тюрьма и смерть.

Жизнь или смерть, так будет стоять вопрос, а жизнь для них может иметь лишь один смысл: сохранить правительство.

Где, как долго и как они его сохранят?

В последние два месяца я отметил централизующие и диктаторские тенденции новой политики Ленина и Троцкого. Но до этой эволюции их директивы были отчетливо децентрализующие. Власть Советов, в отличие от автократических и буржуазных систем, не центробежная, а центростремительная. Действия идут от периферии к центру, от избирателя к депутату. Это действительно власть снизу. Она строится на основе местных Советов, обладающих значительной автономией и независимостью в своих отношениях с центральными органами. Местные Советы, в основных чертах подчиняющиеся политике центрального правительства Советов, все больше организуются самостоятельно, применяя свою деятельность к особенностям района или поселка, управление которым они осуществляют и которое к тому же они все больше делят с крестьянскими или рабочими элементами, заручаясь их конкретным содействием.

Большая часть Советов, поначалу исключительно большевистских, затем вовлеченных в опыт с более реалистической концепцией, теперь постепенно отходит от своих чистых принципов, тем более что пример такого преобразования был подан Лениным и Троцким. Однако, несмотря на активность и растущий партикуляризм их деятельности, похоже, что большинство Советов сохраняют большевистскую, точнее говоря, антименыневистскую и антиумеренную направленность.

Организованному в западной части России прогерманскому правительству потребуются, без сомнения, долгие недели и, может быть, месяцы, чтобы сломить сопротивление этих большевистских центров в районах своего влияния. Существенных результатов оно сумело бы добиться, лишь упразднив местные Советы. Однако тем самым оно вызвало бы вспышку единодушного недовольства.

Укрывшись в восточной России, большевистское правительство несомненно воспользовалось бы своим пока реальным авторитетом у Советов:

1. Чтобы направлять в западной России чрезвычайно активную оппозицию новому правительству.

2. Чтобы поддерживать свое влияние в восточных районах, оставшихся, – по крайней мере, в той части, которая не будет фактически оккупирована западноевропейскими войсками, то есть армией Центральных империй, – под его непосредственным контролем.

Если Ленин и Троцкий не упустят возможности, – а они ее не упустят, – они стремительно начнут проводить взвешенную политику и укрепят свое положение, постаравшись сделать свою партию национальной, формально удерживая ее на позициях классовой борьбы.

Германская политика на Украине, где откровенно готовится реставрация монархии, позволяет предсказать, какую судьбу уготовит в ближайшем будущем захватчик для всей России, – тем самым он дает большевикам ценное оружие борьбы.

Хотим мы того или нет, но большевики, изгнанные немцами на Волгу и на Урал, сразу же будут встречены российскими массами (я говорю не о русских буржуа, в отличие от союзнических представителей, которые замечают только буржуа и говорят только о них и только с ними) как воплощение обороны отечества от неприятеля и защиты революции от царизма.

То, что правительство хочет взять на себя эту роль, у меня не вызывает сомнений. Возьмет ли – покажет будущее. Но оно понимает, – и это вполне очевидно, – что справится с ней только в той мере, в какой его слабость будет опираться на силу союзников.

Невозможно отрицать его решимости сотрудничать с Антантой. Разрешение, только что полученное мною у Троцкого, по которому союзники получат на складах в Архангельске то количество и то снаряжение, какое нам потребуется, а также обещание, которое он мне дал и уже выполнил – направить в Архангельск отправленных сначала во Владивосток сербов и чехов с целью создания прочного плацдарма в районе Севера, – вот два последних факта, в которых проявляется эта добрая воля.

Неужели большевики, если бы они не хотели и не надеялись добиться с нами альянса, позволили бы нам воспользоваться архангельскими запасами, драгоценными для правительства страны, где не хватает любых фабричных товаров, которая гибнет от голода, а главное – позволили бы нам сформировать на российском Севере значительную воинскую силу, которая, если большевики не присоединятся к нам, станет в наших руках чрезвычайно опасным – и с политической, и с военной точки зрения – оружием против них самих.

Этих красноречивых фактов хватило бы для того, чтобы доказать добрую волю и стремление Советов к союзу, – даже если бы я потерял память и забыл обо всем, что мне было заявлено Лениным и Троцким, в лояльность которых я продолжаю полностью верить.

Возвращаясь к вопросу о шансах революции, если бы ее предприняли теперь оппозиционные партии, мне кажется, стоило бы сравнить, несмотря на немалые различия, положение русского народа с положением французского народа в 1851 г., накануне 2 декабря{128}.

С одной стороны, растущее и законное недовольство масс. Принципиальная поддержка массами выдвигаемых оппозицией призывов к порядку. Но вместе с тем и возрастающее недоверие масс по отношению к этой левой и правой оппозициям, выступающим в союзе против правительства, которое их попирает и тиранизирует, но неспособным этот союз хранить, когда речь идет о переходе от негативной критики к позитивным решениям и о том, чтобы предложить народу программу будущего правительства. Отсюда – нерешительность масс, не желающих после столь изнурительных пятнадцатимесячных усилий выходить на улицы и следовать за теми, кто разобщен, кто не дает новой революции, которую они хотят разжечь, никакой прочной точки опоры, никакого глубокого смысла для действий.

Зачем выходить на улицы? За кем идти? Ради чьей выгоды затевать это выступление? Какой режим установить завтра?

С другой стороны, имеется революционное, то есть нестабильное и постепенно теряющее силы правительство, которое тем не менее сумело покрыть страну сетью организаций, объединяющих ее верных сторонников, ее ставленников.

Вся военная сила в распоряжении этого правительства. Народ это знает.

С одной стороны, таким образом, общественное мнение, или, точнее, то, что союзники хотят называть общественным мнением. С другой – вместе с правительством, с советскими организациями, с еще крепким ядром партийцев формирующаяся армия, в которой не найдется ни одного политика такого масштаба, в пользу которого может свершиться государственный переворот, и, безусловно, ни одного прославленного генерала. Нет в ней ни одного Бонапарта, ни одного человека, способного повернуть против правительства Советов созданные же большевиками войска, состоящие главным образом из большевиков, преданных своим лидерам, из красногвардейцев со всех концов России, из интернационалистов, сторонников крайних левых партий, наконец, из безразличных, которым все больше хочется стать наемниками, преторианцами, служащими тому, кто платит.

Можно ли предполагать, что этот народ, который никогда не был народом-борцом, а теперь и просто выбился из сил, рискнет пойти на величайшую авантюру, успех которой сомнителен и которая для него – пустой звук, поскольку он не может воспользоваться ее результатами немедленно?

Таким образом, логично прийти к выводу, – я знаю, что логика не революционная наука и что революции совершаются скорее сердцем, а не разумом, – что некое не поддерживаемое Германией движение имеет мало шансов на успех и даже на то, чтобы попытаться его добиться.

Беседы с эсерами и эсдеками, монархистами позволяют мне добавить, что наиболее решительные партии не очень-то обрадовались бы наследству, которое они получат вместе с правительством, наследству, которое оставят большевики, а именно невероятные, почти непреодолимые трудности, с которыми те в настоящий момент сталкиваются и ответственность за которые была бы для этих партий столь же тяжела, как и тяжела она для большевиков.

Что же касается германской интервенции, которая будет поддержкой исключительно правым партиям, поскольку ее главной целью будет уничтожить левые партии, то когда она начнется?

Она может начаться и увенчаться успехом уже завтра.

Но завтра монархисты и немцы, в свою очередь, столкнутся с теми же самыми трудностями, поражения от которых Россия им не простит. Пойдут ли немцы на риск еще большей дискредитации монархической идеи и самих себя, показав во всем блеске бессилие правительства, реставрированного ими, решить возникшие проблемы? Не опасаются ли они, что самая сложная из них – хлебная – еще больше обострится после изгнания из западноевропейской России правительства большевиков, которое скроется и обоснуется на Востоке? Это новое большевистское правительство не преминет немедленно взять в свои руки железные дороги, которые с Северного Кавказа и из Сибири еще питают Петроград и Москву. Результатом этой борьбы Запада и Востока стало бы быстрое обострение голода, который в этой ситуации может быть побежден лишь путем подвоза московским потребителям украинского зерна. Однако Центральные империи вывозят с Украины все зерно, которое им удается реквизировать, для голодающего населения своих собственных стран. Захочется ли им отказаться от части этого зерна в пользу своих новых русских друзей?

Разве не в их интересах и в интересах укрепления реставрируемой монархии, о которой они мечтают, не мешать ослаблению различных демократических партий в условиях братоубийственной войны и нормально развивающегося беспорядка и вмешаться лишь в тот момент, когда голод и анархия заставят русских протянуть руки к спасителю, которым по причине своей близости может быть лишь Германия? Разве не должны они на это рассчитывать и соответствующим образом действовать?

Уже теперь немцы являются хозяевами России. Они пользуются всевозможными ее благами. Позволительно предположить, что они не будут выискивать в своем положении неудобства, пока не пробьет час пожинать все плоды дальновидной политики. Нет необходимости говорить, что они с выгодой для себя используют эту передышку, чтобы прочнее закрепиться на Украине и в Финляндии, где у них много дел и где они вынуждены держать значительные силы.

Как вывод – немцы могут быть в Москве на днях. Можно предположить – основания для этого серьезные, – что они не пойдут на Москву еще долгие недели или даже месяцы.

Ленин и Троцкий прекрасно понимают эту ситуацию. Поэтому они лавировали и будут лавировать как можно дольше, пока союзники точными вопросами, конкретными предложениями не заставят их встать на свою сторону.

Как только этот жест будет сделан, как только договор с Антантой будет подписан и опубликован, – война с Германией возобновится, и большевикам придется эвакуироваться из Москвы, обосновываться на Востоке, то есть они окажутся в руках союзников. Они очень опасаются, что их задушат в этих объятиях, и решатся на этот шаг лишь тогда, когда иначе поступить будет невозможно.

Заинтересованы ли мы в том, чтобы позволять им лавировать еще несколько месяцев? Не думаю. Если Франция и Соединенные Штаты добились от Японии согласия на интервенцию в Европу, почему они не начинают переговоры с Советами, как, кажется, уже сделала Англия на основе очень гибких и приемлемых для большевиков условий?

Договор был бы заключен в 24 часа. Тем самым мы бы спасли Россию. Мы бы спасли и Революцию. Никакая другая позиция не была бы более выгодной, более почетной.


Москва. 8 мая

Дорогой друг,

Меньшевики, центристы и правые ведут в своих выступлениях и в прессе кампанию дезинформации, посредством которой они думают вызвать недовольство общественного мнения и настроить его против Советов. Они искаженно комментируют секретные пункты Брестского договора. Они сообщают о роспуске большевистских Советов на Севере, на Юге, повсюду, о крестьянских восстаниях; заявляют, что союзники высадили значительные силы в Мурманске и Архангельске. Каждый день публикуют фальшивые ультиматумы, в которых Мирбах якобы требует самых невероятных уступок: поставок сибирского хлеба, военной оккупации немцами Петрограда, Москвы и крупных российских городов: ареста кораблей союзников в Белом море, высылки всех военных советников, разоружения латышских стрелков, расформирования новой российской Красной Армии и т. д., и т. д…

Возмущенные большевики закрывают газеты, арестовывают ораторов и редакторов. Оппозиция взывает к состраданию. Какое правительство между тем оставит такие провокации без ответной жестокости?

Только немцам может быть выгодна эта внутриполитическая борьба, которая подогревает ненависть партий друг к другу.

Неудачный выбран момент для проповедей в пользу священного демократического союза на основе защиты страны и завоеваний Революции. Конечно, большевики неохотно протягивают руку меньшевикам, но главное то, что меньшевики, похоже, непреклонны. Только союзники могли бы осуществить и закрепить их примирение, представив его, как и должно быть по совести, не как отказ каждого от собственной программы, – хотя различия между этими программами становятся все менее отчетливыми, по мере того как большевики продвигаются по пути конкретных дел, а меньшевики сближаются с программой большевиков, – но как перемирие, необходимое для борьбы с внешним (Германия) и внутренним (царизм) врагами.

Я призывал к этому необходимому примирению начиная с 25 октября. Уже в ноябре мы были к нему близки.

В конце января, когда большевики, очнувшись и осознав иллюзорность некоторых интернационалистских революционных идей, отбивались в Брест-Литовске от вцепившихся в них немцев, когда дальновидные русские – и правые, и левые – уже представляли, каким бременем ляжет на них этот мир, какими унижениями, жертвами он обернется, сколь ненадежным он будет, я почти убедил большевиков и их противников в необходимости перемирия.

И дважды я потерпел неудачу, ибо и вчера, и сегодня скрепить эти разорванные части России можно было только цементом союзников. Однако, несмотря на все мои мольбы, под предлогом, что мы не должны вмешиваться во внутренние дела России, предлогом воистину неуместным, если знать, чем занималась здесь Антанта, – союзники отказались даже попытаться сблизить собратьев-врагов.

В ноябре была надежда, что их примирение помешает заключению перемирия на фронте. В январе оно могло остановить заключение мира. И именно потому, что я понимаю, какое значение мог бы иметь для России и для нас такой союз демократических партий, я вновь начал, после съезда Советов 15 марта, работать в этом направлении и, несмотря на все неудачи, еще активнее, чем прежде.

Нет ни одного лидера эсеров или эсдеков, меньшевиков или большевиков, с кем бы я не говорил по этим вопросам и кто в конце концов не признал бы, что, как бы ни было трудно это соглашение, оно возможно, оно в любом случае необходимо, оно – единственный способ, с помощью которого Россия освободится от Германии, а демократия защитит себя от царизма. Но ни те, ни другие не хотят сделать первый шаг, они так глубоко увязли в разногласиях, что им не выбраться из них в одиночку. Кроме того, как мало среди этих людей, и особенно среди оппозиции, тех, кто искренне хочет от платонических призывов к союзникам перейти к практике активного взаимодействия, которое тут же заставит их призвать к оружию те народные массы, на которые они якобы опираются и в глазах которых они рискуют потерять всякий престиж, как только разорвут мирный договор и захотят заставить Россию возобновить войну.

Этот опасный шаг они не сделают в одиночку.

По всем перечисленным причинам союзники должны встать между ними, взять их руки, свести их и соединить.

К сожалению, большинство союзников, – я говорю о тех, кто занимается здесь политической дипломатией, – вместо того, чтобы наблюдать за российскими партиями со стороны, кинулись в драку. Они впутались во все ссоры и неосмотрительно подлили масла в огонь той розни, которую должны были всеми силами стараться погасить. По отношению к своим противникам, я говорю о политических противниках их политических друзей, они непримиримы и слепы в своем предубеждении. Они с наслаждением купаются в болоте. Пораженные неизлечимой близорукостью, они судят обо всем не с высоты Сириуса, не с международной и даже не с национальной точки зрения, но с позиций «Кафе дю Коммерс».

Мне ответят: «А вы?»

Все шесть месяцев, хотя я был теснее всего связан с жизнью Советов и правительства, я не прекращал встречаться с представителями других партий, поддерживать добрые отношения со всеми, за исключением правых, которые меня не любят и открыто об этом говорят, и никогда и никому не выносил дискриминационных приговоров.

Все знают, что я неизменно искал и продолжаю искать формулу примирения. И чтобы добиться этого союза именно у большевистской партии, у «моей партии», как мило нашептывают некоторые добрые товарищи, у партии, которая, будучи у власти, менее всех остальных мечтает уступить свои позиции, я просил о самых значительных уступках.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю