Текст книги "Ибо не ведают, что творят"

Автор книги: Юрий Аракчеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц)

Что поделаешь, се-ля-ви. В такой стране живем, граждане, в таком мире, в такое время…

И все же при всем при том свою личную судьбу я и тогда (и теперь тоже – тем более!) вовсе не считал особенно трагичной, уникальной и неудачливой. Ну, никто не помогает, ну, вот не печатают ни черта – повесть только что зарубили. Ну и что? У многих моих соотечественников и того хуже… А то, что не печатают – так ведь не одного же меня! Напечатают еще, придет время… Кстати, я сам никогда не считал «Переполох» особенно хорошей вещью. Вот роман и рассказы – другое дело.

Один из рассказов назывался так: «Непонятное». В нем было всего что-то около пяти страниц на машинке, но по истинной значимости я считал его ничуть не менее важным, чем повесть «Переполох». А может быть и более важным. Был он о том, как молодой человек, студент Университета, отличник, мучимый смутными чувствами, связанными, в общем-то, с его никак не могущим состояться первым в жизни «сексуальным контактом» (что как-то непонятно портит ему существование), знакомится однажды на улице с девушкой, приводит к себе в комнату общежития (он «иногородний»), она у него остается на ночь (после неумелых, неуклюжих уговоров), и сначала ничего не получается у них (она «не готова», а он – тем более…), они засыпают, наконец, а ночью вдруг – то ли во сне, то ли наяву, непонятно – все происходит… Происходит нежно, естественно (как в реальной, сознательной жизни произойти, увы, не могло из-за дикой нашей дури, закомплексованности, трусости, задвинутости, животной ослепляющей похоти), происходит так, как должно происходить на самом деле всегда – с нежностью, любовью, уважением и без страха… Но они вновь засыпают оба после финала (по-настоящему, собственно, и не просыпались), а утром, не разбудив его, она уходит (ей на работу рано). Он же пробуждается в состоянии неизъяснимого счастья. И видит на столе записку с оставленным ею номером телефона. И постепенно осознает, что – да! да! да!! – на самом деле БЫЛО! И просто обалдевает от вскипающей радости жизни, от самого существования в этом солнечном мире, от ощущения потрясающего открытия…

Непонятное, действительно непонятное, и – чудесное!

Вот этот небольшой рассказ я как раз и считал своим НАСТОЯЩИМ достижением – наряду, конечно, с романом, «Зимней сказкой», «Листьями», «Запахом берез», «Путешествием». В конце концов, я назвал его по-другому: «Яркие пятна солнца». Ведь истинные ценности жизни в этом – в простых и естественных человеческих радостях! Которые, как солнечные блики, расцвечивают нашу далеко не всегда яркую жизнь. А вот в «Переполохе», «Подкидыше», вообще в любых «производственных», «криминальных» – «социальных»! – сочинениях речь идет, как правило, не о счастливой человеческой жизни, а о том, что ей мешает, или о том, чего хотят от писателей, художников, вообще от всех людей разнообразные «властьимущие». То есть в них все же – не полная правда о жизни. На самом деле люди живут не этим! Я думаю даже, что те, кто мечтает о власти и о деньгах, мечтают на самом деле не о них! Они мечтают о своей значимости, благополучии, о том, чтобы их уважали, и чтобы они сами себя уважали. А главное – чтобы их любили! Для чего и нужны, думают они, власть и деньги. Глупцы! Ведь это – самообман.

И все ясней и ясней понимал я, в частности, великую роль именно того, что большинство окружающих упорно не хотело считать важным и ценным. То есть эротических, половых взаимоотношений между людьми, наполненных радостью, взаимным уважением, красотой. Непонимание важности нормального отношения к «этому» запутывает, заставляет заниматься сплошь да рядом вовсе не тем, к чему лежит душа, и – обманывает, закрепощает, уводит от жизни. Начав лгать здесь, люди лгут и во всем остальном…

Правда, аргументировать четко и уверенно все это я пока еще не мог. Слишком противоречили мои убеждения тому, что меня окружало. Неужели чуть ли не все вокруг сбрендили, а я и немногие те, кто думает и чувствует так же, правы? Это было бы слишком…

Но по крайней мере, я старался не врать. То есть верил прежде всего не тому, что мне со всех сторон пытались внушить, а – самому себе, собственной своей природе, своему чувству, совести. Жизни! И – кантовскому «нравственному закону» во мне. Думаю, это и помогало не просто выживать в тех условиях, а – жить. И жить, в общем-то, сравнительно полной жизнью. Я ведь не только обожал природу, путешествия, фотографию, девушек… Но и – действовал! И даже имел наглость «осваивать» Науку Любви во всех ее аспектах, в том числе – обязательно! – и сексуальном. Я – учился! «Этому» тоже. И хотя секса, как известно, у нас, в Советском Союзе «не было», у меня он был. И порой очень и очень «качественный».

К тому времени мой «послужной список» худо-бедно достиг двадцати… Да, я даже вел свой «послужной список»! Но вовсе не потому, что собирался хвастаться им, а – из уважения к тем, кто в этот список входил. Близость с каждой из них была для меня подарком, потому что каждую я уважал и в какой-то мере любил. Каждый раз это был праздник, заслуживающий «зарисовки», рассказа, а то и романа. Я ничего не обещал, никого не обманывал, был благодарен и восхищен. Они чувствовали это, и все происходило с радостью обоюдной. Позднее я многое описал в романе «Поиски Афродиты»…

Итак, стоял Черный август. Впрочем, август не виноват в нашей дури – в том, что потом мы обозвали его Черным. Дни у природы оказались, наоборот, на редкость теплые, ясные, вовсе не черные.

Хотя настроение у меня было паршивое. Причем несмотря на то, что совсем недавно я вернулся из великолепного очередного велосипедного путешествия по стране… С давним приятелем, другом детства Славой мы пересекли на своих дорожных велосипедах за два месяца пол-России (от Владивостока до Новосибирска), видели много природных красот (хотя и кое-что из человеческих гадостей тоже), встречались со многими хорошими людьми (по отдельности люди действительно в большинстве все хорошие…), и это, конечно, помогло перенести окончательную неудачу с «Переполохом».

Я ходил по солнечной Москве, и казалось мне, что она – настоящий Некрополь, город мертвых. Оккупацию Чехословакии я переживал как беду личную. Ведь это знак: надежда на весну в жизни страны не оправдалась, надвигается, судя по всему, резкое похолодание… Но люди на улицах в большинстве выглядели, как ни в чем не бывало, ощущение было такое, что им все до лампочки – особенно острым это ощущение было именно после нашего путешествия, когда мы с приятелем пребывали в спортивной форме и жили на полную катушку. Большое Путешествие это было у меня уже Третье (Второе – в прошлом году по Карпатам и Закарпатью, в одиночестве), и в третий раз я убеждался в том, какой прекрасной и полной могла бы быть жизнь и какая она на самом деле у большинства другая…

Спустился в метро. Привычно засек взглядом очаровательную стройную девушку на платформе… Что бы мы делали без красот природы, женщин? Как переживали бы творящиеся безобразия и тоску?… Девушка была в темных очках, но все же отреагировала на мой взгляд, это было видно. Мы вошли в одни и те же двери вагона. Сердце мое вдруг словно сорвалось с привязи и затрепыхалось, а девушка взяла да и сняла свои очки – глаза у нее оказались большие, красивые, ошеломляющие.

Преодолев привычное, все никак не проходящее с возрастом смущение, я вышел с ней вместе, пошел следом, и уже выходя из вестибюля на улицу, совершив немалое волевое усилие, заговорил. Сумел познакомиться!

И как-то сразу началось совершенно волшебное ослепление – точнее, наоборот, прозрение, – нас потянуло друг к другу неудержимо! Хотя проблема была в том, что она слишком молода, видимо, вдвое моложе меня, да еще и несовершеннолетняя – лет 16…

Но ведь пока и речи не было о чем-то «этаком»! И у нас каким-то волшебным образом тотчас же все получалось просто чудесно в эти первые же часы знакомства! Катались на лодке, гуляли, зашли ко мне…

Оказалось, она из другого города, приехала в Москву поступать в институт, не прошла по конкурсу, а была здесь не одна, с родственниками. И ей нужно было вечером ехать к ним. Но на следующий день мы вновь встретились. На третий – опять… А потом она уехала совсем…

Ничего «этакого» у нас не было, даже не целовались ни разу, однако все казалось каким-то чудом – и в такой непростой момент моей жизни! Она была словно посланница, вестница Афродиты, Богини Красоты и Любви – чтобы не переживал очень-то из-за «Переполоха» и Чехословакии. И – чтобы не забывал о том, ЧТО на самом деле есть суть жизни, ее истина, ее Золотой Фонд…

Потом я написал об этой встрече большой рассказ, который так и назвал: «Вестница». Но тогда его тоже никто не хотел печатать.

«…В полупустом громыхающем вагоне трамвая, продуваемом теплым ветром, Максим и девушка сели у окна. С отсутствующим выражением лица, словно по рассеянности, она вдруг склонила голову ему на плечо. Вздрогнув, он едва не отодвинулся. Ведь они познакомились всего минут сорок назад. С победным грохотом и звоном трамвай выскочил на окраину. В окнах замелькали маленькие симпатичные домики, садики, сосны, освещенные солнцем. Запахло горячей хвоей.

…Сев в лодку, он и она почти все время молчали. Только поначалу он пытался говорить что-то, шутить, но она была рассеянна, и он вскоре умолк. Но это было удивительное молчание. Можно даже сказать, что молчанием это как раз и не было. И показалось ему, что плывут они в голубоватом светящемся мареве очень давно и что они всегда знали друг друга. И было в молчании их что-то первозданное, истинное, хотя и по какой-то непонятной причине забытое.

Но самое удивительное было то, что чувство, которое он испытывал к ней, распространилось как будто бы и на все окружающее. Небо с сияющими облаками, плывущими, как сказочные фрегаты, мелькание белогрудых ласточек, веселая пляска воды, лодка, запах лодки – запах горячего дерева и краски – и запах реки, сама девушка, сидящая на корме и осиянная солнцем, солнечные блики на ее коленях, стройных ногах, туфельках, ореол волос, блеск глаз, тяжелые округлые рукоятки весел в ладонях, скрип уключин, плеск волн, писк ласточек, далекие, какие-то разнообразные звуки, радость мышц, дорвавшихся до работы, ветерок, играющий волосами – все это и еще очень многое, что невозможно и перечислить, составляло единую картину, в которой ничего нельзя было убавить. А она – она была средоточием, центром окружающей необычайной действительности…

Когда отплыли уже на порядочное расстояние от пристани и стало видно, что на берегу растет сравнительно высокая, не до конца вытоптанная трава, Максим захотел пристать. Она согласилась. Лодка ткнулась в берег. Грациозно балансируя, стройная спутница прошла мимо, задев его плечо шершавым, горячим от солнца платьем. Берег был действительно мало истоптан. А совсем рядом, метрах в двадцати от воды, стоял шалаш.

Собирая цветы, они медленно приблизились к шалашу.

– Иди сюда, смотри, как здесь здорово, – глухим голосом сказал он.

Изящно согнувшись, она влезла тоже. В шалаше было просторно, сквозь ветки у самой земли видно было цветы и траву. Было жарко, душно. К одурманивающему запаху сена и увядших листьев прибавился аромат ее духов.

– Поедем, – сказала она вдруг и забеспокоилась: – Ты ведь знаешь, что мне к семи…

Странные чувства обуревали Максима, когда он вновь взялся за весла. Ощущение предстоящей утраты, печаль, досада. Девушка, не глядя на него, опять опустила свои длинные пальцы в воду. Он развернул лодку, поплыли. Теперь обратно. Солнце пекло ему спину, девушка была освещена вся, целиком. Золотистая кожа ее ослепляла. Она сидела на корме так покорно, и тело ее мягко покачивалось в такт резким движениям весел. Она была почти такая же, как раньше, может быть, чуть печальнее.

Недалеко от пристани река повернула, и свет солнца стал теперь боковым. Максим с новым чувством смотрел на ее серые туфельки, сжатые колени, зеленое платье, милое, задорное, немного грустное теперь лицо, волосы. Руки отказывались грести.

– Могли бы поехать ко мне в гости, правда ведь? – сказал он вдруг. – Как-то не пришло в голову…

– Ну, что ты, – спокойно ответила она. – Я бы все равно не пошла. А мне на лодке понравилось. Тебе не понравилось разве?

С раздражающим стуком лодка ударилась о мостки. Ощущая свое лицо как маску, он расплатился с лодочником, взял ее под руку и, выглядя задним числом этаким лихим донжуаном, небрежно болтая о чем-то, повел к остановке…

…Он смотрел в окно – на улицу освященную, осиянную ее недавним присутствием, – улица еще не забыла ее, еще свежи следы, еще цела вогнутость на асфальте от маленьких каблучков, еще где-то близко – не унесены еще ветром – молекулы, которые она выдыхала, еще и окна и стены домов помнят поспешное ее движение…

Он сел на подоконник, понимая, что теперь нечего ждать. Все уже есть. Он дышал глубоко, словно и сам воздух вокруг него изменился, и, не подгоняя себя, не сокрушаясь и не страдая, думал. Думал о ней.

Зазвонил телефон. Он вздрогнул, напрягся, мгновенно взвилось, закружилось все снова, задергалось, затрепыхалось сердце, словно на привязи… Да, это была она. Волнуясь, срывающимся голосом на том конце провода – где?… где?… – она просила прощения за то, что ушла, сказала, что позвонит перед отъездом еще, обязательно.

– Я люблю тебя, – повторила она на прощанье.

Успокоенный и тихий, он вернулся в комнату, не понимая, чего сейчас больше – благодарности или грусти.

…Поначалу была и растерянность, и тоска, горечь, и мысли о безнадежности… Но – поначалу только.

В этот раз она действительно уехала.

Она уехала, эта стройная девушка из толпы, эта вестница чего-то. Чего?…»

(Из рассказа «Вестница», 1971 г.

журнал «Юность», 1982 г. )

Жизнь – продолжается…

Я давно уже разработал «систему очков» по трем направлениям своей жизни. На первом месте, разумеется, основная работа, писательская: одно очко за вновь сочиненные 10 страниц машинописного текста или за редакторскую работу над 20-30 страницами прежними. Средняя норма за месяц – 5 очков, иногда больше (особенно в начале года и весной), иногда меньше – летом, например, в период фотографирования в детских садах перед «родительскими днями», или когда выезжал «на природу». Вторым важным направлением я считал спорт – чтобы непременно поддерживать себя в форме. Тут была разработана целая система упражнений – с элементами йоги, гантелями, отжимами и растяжками, – а также лыжи зимой, велосипед летом, бег. Система очков тут особенно помогала: посмотришь на календарь с отметками и тотчас видишь, почему настроение вялое – очков мало, спорт запустил…

На третьем (но далеко не последнем) месте я считал то, что называется «сексом». Однажды поняв, а потом, с каждым годом убеждаясь все больше, я даже подстегивал себя в этом: писателю очень легко уйти в иллюзию «нормальной» жизни, сублимируясь в творчестве, сексуальных фантазиях, которые – если они не реализуются хотя бы иногда в действительности – уводят далеко-далеко от полноценного существования и нередко ведут к импотенции, причем не только телесной, но и духовной. Наш «социум» лжив, агрессивен, аскетичен, бездушен. Стоит хотя бы ненадолго ему поддаться – и ты потерял нить, свою «линию», ты стал игрушкой в чужих страстях, интересах, то есть ты стал рабом, хотя можешь этого и не осознавать. Но ты уже не принадлежишь себе, и вернуться к себе порой почти невозможно.

Если хочешь оставаться самим собой, необходимо постоянно сопротивляться. Необходимо все время напоминать самому себе, что ты – мужчина. Во всех отношениях и в сексуальном – тоже! Это важно не только для мужчин, но и для женщин – ведь уважение к своему, а следовательно и к противоположному полу дает человеку достоинство, устойчивость и свободу. Свободу потому, что ты веришь не кому-нибудь, а СВОЕЙ природе и остаешься самим собой. Это – голос ПРИРОДЫ.

Знакомства с девушками – естественно, с такими, которые действительно нравятся, – фотографирование и, тем более, близкие отношения с ними весьма приветствовались в «моем государстве». А поскольку чуть ли не о каждой из них у меня потом был-таки написан рассказ, а то и повесть (а о Лоре – так целый роман!), то и тут я должен был постоянно держать себя в форме, а иногда и подстегивать к активным, решительным действиям. Человеку развитому все надо уметь – и «это» тоже! Так что безусловно прав «наш дорогой Ильич»: учиться, учиться и учиться!

Итак, будучи совершенно непризнанным «молодым писателем» (один рассказ опубликован всего), я жил вполне нормальной жизнью. Лучше, чем очень, очень многие…

А весной следующего года меня ждало открытие, которое сделало мою жизнь еще более яркой и насыщенной – несмотря на не очень-то удачливую пока что писательскую судьбу…

«Был вечер, и солнце стояло низко. Оно освещало розовые, слегка полинявшие от дождей стены нашего дома, уютный зеленый дворик и широкую асфальтовую полосу, рассекающую пополам заросли деревьев, кустарников и густой сочной травы с одуванчиками. Я шагнул в траву и наклонился, глядя в видоискатель…»

(Из рукописи «Джунгли во дворе», 1973 г.

Книга «Джунгли во дворе», 1981, издательство «Мысль)

Какие «производственные успехи»? Какое «успешное выполнение плана»? Какое «материальное благополучие»? Какая еще «верность марксистско-ленинскому учению» и «борьба за восстановление ленинских норм»? Конечно, производственные успехи, выполнение плана и материальное благополучие – нужны! Но разве сами по себе? Стоит ли жить только лишь ради них?

«…По толстому зеленому стволу полз кто-то большой, красновато-коричневый. Неуклюжий и мощный, он напоминал рыцаря в медных доспехах. Он методично полз вверх, непрестанно шевеля усами, похожими на стальные плети. Со стебля перебрался на пологий бугор листа. Бугор под ним закачался. На краю странное существо остановилось. Далеко внизу во все стороны раскинулись необъятные джунгли, безбрежный зеленый океан. Куда теперь? С минуту рыцарь подумал, оставаясь в неподвижности, лишь усы его шевелились без остановки, вверх, вниз, вправо, влево, наконец лениво разломил свои доспехи на спине, выпростал из-под них тонкие прозрачные крылья и… полетел». (Там же)

В книге, вышедшей много позже, я рассказал о том знаменательном вечере в старом московском дворике возле небольшого двухэтажного дома, где жил в комнате коммунальной квартиры, оставшейся мне в наследство после смерти обоих родителей. В тот вечер я впервые в жизни фотографировал на слайды с удлинительными кольцами с близкого расстояния, крупным планом. Шмель на одуванчике, жук-пожарник, обыкновенная толстая муха, хрупкая златоглазка… Невиданный мир распахнулся передо мной, хотя я и раньше подозревал о его существовании, наблюдал за бабочками, муравьями, жуками, любовался цветами, листьями, стволами деревьев… Но теперь! Теперь я не только смотрел, причем именно с близкого расстояния, благодаря фотоаппарату и удлинительным кольцам. Я фотографировал! На цветную обратимую пленку! Так что слайды потом можно было спроецировать на лист ватмана или на простынь – и видеть бабочку с размахом крыльев чуть ли не в метр, божью коровку величиной с мою пишущую машинку, одуванчик, похожий на гигантскую цветочную корзину, наполненную желтыми шелковистыми лилиями, из которых торчат завитушки пестиков, словно ушки множества ножниц. Это было фантастическое, воистину роскошное зрелище! Совсем рядом – в городском дворе, в парке, на лесной поляне, прямо под нашими ногами – и так много всего!

Вот оно – разнообразие, красота, великое богатство сущего мира! Вот во что верил и – чувствовал я всегда! А мы копошимся в своих мелких, унылых заботах, соплях, в зависти, ненависти, жадности, лицемерии, думая, что это и есть жизнь! Многие только и делают, что едят, спят, гадят, мечутся в погоне за множеством ненужных вещей, бездумно, слепо рожают детей, не умея по-человечески воспитать не только их, «малых сих», но и самих себя, мучаются, трясутся от страха, лгут, пресмыкаются перед «сильными мира сего», не видят, не слышат, того, что вокруг, не учатся ничему, хорохорятся и – умирают, так ничего и не поняв, так и не использовав те великие шансы, которые каждому – каждому! – предоставляет природа. «О, темпоре! О морес!»

И ведь – ко всему прочему – амбиции, гонор, ощущение себя «венцом Вселенной», постоянные попытки опередить других – хоть в чем-то, хоть ложью, хоть подлостью – «не мытьем, так катаньем»! А мир природы вокруг – как райский сад. И возможностей, заложенных в каждого от рожденья, хоть отбавляй. И мы могли бы жить на Земле в счастье и радости, если бы…

Если бы – что?!

Да, извечный вопрос вставал передо мной с новой силой. ПОЧЕМУ? Почему столько глупостей? Почему люди так привычно, бездумно врут? Почему не учатся, не стараются быть лучше, не смотрят правде в лицо, а – «делают вид»? Почему цепляются за то, что вовсе не представляет истинной ценности? Почему ищут не то и не там? И почему ПОДЧИНЯЮТСЯ тем, кому подчиняться нельзя!

Тогда, после того майского вечера во дворе (26-го мая 1969-го года – запомнил это число!), я увлекся увиденным. Словно в детстве, ползал на четвереньках в зарослях трав, ловя в видоискатель фотоаппарата крошечных обитателей зеленых джунглей, становящихся большими! Выезжал на велосипеде в городской лесопарк – там и вовсе на солнечной поляне погружался в Страну Чудес… «Дремучая поляна!…»

Что говорить, какая роскошь ждала меня в пригороде, на лесных диких полянах, опушках! Я, естественно, начал читать книги об удивительном мире насекомых, пауков, растений… Если увлечен чем-то по-настоящему, то подходящие книги можно всегда найти! С каким волнением, восторгом я перечитал уже читанные когда-то «Собирание бабочек» С.Т.Аксакова и – конечно! конечно! – «Жизнь насекомых» Жана-Анри Фабра.

Первое же горячее желание – поделиться! Рассказать другим! В первую очередь близким, родным, а потом всем, всем! Показать, объяснить, передать эту восхитительную возможность – смотреть вокруг внимательно, видеть, ощущать красоту, многообразие, прелесть мира! Вот же она, радость: смотрите! Наслаждайтесь! Открывайте новое вокруг себя, выходите из убогого привычного круга – это же так легко, таких немногих усилий стоит! Удивительное – рядом! Хватит жить мышиными заботами, гнаться за ерундой, мучиться мелочами, ныть! Не случайно же и в православии уныние считается одним из самых тяжких грехов! Мир – прекрасен! Все, что необходимо человеку – рядом! И ехать особенно далеко не надо, все – тут.

Дело, разумеется, не в том, чтобы пристально, как я, наблюдать за насекомыми и ползать на четвереньках в траве. Дело – в принципе! Остановитесь, осмотритесь! Не поддавайтесь глупостям, которые вам постоянно внушают! Слушайте, чувствуйте, думайте сами! «Джунгли» – в вашем дворе, удивительное – рядом! «Бог в сердце твоем» – не случайно сказано!

И я стал приглашать гостей смотреть мои слайды. Сделал экран из льняного полотна, пропитав его бариевой смесью для белизны, рецепт которой вычитал в справочнике, а потом даже принялся составлять из слайдов композиции – «слайдфильмы», – которые сопровождались музыкой. Гостей приходило все больше и больше, знакомые приглашали своих знакомых, они дружно восхищались, глядя на экран, многие говорили: «Где ты все такое наснимал, почему мы этого не видим?»

Ничего у меня по-прежнему не печатали, хотя количество готовых рукописей росло, и я упорно предлагал их в журналы и издательства.

Но я – жил!

Чужой среди своих?

Побывало в «Новом мире» и «Путешествие» – получилась повесть больше 200 страниц машинописных. Я надеялся, что в ней мне удалось передать «музыку жизни», ощущение глубины и прелести бытия, относительность времени, попытку возвращения человека к истинным ценностям и – ощущение исторических, российских корней… Приносил я им и роман «Обязательно завтра».

«Путешествие» Инна Борисова посчитала слишком «легковесным», недостойным такого «социального» писателя, как автор «Подкидыша» и «Переполоха». Она не допустила его даже, по-моему, до заведующего отделом. И я вообще не уверен, что она его прочитала.

«Обязательно завтра», правда, отрецензировал хороший, уважаемый писатель Юрий Домбровский. Рецензия была сочувственная, но, увы, в целом отрицательная. У меня опять было четкое ощущение, что меня не поняли, согласиться с Юрием Осиповичем я не мог при всем к нему уважении.

Но меня не переставало удивлять: почему они – даже в этом «передовом» журнале! – воспринимают любое мое произведение так, словно оно обязательно должно что-то четко утверждать, декларировать, и что «позиция автора» должна быть жесткой, недвусмысленной, «правильной» – то есть такой, какая им привычна и понятна? Почему мне заранее ставят рамки? Почему не вникнуть в мою «позицию»? Может быть, потому, что я пишу от первого лица и тем самым как будто бы безапелляционно утверждаю что-то? Но ведь это вовсе не так! Пожалуйста, не разделяйте мою, авторскую, позицию, не соглашайтесь со мной – имеете право! Но почему вы убеждены, что я на нее не имею права? Почему я должен думать так же, как вы? Почему вы уверены, что не ошибаетесь? А разве, «авторская позиция» у Достоевского, например, полностью соответствует «ленинским нормам»? От того, что не соответствует, он, что же, плохой писатель?

Любая настоящая вещь всегда чему-то привычному не соответствует! Это же аксиома! Мой роман – вещь в себе. Он четко выстроен, он эмоционально, интересно написан (этого никто не отрицал, вот ведь что показательно!). Он дает ОБРАЗ. Пусть даже не героя, пусть «образ автора», этакого «князя Мышкина» советских времен. Почему он не имеет права на существование? «Кто не с нами, тот против нас» – так, что ли? А вы не думаете, что сами можете ошибаться в своих «позициях»? Откуда у вас такая безоговорочная уверенность в своей правоте (и в своем соответствии «ленинским нормам», кстати)?

Ведь я сам вовсе не считаю, что мои мысли и чувства должны быть для всех обязательны (разве Достоевский считал?). Я написал свой роман честно, искренне. О том, что на самом деле БЫЛО. Я поставил вопросы и по-своему попытался ответить на них. Вопросы достойные внимания, животрепещущие, больные. Роман написан с литературной точки зрения хорошо, этого никто не отрицает, он читается «без отрыва». Он заставляет думать! Но почему же вы так категоричны в своей оценке, да еще с точки зрения «морали», которая, как известно, всегда относительна? Почему вы так уверены в своем суде? И уж если на то пошло: в ЧЕМ ЖЕ роман мой не соответствует?

Увы, уже тогда – при всем уважении к человеку, который старше меня и жестоко пострадал в советском концлагере, – я подозревал, что тут что-то не то. Не прав Юрий Осипович! Чего-то не я, а он не понимает! Разумеется, я от его рецензии, от его взгляда не отмахнулся. Разумеется, очень внимательно перечитывал. В чем-то был даже согласен с ним (в оттенках, в мелочах)! Не согласен же категорически в одном: любая «вещь в себе» – если она, конечно, не агрессивная, не призывающая к насилию, не бездарная – имеет право на существование! И он, Юрий Осипович, как раз и пострадал жестоко от того, что те, кто руководил страной, так не считали. Они были слишком категоричны…

(Теперь, в «постсоветское» время, мы и расплачиваемся за ту категоричность, которая торжествовала в умах во времена советские. Теперь у нас: «сколько людей – столько мнений»! И если раньше рамки были слишком узки, то теперь их не стало совсем. Из крайности – в крайность!).

Вновь и вновь я размышлял… Вот в «Новом мире» оценили моего «Подкидыша», мой «Переполох». Достаточно высоко оценили – настолько, что за «Переполох» как будто бы даже воевали с цензурой. Однако и «Путешествие», и роман написал ведь тоже я, автор и «Подкидыша», и «Переполоха»! Почему же им, в журнале, не пришло в голову хотя бы задуматься: ведь это я написал и то, и то! А они даже и не задумывались, не попытались со мной поговорить, они в своих выводах не сомневались! Инна Борисова вернула мне «Путешествие» совершенно безоговорочно, она, похоже, ни на миг не усомнилась в своем приговоре! То же и с «Обязательно завтра». Обе рукописи даже и не подумали допустить до Твардовского, хотя Александр Трифонович так высоко обо мне отзывался, даже в глаза. Что же давало нашим редакторам такую безоговорочную уверенность в своей правоте? Неужели Инне Борисовой не пришло в голову, что вот эта тематическая широта признанного ими «автора» пошла бы на пользу не только мне, но и журналу?

Делать однако же было нечего. Носить куда-то еще «Обязательно завтра», «Путешествие», «Непонятное», «Листья» и прочее, прочее, да и «Переполох», честно говоря, надоело.

Самое печальное и удручающее: все больше я убеждался, что не только кондовые советские журналы, но и «диссидентские» ведут себя как-то странно. Складывалось впечатление, что и те, и другие увлеклись не столько литературой, сколько ненавистью, неприятием и борьбой друг с другом… Неужели и на самом деле для них «бабочки-цветочки-девушки» – несерьезная, детская чепуха, не более того? Любви к женскому для них – то есть эротики, то есть красоты, уважения к нашей, человеческой, природе – не существует вообще, так что ли? «Секс» как совокупление – эту «свободу» многие из них как раз приветствовали, особенно если исподтишка, тайно, при погашенном свете, чтобы никто не знал и – «для здоровья». Но, похоже, они действительно не признавали (не чувствовали?) того, что понимаю под «этим» я.

Вполне приемлемо и иметь тайком молодых и красивых любовниц. Но вот писать обо всем этом либо «не принято», либо просто ни в коем случае нельзя. «Социальность», протест, неприятие «всего советского», или, наоборот, «всего капиталистического» – это да, за это некоторые из них готовы были идти даже в тюрьму. Но… Только не «либидо», только не внимание к «половым вопросам», только не «сомнительная» «аморальная» красота! И в самом передовом, самом «вольномыслящем» нашем журнале – то же самое…

Да, я мучительно размышлял о том, что происходит в редакции «Нового мира». Как-то все яснее и яснее становилось, что они, редакторы казалось бы лучшего журнала страны, в сущности точно так же, как и редакторы в других журналах, не видят и не слышат того, чего не хотят видеть и слышать. Неужели в моих «Подкидыше» и «Переполохе» они увидели не столько мое, сколько своё – не столько то, что я написал, сколько то, что им было почему-то нужно? Что вошло в спектр их восприятия – в тот спектр, где главное было – борьба. Ведь и в «Обязательно завтра», и в «Путешествии», точно так же, как в «Подкидыше» и «Переполохе», я писал прежде всего о главном – о человечности, сочувствии, уважении, понимании гармонии мира. Неужели они не ощутили?