Текст книги "Дороже всякого золота
(Кулибин)"

Автор книги: Юрий Малевинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

– Архимед мне нужен. Я пошлю его в Дубравку. Там у меня есть умелые мужики. Построим фабрику, производящую часы. Если твой Архимед изготовит павлина, распускающего хвост, – озолочу.

– Это Кулибину раз плюнуть, – зачастил Нарышкин. – В пять минут моего Корнелия заставил в карты играть. Велел я позвать театрального механишку Бригонция. – «Так можно или нет починить Корнелия?» – «Голову, говорит, отсеките, только тот починит, кто делал его». А Корнелий как начал карты метать да деньги считать – итальяшка был, да нет, даже шляпу забыл.

Главный, конюшенный при дворе, Лев Александрович, славился небылицами, однако Потемкин не только от него слышал о Кулибине. И вот князь подкатил к Волкову дому. По-молодецки взбежал на модель моста.

– Славная работа. Такие мосты мы перекинем через Неву.

– Смею заметить, – поклонился Кулибин, – этот мост отвергнут мною. Есть новый проект, более совершенный.

– Человечество идет вперед! – воскликнул Потемкин. – Академики одобрили?

– Господин Эйлер, ваша светлость.

– Тогда рассчитывай на меня: поддержу…

Полтора года строилась новая модель. Ученые качали головами.

– Этак из-за моста Исаакия не видно будет!

Денег не хватало, более пятисот рублей Иван Петрович вложил своих. Плотники в четыре топора гнали щепу. Иван Петрович осунулся от недосыпания и забот, даже с Шерстневским перестал шутить. Было не до шуток: вдруг модель не выдержит испытания под нагрузкой, что тогда?.. Не все к тебе лицом, когда и удача, а при неудаче?

Перед испытанием арочного моста Иван Петрович не мог заснуть. У него было такое состояние, будто его утром выведут на Лобное место.

В назначенное время около модели собрались ученые: Леонард Эйлер с сыном Иоганном-Альбрехтом, Семен Котельников, Крафт, Степан Румовский, Лексель и другие. Леонард Эйлер, пожимая руку Кулибину, сказал:

– Я понимаю вас, сударь, но мужайтесь. Нам еще предстоит много битв. Помните, каждое изобретение уносит часть жизни изобретателя, но оно же дает крылья. А крылья нам нужны.

– Благодарю вас, учитель, – ответил Кулибин.

Испытания начались. Заранее приготовленный груз в 3300 пудов стали переносить на модель. Работа эта напомнила Кулибину разгрузку судна на Волге. Только теперь была зима, и по двору гуляла поземка. Ученые кутались в меховые шубы, ждали, чем кончится эта затея. Камни, мешки с песком, медные чушки, предназначенные для литейных работ, – все клали рабочие на модель моста.

– Изобретателю полагается встать под мостом, – пошутил кто-то, но шутку не приняли.

Рабочие положили на модель последний мешок. Вес груза в девять раз превышал вес модели. Будущий мост словно сказочный русский богатырь.

Ученые начали перешептываться. Да, такого не было в их практике. Кулибин будто не замечал никого.

– А ну, ребятушки, еще поднесем! – просил он своих учеников. На всякий случай в углу двора было приготовлено более пятисот пудов кирпича.

– Живей, живей!

Шапка сбилась на затылок, шуба расстегнулась – нет больше холода, пет сомнения.

– Петрович, хватит, как бы не рухнул, – шепнул Иван Шерстневский.

– Ничего, выдержит, – Кулибин обнял своего ученика.

570 пудов подняли еще на мост. Что еще?!

– Ну-ка, ребятушки, давайте сами на мост.

Рабочие повалились – куча мала – на мешки.

– Теперь, милостивые господа, прошу вас, – обратился Иван Петрович к академикам.

Те переглянулись. Только Эйлер-старший смело шагнул на мост.

– Дайте вашу руку, сударь, – сказал он Кулибину, – я хочу подняться на вашу модель и оттуда возвестить о большой победе. Я преклоняюсь перед вашим упорством.

За великим ученым поднялась вся комиссия. На вершине модели Эйлер обнял и расцеловал Кулибина.

– В моей жизни сегодня праздник, – сказал ученый.

Двадцать дней простояла модель под нагрузкой и ничуть не сдала. Когда Екатерине рассказали про столь прочную модель, она улыбнулась:

– Не зря я привезла этого бородача из Нижнего Новгорода…

По ее приказу была изготовлена специальная медаль на андреевской ленте. Одну сторону медали украшал портрет великодержавной императрицы, другую – изображение двух богинь, символизирующих науку и искусство. Обе богини держали лавровый венок над именем изобретателя. На одной стороне медали было написано: «Достойному», на другой – «Академии наук механику Кулибину».

Эта медаль давала право входа во дворец.

– Ну, Петрович, теперь брей бороду и заказывай заморский наряд, – шутил Шерстневский.

– Погодим пока…

– А что, Петрович, прежде по вызову ты ходил во дворец, а теперь каждый день можешь. Только сначала мост через Неву перебрось. Дворец-то на той стороне.

Газета «Санкт-Петербургские ведомости» от 10 февраля 1777 года писала об испытании макета моста: «Сей отменный художник, коего природа произвела с сильным воображением, соединенным с справедливостью ума и весьма последовательным рассуждением, был изобретатель и испытатель модели деревянного моста, каков может быть построен на 140 саженях, то есть на широте Невы-реки, в том месте, где обыкновенно через оную мост наводится. Сия модель сделана на 14 саженях, следовательно содержащая в себе десятую часть предъизобретаемого моста, была свидетельствуема Санкт-Петербургской Академией наук 27 декабря 1776 года и, к неожиданному удовольствию Академии, найдена совершенно и доказательно верною для произведения оной в настоящем размере. Сложение и крепость ее частей столь надежны, что мост, построенный по ней на 140 саженях, может поднять без малейшего изменения более 50 000 пуд., что далеко превосходит предполагаемую всякую тягость, какая может на мосту случиться. Впрочем, нельзя было определить, какою тягостью мост сей поколебаться может; следственно, справедливое о нем удивление еще бы могло умножиться, когда бы исследовано было все пространство его силы…»

Заметка заканчивалась так: «Удивительная сия модель делает теперь зрелище всего города, по великому множеству любопытных, попеременно оную осматривающих. Искусный ее изобретатель, отменный своим остроумием, не менее и в том достохвален, что все его умозрения обращены к пользе общества».

Слухи об удачном испытании модели моста вышли за границы Российской империи. Видный ученый Даниил Бернулли писал в Петербург своему другу Фусу: «…То, что Вы сообщаете мне о Вашем врожденном механике г. Кулибине по поводу деревянного моста через Большую Неву, имеющую ширину в 1057 английских футов, внушает мне высокое мнение об этом талантливом строителе и искусном плотнике, воспитанном между простыми крестьянами и обязанном своими высшими познаниями только своего рода наитию…»

В последующей переписке Бернулли рекомендовал: «…Не могли бы Вы поручить г. Кулибину подтвердить теорию Эйлера подобными опытами, без чего его теория останется верной лишь гипотетически»?

Лунными ночами подходил Иван Петрович к окну и смотрел на свое детище. Воображение увеличивало макет в десять раз. По нему катили экипажи, шли люди, а под аркой скользили суда. Вспоминались дружеские советы Эйлера. Великий ученый говорил, что при изготовлении моделей мостов многие полагают: мост будет достаточно прочным тогда, когда модель сможет выдержать тяжесть, которую должен выдержать мост. Эйлер рассуждал верно: мост не может быть протянут на сколь угодно большое расстояние, например, на одну или несколько миль, не подвергаясь искривлению от собственного веса.

Два макета одноарочного моста через Неву повелела испытать Екатерина: Кулибина и де Рибаса. Иосиф де Рибас, конструктор, майор Сухопутного шляхетского корпуса, не смог получить нужной прочности модели, и его конструкции не выдержали большой нагрузки. Макет моста Кулибина не только выдержал, но и спустя много дней не дал осадки. Де Рибас строил из дуба, Иван Петрович из ели. Еще при постройке судов на Волге заметил он удивительные свойства этого дерева.

…Дочь Ивана Петровича, Маша, сидела в уголке двора и пускала зеркальцем «зайчики». Ей нравилось направлять «зайчика» в полуподвальное оконце, куда никогда не попадали солнечные лучи. Маша знала, что там, в сырой маленькой комнатке, живет большая семья дворника Василия.

Иван Петрович вышел из мастерских глотнуть воздуха, увидел дочурку. Подошел к ней, потрепал по белокурой головке:

– Чем занимается у нас Марья Ивановна?

– Переношу солнце, – серьезно ответила девочка.

– Вон оно что!

– Солнце никогда не заглядывает в комнату Василия.

– Да, Маша, всем солнца пока не хватает.

– А давай поставим большое зеркало, чтобы у Василия всегда было светло и тепло.

– Добрая ты, Маша…

Об этом эпизоде и вспомнил Иван Петрович, когда его привезли в Царское Село и сказали, что нужно осветить темный коридор, в котором слуги часто натыкаются друг на друга и бьют посуду. Тут-то и родилась у Кулибина мысль: установить в коридоре зеркала и передавать через них свет. Очень много зеркал – они будут освещать весь этот лабиринт и днем и ночью. В темное время суток перед первым зеркалом можно установить свечу, и ее свет будет передаваться от зеркала к зеркалу.

Нужные зеркала были изготовлены на стекольном заводе, и темный коридор был освещен. Тогда, у Ивана Петровича родилась другая мысль: сделать отражательный фонарь с зеркалами. Такой фонарь мог бы освещать улицы, дома. Он был бы хорош на каретах и маяках.

Вечером, при свечах, с Иваном Шерстневским собирали первый фонарь. Зеркала расположили внутри восьмигранного барабана. В центре барабана укрепили подставку для свечи. Прообраз первого прожектора был уже готов, когда в мастерскую зашел Кесарев:

– Чем это вы тут занимаетесь, полуночники?

– Вон, Петрович решил старуху Бородулину попугать. Нечистая сила, говорит, сегодня по небу полетит.

– Охота тебе зубоскалисть! Прилаживай лучше лицевое стекло к фонарю. А ты, Петр Дмитриевич, садись и гляди. Как завершим, огненный сноп в небо пустим.

– Ну, мудрецы. Этак вы весь город переполошите.

– Город спит, – отозвался Шерстневский, – вот разве старуха Бородулина чуда ждет.

Было уже за полночь, когда над Петербургом поднялся столб света.

– Петрович, а ведь далеко берет, на версту, поди, – шептал восхищенно Шерстневский.

– Так сразу и на версту…

– Поди, учитель, измерь.

– Другой фонарь для рассеивания света будет.

Как всегда, мысли Ивана Петровича работали дальше: испытывая одно, он творил другое.

Фонари Кулибина были встречены в академии одобрением. Их решили изготовлять большими партиями на продажу. Через фонари состоялось знакомство Кулибина с Державиным. В оде «Афинейскому витязю», посвященной графу Алексею Григорьевичу Орлову, поэт говорит:

 
Когда кулибинский фонарь,
Что светел издали, близ – темен,
Был не во всех местах потребен,
Горел кристалл, горел от зарь…
 

Использовал поэт образ отражательного фонаря и в басне «Фонари».

При встрече с Кулибиным Державин кланялся:

– Ваш талант, господин Кулибин, светит ярко, как фонари ваши.

16

Однажды Иван Петрович получил короткую записку от Потемкина: «Господин Кулибин, прошу приехать незамедлительно». Тон официальный. «Неужели получено разрешение на строительство моста через Неву?»

По дороге торопил кучера:

– Скорее гони! Твои лошади будто катафалк везут.

– Шибче нельзя, не ровен час, собьем кого. И так лихо.

Подкатили ко двору Потемкина. Иван Петрович взбежал по ступеням. В дверях стоял швейцар в шитой золотом ливрее. Усы – два крыла.

– Кого тебе?

– Мне нужно видеть их светлость князя Григория Александровича.

– Никого не велено пускать.

– Как же не велено? Приглашение имею: я механик Кулибин.

– А хоть бы и французский посланник. Сказано – не велено!

В полутемной швейцарской Иван Петрович нащупал стул, сел. Но разве мог он сидеть, когда, возможно, решалась судьба его проекта! Пять шагов вперед, пять назад. Как узник в камере. Вдруг слышит, гогочут за дверью. Прислушался.

– Ну а дальше что?

Другой голос отвечает:

– Подзывает, стало быть, Алексашка Суворов ихнего султана и говорит: «Давай, собачий сын, на кулаки драться». Султан-то ихний на манер битюга, сытый да гладкий, а Алексашка как есть воробей. Прыг, прыг – в чем только душа держится. Ну, султан видит дело такое и говорит: «А как я тебя побью, что тогда будет?» – «А то и будет, – отвечает наш Алексашка, – что владеть тебе всем морем и землями, что вокруг него». – «А как ты меня побьешь?» – спрашивает султан. «Тогда, – ответствует Суворов, – запряжем мы тебя в таратайку, посадим в нее русского солдата, и повезешь ты его по самой что ни на есть главной улице твоего антихристового государства». Султану нет охоты мужика на себе возить, но видит – противник-то уж больно махонький да щупленький. «Эх, – думает, – была не была – одним махом вся земля моя будет». Разошлись на семь шагов и сходиться начали. Султан турецкий в кулаки поплевывает… А кулаки у него побольше кузнечной кувалды, быка одним махом убьет. А Алексашка, будто петушок, подпрыгивает, ручки потирает. Занес султан кулачину, да – ах! А Суворов-то верть в сторону. Султан вторым кулаком хотел было достать, а Алексашка опять юркнул. Осерчал султан и давай кулаками крутить, как есть ветряк. Алексашка промеж этих кулаков вертится, и достать его султан никак не может. Махал, махал руками султан, аж пена на губах выступила. А Алексашка язык ему кажет. «А ну, дядя, вдарь еще, видит бог, ты драться умеешь». Ну, тот и рад стараться. Дело-то тем кончилось, что рухнул на землю султан, за сердце схватился. «Давай, – говорит, – лешак окаянный, твоего солдата – сто верст провезу, только бы тебя мои глаза не видели». Тут подозвал Суворов самого неприметного солдатика. «Вот, – говорит, – сын отечества, славно ты за родину дрался – тебе, видит бог, награда за то. Запрягай по всем правилам жеребца этого и кати на нем победителем».

– Ну и что? – спросил голос за дверью.

– А ничего. Подвесили бубенцы, и побег султан, пока в грязь рылом басурманским не упал. Сегодня, сказывают, Суворов на балу у нас будет.

– Сегодня весь Петербург приглашен… Светлейший князь бал задает.

Голоса стихли. Кулибин повесил голову. Опять бал, опять огни, опять фейерверки. Разница только в том, что сегодня он увидит Суворова, великого полководца и чудака, о котором в народе ходит столько легенд.

И действительно, Потемкин приказал срочно убрать залу разноцветными огнями.

– Ваша светлость, времени маловато, – начал было Кулибин.

– Для тебя, любезный, нет ничего невозможного…

Вечером ко двору со всех концов Петербурга съезжались гости. Знаменитые вельможи, генералы, дипломаты. Дворец заполнился изысканным французским говором. Кулибин жался поближе к двери. Среди этого лоска, шарканья, придворных улыбок ему было тошно. Сейчас бы вырваться на родную Волгу, взбежать на высокий берег и вздохнуть полной грудью.

Вот все собрались. Ждали выхода светлейшего. Наступила неловкая пауза. И вдруг навстречу Кулибину торопливыми, но четкими шагами из толпы гостей вышел военный. Маленькая голова гордо сидит на узких плечах.

– Вашей милости! – воскликнул военный, поклонившись.

«Неужели это мне?» – оробел Кулибин.

В зале все смотрели с удивлением: «Что за комедия?»

Странный военный приблизился еще на несколько шагов к Кулибину и вновь склонил голову:

– Вашей чести!

И уж совсем близко поклонился в пояс:

– Вашей премудрости! Мое почтение!

Иван Петрович окаменел… «Уж не Суворов ли это? По орденам, по облику…»

– Рад познакомиться с вами лично, – сказал военный, стремительно вскинув голову. – Как ваше здоровье?

– Благодарствую, – ответил Кулибин.

– Счастлив слышать, – и повернувшись: – Помилуй бог, сколько ума! Он нам изобретет ковер-самолет!

…Каждый год, когда заканчивалась навигация на Неве, собиралось в Петербурге великое множество больших и малых судов. Приходили они в устье Невы по Вышневолоцкому каналу из Рыбинска, Твери, Костромы. Обратно их увести не было возможности. Барки и полубарки продавались горожанам. Суда выкатывали на берег и разделывали на дрова. И так из года в год. Иван Петрович не мог смотреть, как совсем новые суда шли под топор.

– Послушайте, – спросил он молодого купца, – неужели нельзя увезти барки обратно?

– Отчего нельзя? – отвечал купец, усмехаясь. – Все можно. Только теперь, если барку за пороги и поднял, казна пятьдесят рубликов платит, а я и за пятьсот не повезу.

– Отчего же?

– Убытки не покроют. Против воды на Неве не пойдешь. А на порогах бурлаков нанимать надо.

Верно, государство платило 50 рублей за каждую возвращенную из Петербурга барку и 30 за полубарку. Но желающих вести суда против течения не было.

– Сами-то откуда? – спросил Иван Петрович купца.

– Кострому на Волге знаете?

– Как не знать? Сам с Нижнего Новгорода.

– Земляки, стало быть. Миловановых слышали?

– Не доводилось. А вот если тягу какую найдем для поднятия судов встречь воде, возьметесь провожать их?

– Если не в убыток, отчего же! Только какую тягу-то? Лошадками, к примеру, не пойдет. Пытались, было дело.

– Нет, не лошадками. Где вас сыскать на следующий год?

– Вестимо, на бирже. Милованова кто не знает. Степаном Гордеевичем прозываюсь.

– Вот и ладно. Даст бог – уведем суда.

По Шлиссельбургской дороге, за рекой Славянкой, Иван Петрович арендовал участок для постройки машинных судов. Место было удобное – на берегу Невы. К самой изгороди подходил сосновый бор. И хотя на земле был построен всего лишь сарай для инструмента, домашние прозвали его дачей. На «даче» и начал Кулибин свои опыты по созданию машинных самоходов. Передвижение судов подачами уже практиковалось на Волге. Суть его была вот в чем: впереди судна против течения на лодке завозили якорь. Канат от него выбирался на судне воротом, который в действие приводили быки, идущие по кругу. Обычно пользовались двумя якорями. Пока на судне выбирали один, второй завозили дальше. С такими подачами судно могло продвигаться без бурлаков против течения. Для передвижения барок на Неве надумал Иван Петрович установить вдоль берега станции, то есть вбивать на равном расстоянии друг от друга сваи, или, как их называли, «мертвяки». За них чалили канат, который выбирался на судне. Там, где берег был неудобен для «станций», можно было использовать завозни. На порогах же вдоль реки предполагалось протянуть канаты, и судно пойдет перехватами. Перед изобретателем встал главный вопрос: с помощью какой силы приводить в действие барабаны, на которые накручивались бы выбираемые канаты? И вот здесь Иван Петрович решил: на судне должны быть мельничные колеса, которые будут вращаться водой и наматывать канаты.

Первая установка была испытана на малом ялике.

В предрассветный час три человека спустили на воду судно, принесли из сарая колеса с широкими лопастями. Гнезда для валов колес уже были заготовлены на ялике. Сборка длилась недолго.

– Ну, теперь с богом, – сказал Иван Петрович своим помощникам – сыну Семену и Ивану Шерстневскому.

Семену подали конец веревки. Он пошел вдоль берега шагов на двести и привязал веревку за корни. Второй конец ее находился в лодке. Он видел, как отец с Шерстневским оттолкнулись от берега и вышли на стрежень реки. Отец сидел на корме и рулил. Колеса вращались. Лодка медленно двигалась против течения. Никто не применял никаких усилий, а она шла и шла. Когда подбились к берегу, Иван Петрович долго сидел молча. Шерстневский не выдержал:

– Так ведь шла лодка-то, Петрович!

– Шла, но не ходко. Учености нам не хватает. Лодка идет встречь воде. Имеет сопротивление. Какое оно против силы колес? Увеличив колеса, мы увеличим и сопротивление.

– Мудрено тут что-то.

– Именно мудрено. И мудреность эту нам уразуметь надо. Лопасти колеса нужно сделать на шарнирах, чтобы в нерабочей части круга они складывались. Тогда на колесах уменьшится сопротивление.

– И они завертятся быстрее?!

– Должны… Но не думай, что течение по всему руслу одинаковой силы…

Вскоре около «дачи» причалили большую тихвинскую лодку, которая могла взять на борт до четырех тысяч пудов груза. На этом судне Иван Петрович собирался продолжить испытания водой действующих колес.

Все лето 1782 года на «даче» стучали топорами и строгали. Официальные испытания были назначены на 8 ноября в Петербурге.

Зевак собралось вокруг множество. Диво-дивное: судно без весел и парусов против течения идет. Несколько человек в лодки попрыгали, на веслах хотели за самоходом угнаться, да где там – отстали.

На судне присутствовала авторитетная комиссия.

Адмирал Пущин, подкручивая усы, говорил генерал-прокурору Вяземскому:

– А ведь бойко идем.

– Я полагаю, Петр Иванович, – ответил Вяземский, – в этой затее есть нечто разумное.

– Жаль, в море не за что цеплять канаты. По моему разумению, мы дадим высокую оценку идее механика Кулибина.

– Без всякого сомнения.

Когда проплывали мимо Зимнего, Екатерина помахала в окно платочком.

– Господин Кулибин, государыня приветствует ваше открытие, – сказал Вяземский.

Кулибин посмотрел на мелькающий платочек и, не зная, как поступить в таком случае, сказал генералу:

– Милостивый государь, передайте матушке Екатерине Алексеевне, что суда будут ходить еще быстрее.

Результаты испытаний были положительными. Кулибину была выдана награда в пять тысяч рублей. Но затраты на покупку тихвинской лодки и изготовление машины превышали наградную сумму.

Когда изобретатель под рукоплескания публики сходил на берег, к нему подошел купец Милованов:

– Поздравляю земляка с успехом!

– Спасибо, Степан Гордеевич, теперь повезете барки из Петербурга на Волгу?

– И не только. Беру подряд доставлять соль в Кострому на твоих судах. На четыре года, не меньше.

Но в сенате Милованов не добился разрешения на перевозку соли. На следующий год «земляк» даже на глаза Кулибину не показывался.

17

Осенью 1783 года не стало Леонарда Эйлера. Только после его смерти вдруг все поняли, какого большого ученого и человека потеряли. Иван Петрович шел в похоронной процессии, не чувствуя дождя и ветра. Вспоминалась первая встреча с ученым в инструментальной палате, вспоминал ликующего Эйлера при испытании макета моста, вспоминал десятки других встреч, из которых механик выносил и участие, и добрый совет. Провожая в последний путь учителя и друга, Иван Петрович еще и не мог предположить, как трудно ему будет без Эйлера.

Должность директора академии заняла Екатерина Романовна Дашкова. Женщина просвещенная, но удивительно своенравная. Первое время при новом директоре Ивану Петровичу было сносно работать, но дальше пошло хуже. Спустя некоторое время Ивану Петровичу вручили выписку из журнала Академии наук, в которой говорилось: «Ея сиятельство господин и кавалер изволила приказать в помощь и облегчения трудностям, которым до сего ея сиятельство обременялось, за всеми состоящими при Академии мастерскими палатами смотрение поручить господину экзекутору Шерпинскому по особливой его способности и отличному радению к пользе службы, почему он и переименован инспектором над теми палатами».

По сути дела, Дашкова отстранила Ивана Петровича от руководства мастерскими.

Часто бывала в семье Кулибиных Дарья Семеновна Бородулина. Ребятишкам пряников принесет, Наталью обласкает. Семеро детей у Натальи – хлопот по горло. После того как наградили Ивана Петровича медалью, дома его почти не бывает. Или в мастерской со своими учениками свечи палит до поздней ночи, или господ увеселяет. Не жизнь – сплошной фейерверк. У господ денег много: всякие заморские механические игрушки покупают. Одни часы с павлином сколько дней Иван Петрович ремонтировал, пока нужное перышко не нашел. В том перышке, оказывается, весь секрет. Отвернул перышко, и сразу открылся доступ к механизму. А игрушки для великих князей! Ветряную мельницу с атласными крыльями сделал Иван Петрович. Жернова из мрамора. Для своих детей нет времени игрушками заниматься. Или ступенчатый водопад для дворца удумал. Хоть игрушка и невеличка, но действует натуральною водою. И так этот водопад камушками да зеркальными стеклами украшен, что весь играет, переливается. Слышала Наталья от Шерстневского, что во дворцах муж ее и другие водопады сооружает от пола до потолка. Только не вода там течет, а свет играет на зеркальных стеклах, и кажется, низвергаются потоки.

– И-и-и, уж поверь, Натонька, моему слову. Антихрист в твоем-то сидит. Мне бы, дуре старой, спать лечь, а я в небо воззрилась… А там хвост огненный.

– Да это фонарь он испытывал.

– И-и-и, не говори, родная. Антихрист, антихрист в нем, молись за него. Люди говорят, твой для зимнего сада слона агромадного слепил, а на него басурмана посадил. Басурманин-то, прости меня заступница, в колокол бьет, а слонище хоботом мотает и хвостом крутит.

– Игрушка это.

– Так почто он басурманина-то? Мало ему православных. Неладное с мужиком-то.

– Эх, Дарья Семеновна, вы бы лучше спросили, сколько стоит тот слон. Алмазами да изумурудами украшен, жемчужной бахромой.

– Неужто тебе ни одного камушка не принес?

– Господь с вами, Дарья Семеновна. Ваня никогда копейки чужой не брал.

– Вот и маетесь на триста пятьдесят рубликов. А другие и дела не делают, и живут припеваючи.

– Свои бы деньги хоть не вкладывал, – вздохнула Наталья, – мост ли строил, лодки ли покупал. Судно, видишь ли, самоходное…

Дарья Семеновна перекрестилась.

– С пути сбил его антихрист.

– Приходил к нам господин Державин и так удивился нашей жизни. И Ваню журил.

– И-и-и, как не знать господина Державина! Весь Петербург о нем говорит. В милости он у матушки Екатерины Лексевны.

В это время Иван Петрович был на стекольном заводе. Его здесь принимали за своего. По рецептам Кулибина варили стекло для телескопов и микроскопов. Теперь потребовались для бездымных фейерверков зеркала размером шесть с половиной на три с половиной аршина. Таких больших зеркал в целом свете не делали. Но для Ивана Петровича это ничего не значило. Он не привык отступать от задуманного.

Первым делом нужны были чугунные плиты больших размеров. Такое литье обещали произвести литейщики. Оставалось сделать горшки-тигли, в которых изрядными порциями готовилось бы жидкое стекло. И это было обещано. Но как тигель, в котором тонна веса, опрокидывать на чугунную плиту? Без машин тут не обойтись. Не сразу появились на бумаге чертежи будущих машин для перевозки тяжелых тиглей. Вспомнились механизмы для разгрузки соли, которые Иван Петрович конструировал в Нижнем Новгороде. В создании новой машины Кулибин использовал противовес. Видели вы колодезный журавель? Чтобы легче было поднимать бадью с водой, на рычаге противовес. Мало-помалу машина для перевозки тиглей получилась. Вот что записал Иван Петрович в своем журнале: «Изобретены и сделаны на стеклянном заводе новые машины, помощью коих перевозят со стеклянной материей отменной величины горшки. Оные поднимают на ворот, а из них выливают для зеркал стеклы длиной шесть с половиной, а шириной три с половиной аршина легчайшим способом».

За каждой такой записью сколько труда! Иван Петрович сам строил макеты своих будущих машин и в «малой пропорции» проверял работу будущих механизмов. Так было и с его водоходами. Начал Иван Петрович с небольшого ялика. Проверить на малом, убедиться в правильности своей мысли было законом в работе изобретателя.

Кесарев, которого спешные заказы академии приучили бойко поворачиваться, иной раз упрекал Кулибина:

– Что тут проверять? И без того ясность имеем полную.

– Ты, Петр Дмитриевич, срок обдуманно ставь. Лучше господам ученым приборы в полной кондиции передавать, чем потом конфуз иметь и не один раз дорабатывать…

Обдумывая свои проекты, Иван Петрович любил посидеть на берегу Невы. Со сладкой грустью вспоминалась Волга, крутой откос горного берега, Хурхом. Где он теперь? Алексей Пятериков писал из Нижнего, что Хурхом служил в Казанском гарнизоне и перешел на сторону Пугачева. «Должно, на каторгу сослали, и в живых, поди, нет?» Кажется, только вчера взбирались на колокольню к Филимону, а между тем много воды утекло и в Волге и в Неве. Старик Евдокимов, которого встретил Иван Петрович в Москве, считает, что одной жизни мало для открытий. Первая жизнь – это как бы подготовка. Но вторая жизнь человеку на земле не дана. Значит, нужно успеть за отпущенные годы сделать как можно больше. Нужно спешить… И нельзя спешить! Нельзя спешить с изготовлением планетных часов, потому что много еще в них неясного. Иван Петрович задумал сделать такие часы, на точность хода которых не влияли бы ни жара, ни холод. В этих часах Кулибин собирался ходовое колесо расположить горизонтально, чего не было еще в практике.

Однажды, возвращаясь с металлического завода Берда, Иван Петрович увидел около своего дома толпу. «Что-то случилось!» Недоброе предчувствие сжало сердце. Навстречу выбежал Шерстневский:

– Мужайтесь, учитель…

– Что случилось? Скорее!

– Наталья провалилась на Неве. У закраины. Спасли ее, народ на берегу был.

– Зачем же она через реку-то? Ледоход того гляди.

Наталья лежала в постели, укутанная одеялами и овчинным полушубком. Лицо, как тогда у Коромысловой башни, совсем молодое.

– Наташа, как же это?

Веки ее дрогнули.

– Лежи, лежи спокойно. Я сейчас за доктором.

Без шапки, по грязной весенней дороге бежал Иван Петрович за доктором. «Зачем, зачем ей надо было ходить в эту распутицу?» И вдруг ясная мысль поразила его громом: это он сам виноват, что не построен мост через Неву. Он, приближенный ко двору императрицы, он, имеющий таких покровителей, как князь Потемкин, не мог добиться у них денег на постройку моста. Ты спрашиваешь ее: зачем она пошла за реку? Разве не знаешь, что в доме одни долги? Она ходила, чтобы купить продукты подешевле. Там подвоз, а на Васильевском острове все так дорого. Она берегла каждую копейку, а ты все жалованье тратил на свои изобретения. По твоей же просьбе тебя отстранили от должности смотрителя Академических палат! Ты хотел изобретать! Изобретай, но и жалованье тебе сократили наполовину. Разве для тебя это имело значение? Ты хотел быть свободным!..

Что было потом, Иван Петрович помнил плохо. В доме все бегали, суетились. Доктор, аккуратный немец, бранил за что-то русских. Грея воду, без конца топили печь. От духоты хотелось рвать на груди рубашку. У Натальи на лице румянец. Вот сейчас встанет, и как в молодости, поведет хоровод или, как в Подновье, затянет песню о зеленом хмеле. Но вместе этого шепчет молитвы Бородулина.

Затем ей вторила похожая на скворца монахиня:

– Велики дела господни, вожделенны для всех любящих оныя. Дело его – слава и красота, и правда его пребывает вовек…

«Сколько красивых слов и сколько несправедливости на свете, – думалось Ивану Петровичу, – всемогущий бог, всемогущая царица, всемогущий Потемкин – и никто сделать ничего не может. Для бога – храмы, для царицы – роскошь, для Потемкина – слава, а для Натальи – гроб из сосновых досок, и детям – сиротство».