Текст книги "Дороже всякого золота
(Кулибин)"

Автор книги: Юрий Малевинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

Смекалка и упорство помогли получить линзы и зеркала, собрать телескоп, микроскоп, подзорную трубу. После этого не таким уж сложным оказалось скопировать электрическую машину.

Единственное пособие, которым пользовался Кулибин, – это статьи Крафта по оптике, которые были напечатаны в «Прибавлениях к „С.-Петербургским ведомостям“».

Костромин все настойчивее торопил Ивана Петровича с часами. Стало известно о скором приезде Екатерины в Нижний Новгород.

11

Весной 1767 года Екатерина II отправилась в поездку по «Азии» – так она окрестила Поволжье. К этому путешествию готовились больше, чем к войне с турками. Академия наук издала книгу под названием «Географическое описание реки Волги от Твери до Дмитриевска для путешествия ее императорского величества по оной реке». На волжских верфях была построена флотилия судов. В Петербурге поговаривали, что около Волги неспокойно, и потому августейшую особу сопровождала надежная охрана. Всего в свите было около двух тысяч человек.

Когда эскадра поплыла вниз, прошел слух, будто матушка-государыня идет войной на Персию. Говорили, что она надела доспехи Петра Великого и взяла себе чин фельдмаршала.

– Ох, мать честная, – переговаривались мужики, – кабы беды не нажить.

В кабаках стало многолюднее, а на дорогах – больше баловства.

Зеленая галера с вызолоченным морским богом Посейдоном блистала роскошью, без которой уже не могла жить бывшая бедная принцесса София-Федерика-Августа Ангальт-Цербстская. На судне с немецкой точностью выполнялся распорядок дня. Екатерина готовила речи к народу.

В городах ее принимали пышно. С колоколен гремел праздничный благовест, городская знать встречала хлебом-солью. В свою очередь, Екатерина щедро одаряла встречавших. «Лучше семерых наградить, чем одного наказать», – философствовала она в ту пору.

20 мая эскадра стала на рейде под стенами Нижегородского кремля. Набережная пестрела народом. Говорили, что царица повелела заготовить дюжину бочек вина и что-де в самый разгар торжества эти бочки выкатят на площадь и начнется пир горой. Другие говорили, что Екатерина решила сделать из медных монет дождь над городом, утверждали, что мешки с медяками уже втащены на кремлевскую стену и там установлено кресло для государыни. Толпа растерялась: одни стерегли места под кремлевской стеной, другие высыпали на набережную.

Едва суда бросили якоря, на всех колокольнях города грянул благовест, крепость приветствовала царицу залпами орудий. Но вскоре оказалось, что весь этот гром преждевременен. От флагманской галеры отчалила лодка и быстро понеслась к берегу. В ней был граф Владимир Орлов, который требовал прекратить пальбу и колокольный звон, поскольку матушка изволит почивать. Губернатор Аршеневский не находил себе места. Он то пытался объяснить что-то графу Орлову, то давал распоряжения купцам и духовенству, которые чинно держали на полотенцах караваи с расписными солонками, то просил податься назад толпу.

Скоро на флагманской галере подняли флаг.

– У-у-у-р-р-а-а-а! – закричал городовой Пантелькин.

К толпе подбежал, тяжело дыша, купец Микулин, схватил за руку Хурхома.

– Скорее в лодку. Матушка-государыня на берег хотят пожаловать.

С Хурхома стащили худую рубаху и натянули новую из кумача. Он и опомниться не успел, как оказался в лодке с высоким бархатным креслом. Придерживаясь за его спинку, губернатор попросил:

– Подналягте, ребятушки!

Весла нырнули в воду, и лодка оторвалась от берега.

Все в это утро Хурхому казалось забавным балаганным представлением. Люди бегали, суетились, кричали. Пантелькин пялил свои кошачьи глаза…

– Вона матушка-то, – толкнул в бок Хурхома белобрысый парень.

Хурхом повернул голову. На палубе среди разноцветных кафтанов стояла женщина в зеленом платье и капоре. Она сказала что-то соседу, похожему на пивную корчагу, и тот перегнулся в поклоне. «Корчага, а, гляди, как ловко кланяется!»

– Ребятушки, «ура» матушке-государыне! – оживился губернатор.

Гребцы закричали «ура!». Сверху спустили в лодку обшитую алым бархатом лесенку. Отстранив провожатых, Екатерина бойко сошла по ней и лишь на последней ступеньке протянула руку Аршеневскому. Губернатор помог царице сесть в кресло.

– Милостивый государь, – сказала она, – я так давно не ступала на твердую землю.

– С богом, ребятушки! – скомандовал губернатор.

Хурхом в такт с другими гребнул веслом.

Полегче, – шепнул белобрысый парень.

Хурхом косо посмотрел на него. Молчи, мол, сам с твое знаю. Царица ему не понравилась. Так барынька какая-то, ничего нет в ней особенного. И говорила совсем обыкновенно.

– Надеюсь, ваш город чистый и красивый? – спросила она у губернатора.

– Ваше величество…

Смех подкатился к горлу Хурхома. Видел он, как в городе спешно красили дома и заборы, меняли доски на тротуарах. Тех, кто выплескивал помои под свои окна, штрафовали. Тогда по ночам стали выливать под соседские окна. И сколько ни возили солдаты с Волги песок, засыпать помойки не удалось. К тому же прошел ливень и смыл краску с заборов, тротуары заплыли грязью.

С берега слышалось беспрерывное «у-у-у-ра-а-а-а!». Волга растягивала последнее «а-а-а» до стона.

Царица была довольна. Она прикладывала к глазам батистовый платочек и повторяла:

– Дети мои. Милые дети.

Когда опустили трап, лодка слегка качнулась. Екатерина протянула руку Аршеневскому и вдруг уронила свернутую трубочкой бумагу. Она ударилась о борт и упала в воду.

– Ах! – воскликнула императрица.

И это «ах!» застыло на лицах людей, которые стояли на пристани. Оцепенение длилось несколько секунд. Потом все задвигались, зашумели. Аршеневский лег на борт и пытался схватить бумагу. С пристани кто-то тянулся за бумагой зонтиком, но розовый бантик ленточки, которой была перевязана бумага, поддразнивая всех, уплывал.

Хурхому смешно было смотреть, как все беспомощно тянулись за царицыной бумажкой. Поднявшись во весь рост, он кошкой выпрыгнул из лодки. Вода приятно обожгла, подхлестнула. Когда он вынырнул, пристань неистово гудела. Хурхом подхватил трубочку с розовым бантом и поднял ее высоко над головой. Загребая воду одной рукой, подплыл к лодке и ухватился за ее борт. Аршеневский выхватил у Хурхома бумагу и с поклоном протянул Екатерине. Она легонько кивнула.

Благодарю, вы мой верный слуга. Распорядитесь дать человеку пять рублей серебром.

Хурхом отпустил борт лодки и погрузился в воду. Весеннее быстрое течение подхватило и понесло его. Ему хотелось уплыть подальше от этой толпы, от румяной царицы, от надутых, как мыльные пузыри, ее вельмож.

Вышел он на берег около землянки Якова Крапивина. Лохматый старик в драном полушубке сидел на пороге. Он был похож на выгнанного из берлоги медведя.

– Здорово, дед! – сказал Хурхом, подсаживаясь рядом на камень.

Старик неторопливо ответил:

– Скинь рубаху-то, застудишь нутро.

Хурхом шумно сбросил рубаху и, растирая широкими ладонями грудь, захохотал:

– Мне матушка-царица пять рублей серебром посулить изволила. Богатство!

– О-хо-хо, – вздохнул старик, – баловство одно крутом. Ты почто на Низ не ушел?

– Не ушел, дед, потому что Микулин со своей «Евлампией Марковной» Строганова ждал. Выгодный подряд хочет взять. Слушай, дед, хочешь, я тебе красную рубаху подарю?

– У меня на смерть своя холщовая есть. Ты лучше сказывай, давно ли Ивана Кулибина видел?

– А чего? Живет он у купца сытехонек, целехонек.

– К купцу что товар, что человек попадет – все к рукам приберет.

– Сказывает, для царицы дорогие часы заканчивает. А зачем ей дорогие? У ней у самой полным-полно золота! Ты, дед, погоди помирать. Иван-то Петрович судно самоходное еще собирался на Волге пустить. Эк мы с тобой лихо прокатимся!

…Тихо в мастерской. Плавится восковая свеча. Иван Петрович обмакнул гусиное перо в чернильницу, написал столбцом:

 
Воспой России к щедрому богу,
Он бо излил милость примногу,
Десницей щедрой во всей вселенной
Возвеличив тя.
 

Не было в мыслях у Ивана Петровича сочинять оду императрице. Костромин надоумил:

– Матушка наша, дай бог ей здоровья, любит складное словцо. Так ты, Ваня, поусердствуй. Тем паче часики музыку-то не играют.

– Налажу я их, дайте срок.

– То-то и оно, что срок. А где он? Дорого яичко к Христову дню.

Как ни старался Иван Петрович закончить часы «яичной фигуры» к приезду царицы – не получилось. Сам и музыку сочинил, и на музыкальный барабан ее нанес, который от пружины в часах вращается. И ходовой механизм будто в порядке. Разве подогнать кое-где самую малость. Но времени уже нет. Костромин решил показывать часы в таком виде. Конечно, по наружному виду они очень даже приглядные, но главная-то работа внутри. Недельку бы еще или две – наладил бы все честь по чести Иван Петрович. Теперь вот приходилось сочинять оду:

 
…Избрал он россам на трон царицу
И увенчал сам императрицу
Екатерину, милость едину,
Предрагим венцом.
 

Иван Петрович подумал и продолжал:

 
Тебя едину, о наша матерь!
Всем монархиню послал создатель,
Да ты царствуешь, владычествуешь
Над нами вечно.
 

Кулибин не мог представить, как будет читать эти стихи перед матушкой-государыней. Оторопь возьмет. И снова бежит перо по листу бумаги…

Чем дальше писал Иван Петрович, тем меньше появлялось помарок на листе. Как и любое дело, ода увлекла его…

Утром подкатил к воротам Аким на паре лошадей.

– Петрович! – застучал он кнутом в окно. – Сбирайся, Михайло Андреевич в городе дожидается.

«Вот и настал час ехать к царице». Всегда собранный, аккуратный, Иван Петрович: почему-то не мог найти нужные вещи.

Наталья зазвала Акима в дом, угостила чаем. Он, покачиваясь, точно на козлах, рассказывал новости:

– Приплыла матушка-государыня. И с ней видимо-невидимо господ. Сама-то в архиерейском доме почивать изволила. Народ ждал: бочки с вином выкатят или деньги кидать будут. До самого темна все ждали – так и разошлись, несолоно хлебавши.

Аким говорил по обыкновению неторопливо, обстоятельно, будто дом на века строил.

– Вчерась одно дело худое вышло. Только матушке-государыне на пристань ступить, обронила она грамотку, в которой, если молве верить, были всякие послабления радетелям старой веры. Один гребец возьми да и нырни за грамоткой. Хоть и солнце светило, вода холоднющая. Матушка пять рубликов пожаловать этому гребцу приказала. Ну, приказала, и ладно бы. Так ведь вспомнила за обедом, спрашивает: «Отдали гребцу обещанную награду?» Побежали искать этого рыжего. А оказалось, тот парень из беглых. В солдаты теперь ушлют. Матушка-то спросила и забыла, а парню на всю жизнь муки.

– А грамотка? – спросила Наталья.

– Расплылись, сказывают, чернила, разобрать ничего невозможно. Наш-то хозяин, Михайло Андреевич, очень кручинился.

Алексей тем временем сносил в тарантас оптические приборы и электрическую машину, которые вместе с часами должны демонстрироваться императрице.

Возле архиерейского дома долго ждали приема, Екатерина обедала, потом отдыхала, потом писала письмо Вольтеру. В письме она жаловалась на скуку вдалеке от столицы. Когда розовый конверт был отправлен с курьером, Екатерина почувствовала себя одинокой. Она позвонила и велела пригласить обещанных ей купца с затейным мастером.

Вошли граф Орлов, Костромин и Кулибин. Екатерина сидела в кресле и благосклонно улыбалась.

Иван Петрович поклонился неловко.

– Господин Аршеневский говорил мне о вас. Вы купец…

– Михайло Андреев Костромин.

– Нет ли каких притеснений торговым людям на Волге?

– Как можно, матушка-свет – надежда наша, – поспешно ответил Михайло Андреевич.

– А это и есть искусных дел мастер?

– Ваше величество, – продолжал Костромин, – Иван Кулибин, способный ко многим художествам, он складно сочиняет. Если вы изволите…

Екатерина кивнула.

«Только бы конфуза не вышло», – подумал Иван Петрович и начал: – «Воспой России к щедрому богу…»

Екатерина слушала, подперев щеку рукой.

– Похвально, – похлопала она в ладоши, когда Иван Петрович закончил. – Что вы мне хотели показать?

По сигналу Орлова внесли оптические приборы и электрическую машину.

– Вот, матушка-государыня, полюбуйтесь, какие с божьей помощью Иван Кулибин часы спроворил. Музыку должны играть, только не поспел к вашему приезду, – усердствовал Михайло Андреевич.

Царица осмотрела часы, приборы, похвалила работу.

– Граф, – обратилась она к Орлову, – определите Ивана Кулибина на службу при Академии наук. Он нам еще что-нибудь сделает.

12

В метельном феврале 1769 года по вызову графа Владимира Орлова Костромин и Кулибин явились в Петербург. Граф принял их любезно, сказал, что ее величество 1 апреля будет смотреть их художества. После чего состоится назначение Ивана Петровича в мастерские академии.

Кулибин ехал с надеждой сразу получить место. Не терпелось скорее увидеть станки механических палат, станки, которые делал своими руками еще Андрей Константинович Нартов. Наслышан был Иван Петрович об этом человеке: личный токарь Петра Первого! Человек этот мог на токарных станках такие «розы» вытачивать, что царь весь мир ими удивлял. Рассказывали, будто Петр послал своего токаря в Англию уму-разуму поучиться. Поехал за море Нартов, искал, искал мастера настоящего, да так и не нашел. Потом описал Петру, что английские токарные мастера ничем не лучше русских.

Еще в Москве, у часовщика Лобкова, узнал Иван Петрович, что есть такие станки, на которых резец держать рукой не нужно, а ставится оный в механическую держалку-суппорт и двигается по зубчатке. Изобрел такое Нартов.

Кроме того, в мастерских делал заказы великий русский ученый Михайло Васильевич Ломоносов, и мастера, должно быть, помнили его. А к Ломоносову Иван Петрович относился с особым благоговением. И будь в живых Михайло Васильевич, поклонился бы ему до земли.

Костромин времени даром не терял: спозаранку отправился на биржу, чтобы повстречаться со столичным купечеством, повидать радетелей старой веры, заключить выгодные сделки.

Достал Иван Петрович из сундучка часы яичной формы. Лишний раз оглядеть нужно, чтобы конфуза перед царицей не оказалось. Два года отлаживал их Иван Петрович. Некоторые детали сменил. Теперь часы и время определяли, и мелодии исполняли, и фигурки в чертоге двигались, сцены мистерии показывали. Порой самому Ивану Петровичу дивно: своими ли руками сделано?

Накануне отъезда Костромин перед нижегородскими купцами Извольским и Осокиным часами похвалялся. У тех глаза разгорелись.

– Сколь хочешь возьми, только продай часы!

Костромин бороду оглаживал:

– Матушке-царице обещаны. Слово наше верным будет. Не из корысти мы с Ванюшкой их мастерили, благодетельницу нашу хотели порадовать. Таких часов и в заморских землях, поди, нет.

«Уж не Олень ли золоторогий помог мне сотворить такие?» – думал Иван Петрович. Вспоминались часы, которые на Успенском съезде делал: одни – из дерева, трое – из меди. Теперь они детскими игрушками казались. В мечтах были другие часы – для звездочетов: чтобы показывали весь годовой календарь до секунды, фазы луны, восход и заход солнца. До мельчайшей подробности были продуманы эти планетные карманные часы, много удивительнее часов «яичной фигуры».

– Подковать Оленя на все три гвоздя надо, – проговорил Иван Петрович.

– И-и-и, батюшка, какая надобность оленя ковать! – оторвалась от рукоделия вдова чиновника Бородулина, у которой нижегородцы встали на постой. – Что-то я не слыхивала про подкованных оленей…

– Сказка есть такая, Дарья Семеновна, про Оленя золоторогого, которого мастер должен ладно подковать.

– В сказках мало ль чего наплетут, – отмахнулась Бородулина, – про ковер-самолет, скатерть-самобранку…

– В каждой сказке есть свой смысл… Не так ли, Дарья Семеновна? Летают птицы, отчего бы и человеку не полететь…

– Христос с тобой, – перекрестилась хозяйка, – разве человек в небо подняться может?

– Дарья Семеновна, давно ли ваши часы время не показывают? – кивнул Иван Петрович на простенок.

– Ой, одна морока с этими часами. Сам еще покупал. Большие деньги плачены. Где теперь мастера брать?

– А что, можно и взглянуть на досуге.

Дарья Семеновна с недоверием посмотрела на постояльца.

– Петрухе Кесареву присоветовали снести. В инструментальной палате он, при академии.

– Отчего же вы не снесли Кесареву?

– И-и-и, занятый он. Гляделки делает. На небо смотреть. Куда какие дотошные ныне ученые-то. Сказывали, по Неве в город целую гору привезут в 150 тысяч пудов. Царица-матушка Петра Великого почитает. На этой глыбище будет он на коне сидеть посреди города.

Прикинул Иван Петрович: как на судно грузить, как глыбищу в 150 тысяч пудов по городу везти?

– Головастый, говорят, есть ученый, Котельниковым прозывается, ему и поручено скалу в город везти, – точно угадав мысли, ответила Бородулина.

Когда вернулся Костромин, увидел на столе разобранные до винтика настенные часы. Дарья Семеновна испуганно смотрела на мастера, беззвучно шевеля губами.

– Мало, Иван, в Нижнем часов перепортил, за петербургские принялся? – У Михайлы Андреевича, должно быть, поход увенчался успехом, он шутил: – Прежде-то, Семеновна, ходили часы?

– Да как же им не ходить! Большие деньги плачены.

– Теперь взамен часов Иван вам петуха купит. Пущай кукарекает, время докладывает. Он богатый скоро будет. Матушка-царица его на работу в академию пригласила. Важный будет! Да не пужайся, хозяйка, такие часы он как орешки щелкает. Давай лучше самовар па стол.

Иван Петрович собрал часы как надо. На стенку повесил. Толкнул маятник. И пошли они, затикали… Растаяла Бородулина:

– И-и-и ты, батюшка Иван Петрович, к самому Кесареву ступай. Он тебя к делу определит.

«Может, и впрямь к Кесареву сходить? Пока суд да дело – присмотреться к механическим палатам».

На следующий день Иван Петрович дошел в Академические мастерские. Погода была ветреная. Вдоль Невы, посвистывая на глыбах льда, неслась снежная пыль. Иван Петрович еще не видел город по-настоящему. Да и не наглядишься много, когда холодный ветер до костей пробирает. В Нижнем и роднее и теплее…

Петр Дмитриевич Кесарев был молод и нечванлив. Встретил нижегородца как старого знакомого:

– Наслышан о вас. Как же, как же! И о часах знаю.

При обходе палат заметил Иван Петрович: исподлобья смотрят на него люди, с недоверием. Чего, мол, праздно шатается и кто такой? Уйти бы ему, но глаз не оторвать от станков. Вот токарные с жестким креплением резца, вот копировальные – металлический палец ходит по копиру и передает все узоры на металл. Кажется, просто, а сколько ума вложено!

Зачастил Кулибин в Академические мастерские. Дня не пройдет, чтобы не завернул к новому дружку – Кесареву. Попривыкли к гостю и работные люди, только длиннополый кафтан и борода вызывали насмешки.

– В старую веру, что ль, склонять нас приехал?

На выручку приходил Кесарев:

– Будет вам лясы точить! По делам, а не по одежде о человеке судить надо.

– Так пусть он дело-то и покажет.

– Дайте срок! Человек металлические зеркала для телескопа вручную шлифовал. В медной форме с песочком. Потом доводил их жженым оловом до высокой чистоты. Вы спросите, сколько от такой работы Иван Петрович мозолей себе набил?

– Обошелся, – улыбался Иван Петрович.

– А часы с музыкой?! – продолжал Кесарев.

– Так мы разве чего? Может, и вправду художник отменный, только показать бы работу-то.

С каким удовольствием Иван Петрович сбросил бы кафтан, засучил рукава рубахи и принялся за дело, но академические порядки требовали: сначала принять присягу. С завистью смотрел мастер на удивительной работы компасы, астролябии, нивелиры, инструмент для черчения.

Петербургская академия в то время пользовалась всемирной известностью. Здесь снаряжались экспедиции в глубь России и морские плавания. При академии была своя типография, которая издавала труды Ломоносова, Эйлера, Крашенинникова, Гмелина, Эпинуса.

Первого апреля Екатерина приняла своих «старых знакомых» в Зимнем дворце. Поднимаясь по мраморной лестнице, Иван Петрович подумал: «Эти бы деньги, что пошли на убранство дворца, да пустить на постройку машин, на обучение людей грамоте и ремеслам».

Иван Петрович написал новую оду – о приезде Екатерины в Нижний. Костромину она понравилась.

– Златоуст ты, Ваня. Складное слово государыне сказать – все одно, что товар выгодно продать.

– Какая там выгода… – отмахивался Иван Петрович.

– Молод ты еще. Часы твои или гляделки матушка где хочешь купить может. Из-под земли ей достанут. А вот похвальный стих попробуй найди… Ей лучшего и не надо.

Не по душе Кулибину такой разговор. Не сочинитель он. Да и выгоды не ищет. Часами он мог простаивать у станков, которые были изготовлены Нартовым. Вот где настоящее художество. Каждая деталь к месту да так чисто сделана, что глаз не оторвешь. И еще была одна особенность у станков: украшены они резьбой по дереву и по металлу. Такой станок хоть в терем, хоть во дворец ставь. Эти художества были близки и понятны Ивану Петровичу.

Оду Екатерине пришлось читать. Костромин с самого приезда предупредил графа Орлова, что у них стихи во хвалу императрицы имеются.

Екатерина слушала оду, слегка кивая головой. Как и в первый раз, похвалила сочинителя. Спросила у Михайла Андреевича о делах торговых.

Потом показывали художества. Костромин сам подал императрице часы «яичной фигуры».

– Я совсем не умею с ними обращаться, – сказала Екатерина.

Орлов легонько подтолкнул Кулибина. Иван Петрович волновался. Нужно было подвинуть стрелки, чтобы в часах началась мистерия и зазвучала музыка. Пальцы не слушались. Екатерина сказала:

– В прошлый раз часы не были совсем готовы. Теперь можно их окончательно показывать?

– Да, ваше величество, часы в полной исправности, – во рту у Ивана Петровича пересохло, говорилось трудно.

Наконец стрелки подвинуты. Минутная приближена к двенадцати. Кулибин положил часы на ладонь Екатерины. И вот створные дверцы на часах распахнулись. И открылся дивный зал, в котором подобие гроба господнего и два стража стоят около него с копьями. Через полминуты появляется ангел, и тут от гроба отваливается камень, стражи падают ниц. Еще через полминуты являются две жены-мироносицы, и с их появлением вызванивается стих.

И сценка и музыка повторяются каждый час!

Екатерина смотрела на мистерию с восхищением.

– Я довольна вами, господин Кулиби…

– Кулибин, – подсказал Орлов.

– Разумеется, – повела бровями Екатерина. – Ку-ли-бин. Распорядитесь, граф, эти часы и приборы поставить в Кунсткамеру. А за усердие наградите преданных мне людей.

Михайло Андреевич упал на колени.

– Матушка-благодетельница, детям, внукам закажем…

Иван Петрович тоже опустился на колени, склонил голову в поклоне.

Принесли на подносе два равных мешочка с деньгами и кружку с золотым барельефом Екатерины.

Один мешочек оказался в руках Кулибина, второй и кружку подарили Костромину.

– Ну все, Ванюша, заживем мы теперь с тобой, – говорил Михайло Андреевич, когда вышли из дворца. – Вон как щедро матушка нам по тысяче отвалила. С такого на лучшем рысаке можно к дому-то подкатить. Покатим, а? Ты гляди, чтобы деньги-то не вырвали. Здесь воров – пропасть. Спрячь под кафтан, к душе поближе.

– Возьмите их, Михайло Андреевич, потом посчитаемся, сколько я вам должен.

– Да ты что? – опешил Костромин. – Нешто я свое не взял? Не дури, Ваня, на что сам жить будешь?

Но Иван Петрович был уже далеко. Ветер полоскал его длиннополый кафтан, такой отличный от петербургской моды.

Михайло Андреевич пожал плечами, сунул за пазуху деньги и, придерживая их рукой, пошел к Адмиралтейству. Там он нанял дешевого извозчика и поехал к Бородулиной. «Скромнее-то оно лучше, – размышлял Костромин, – людей на грех не наведешь». Он был доволен собой, хотя и ничего не сделал для своих единоверцев…

Иван Петрович шел без цели и, как оказался на Семеновском плацу, не помнил. А там бьют барабаны. Строй солдат обступила толпа.

– Что происходит? – спросил Иван Петрович у бородатого мужика в армяке.

– Солдатика учат, – отозвался мужик. – Убег. Дезертир, стало быть. Теперь далече не убежит. Секут как Сидорову козу.

– Почему убежал-то?

Мужик с любопытством посмотрел на Ивана Петровича.

– А ты бы остался? Эвон какой с ангельским терпением нашелся!

– Так засекут…

– Лучше разом конец, чем всю жизнь мучиться.

– Да, да… – рассеянно сказал Иван Петрович, удаляясь от толпы.

Какое-то время еще стучали барабаны. Потом смолкли. Мимо потянулись люди. Кто-то тронул Ивана Петровича за рукав:

– Возьми, заезжий, ножичек, задешево отдам.

На ладони оборванца лежал перочинный ножик. Иван Петрович сразу признал его: это был тот самый, что подарил он когда-то Семену из Усад.

– Где взял? – ухватил Иван Петрович парня за лохмотья.

Оборванец испуганно захлопал глазами.

– Не украл, вот те крест… На нем, гляди, от зубов отметины. Заместо удилов держал он его, вот и не кричал.

– Засекли?

– Богу душу отдал. Когда солдатика на телегу бросили, выпал ножик-то.

– Да ведь это же Семена убили?!

Иван Петрович побежал на то место, где недавно сыпалась барабанная дробь. На пустынной площади ветер гонял пучок сена, будто заметал следы преступления.

13

В Академических мастерских Иван Петрович сошелся со многими мастеровыми. Нравился ему рассудительный Игнат Петров. Говорили, что взял его в мастерские Ми-хайло Ломоносов. Приходил Игнат на работу раньше других, вставал за станок и упрямо шлифовал линзы.

– Чистые стекла у вас получаются, – сказал как-то Иван Петрович.

Игнат пожал плечами: какие, мол, есть.

– Приходит сюда господин Эйлер?

– По его указанию работаем. Ахроматические телескопы и микроскопы. Прежде таких в помине не было.

Станок у Игната прост, походит на гончарный круг. Иван Петрович смекал, что если увеличить скорость вращения и повысить давление на форму, то и лучше и быстрее можно получать линзы. Опыт у него тут был.

– Строго спрашивает Эйлер-то?

– А что спрашивать? Как умеем, так и делаем. Вон Иван Иванович Беляев от отца здесь дело принял. А отец его еще при царе Петре работал. Набили руку. К нам, что ль, мил человек, в оптическую палату тебя определят? Кесарев сказывал, будто ты телескопы не хуже аглицких изготовлял.

– Всего один. Купец в Нижний к нам привез микроскоп да телескоп, а еще электрическую машину. Вот я и попробовал подобные им сделать.

– Ну и как?

– В Кунсткамеру велено поставить.

– И зеркала сам отливал? – спросил Игнат.

– Сам. Для чистоты полировки жженое олово на деревянном масле применял.

– Наши академики чего только не выдумывали, особенно Крафт, а флинт и кронглас не получаются. Сын-то старого Эйлера, Альбрехт, из Лондона такие стекла выписывает. Был бы жив Михайло Васильевич!

– Добрую память оставил?

– А то как же. Когда фабрику в Усть-Рудицах зачинал, бывало, сам везде первым. Скинет камзол, рукавицы сбросит – и пойдет глину да каменья в корзины бросать. Это когда на Рудицах плотину ладили. В тридцать сажен матушку вымахали. Опосля на ней водяную мельницу поставили – и тоже все сам. В первых академиках ходил, а работал с мужиком рядом, не гнушался. Бывало, сядем на отдых… «Эх, – говорит, – братцы, жаль, жизнь коротка: понастроить бы фабрик по всей России».

Это чтобы разным немцам раз и навсегда по носу дать. «В нашей, – говорил, – земле богатства на всех нас с избытком, только бери да пользу имей». В Усть-Рудицах Михайло Васильевич большое стекольное дело завел. Всех цветов стекла получал. Простых людей умел, тоже сказать, привечать. Те, кто с понятием к ремеслу. Мотря Васильев был, Ефимка Мельников – эти больше по художественной части, а Петрушка Дружинин – по граненому стеклу первейший мастер. Такие украшения мог делать – самой царице надевать в пору. Только наше-то мастерство промеж господ баловством считается, немецкому, вишь, с давних пор поклоняются. Деньги большие платят – только подай им заморское. Умные-то немцы сами глядят, как бы им русской работы что раздобыть. Эйлера-то нашего знаешь? Пришел к нашим мастерам и говорит: «Сделайте для моей Гретхен алый стеклярус, чтобы в нем она самой красивой была». Ну, наши ребята, понятное дело, постарались. А он, когда взял в руки художество, прижал к самому сердцу и говорит: «Спасибо, люди хорошие, то будет дочери моей свадебный подарок от великих мастеров русских и ученого великого Михайлы Васильевича Ломоносова». А Михайло Васильевич уже покойным был. Если бы не он, быть бы мне и по сей день в крепостных. Хотел он на фабрике барометры да термометры в большом количестве ладить. Вот и взял меня в обучение. Приглянулся я ему, видать. И то правду скажу, в роду нашем издавна художеством занимались, только по камню больше.

По сердцу приходились Ивану Петровичу такие люди, но как доказать им, что он тоже художник? Царица хотя и наградила его щедро, но граф Владимир Орлов не спешил брать его в мастерские. Давно уехал купец Костромин, давно сломало лед на Неве и унесло его в залив, давно навели мост на барках, соединив Васильевский остров с Адмиралтейской стороной, а Иван Петрович все еще находился в неопределенном положении. Он теперь знал всех людей в механических палатах, изучил заказы, видел, каких станков недостает. Приходя на квартиру, он чертил эти станки на бумаге, продумывал до детали. Два звучных слова крутились в голове – флинт и кронглас. Иван Петрович даже пытался подобрать к этим иностранным словам русские рифмы «флинт – винт», «кронглас – возглас». Да, на свете прожито уже 34 года, возраст немалый. А что сделано? Единственное, чем мог гордиться мастер, – это часами «яичной фигуры».

Только к концу лета 4769 года Кулибин был допущен к экзаменам. Ему предложили у всех на глазах изготовить электрическую машину. В то время в Академических мастерских научились делать шаровые и дисковые электрические машины. Шаровые состояли из стеклянного шара и амальгамированной кожаной подушки. При вращении шара и трении его о подушку получалось статическое электричество. В дисковых электрических машинах шар заменял стеклянный диск. Изготовить такие машины Ивану Петровичу не составляло большого труда. Со свойственной ему аккуратностью он сделал шаровую электрическую машину. Академическая комиссия дала заключение: «Для лучшего успеха находящихся в Волновом доме от Академии наук зависящих художеств и мастерств принять в академическую службу на приложенных при сем кондициях нижегородского посадского Ивана Кулибина, который искусства своего показал уже опыты, и привести его к присяге».

Перед тем как появиться этому документу в журнале, Иван Петрович подал на имя директора графа Орлова прошение, в котором брал на себя обязательство изготовления телескопов с металлическими зеркалами длиною от двух до пяти футов. Сверх того он «имеет желание испытать себя к сделанию телескопа длиною в 12 футов». Кулибин обещал изготовлять микроскопы и другие приборы, наблюдать и ремонтировать все часы академии, обучать «художников из той инструментальной палаты или из других мест». Иван Петрович просил лишь об одной для себя льготе: «Ходить в инструментальную палату каждого дня поутру и быть до полудни, а после полудни для сыскивания выдумкой вновь художественных дел, как для академии, так и для моих собственных надобностей, дать мне свободу до вечера каждого дня». То есть Иван Петрович просил время для творческой работы. В кондиции было учтено это требование, однако это была только формальность. На самом деле Иван Петрович так загружался работой, что, не будь у него большой собранности, едва ли бы мы смогли назвать Кулибина пионером многих открытий. Чтобы понять, на каких условиях принимался Иван Петрович в академию, мы приведем полностью документ: