Текст книги "Дороже всякого золота
(Кулибин)"

Автор книги: Юрий Малевинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

– Господа хорошие, при надобности зубами пять пудов подниму. Прикажите из лабаза пятерик муки доставить.

Пятипудового мешка нет, и никто не собирается его доставлять.

– Разлюбезные, куда артели без песни! – предлагает свои услуги другой бурлак.

Хурхом подрядился на микулинскую «Евлампию Марковну». Он натянул на голову войлочную шляпу, за тесемку заткнул деревянную ложку – признак, что бурлак нанят.

«Евлампия» ушла на рассвете. Иван провожал ее с откоса. Рядом стоял Лешка Пятериков, сын Молчуна. Уши вразлет, вихры торчком.

– Вниз под парусами пошли, горного берега держатся – там течение шибче, – сказал Лешка.

– Вниз-то вода отнесет, а вот обратно, – вздохнул Иван. – Слышал ты, Алексей, сказку про ковер-самолет?

– Нет, – покачал головой Лешка, – Тимоша про такое не говорил.

– Сказывают, будто есть на свете ковер-самолет, на нем за тридевять земель можно улететь. А вот судна-самохода пока нет.

– А если его сделать? – осторожно спросил Лешка.

Иван улыбнулся:

– Подрастешь – тогда и сделаем.

– Я большой уже. Мамкины опорки не налезают.

– Ну, тогда в самую пору и начинать, только прежде часы с кукушкой наладим. Пусть они нам время показывают.

Вырезая детали для будущих часов, Иван все больше испытывал радость. Еще вчера в его руках был кусок дерева, а сегодня часть часов. Значит, его руки могут творить. А творить есть что. Пока люди в совершенстве владеют только двумя механизмами – воротом и вагой. Ворот помогает поднимать якоря на судах, черпать воду из колодцев, строить дома. А вага – всесильный рычаг. Разве можно себе представить Волгу без этого инструмента? Валят лес. Как сбросить тяжелые кряжи на воду для сплава? Вагой. Как подать бревна на пильную мельницу? Опять без рычага не обойтись. Оттолкнуть ли судно от берега, помочь ли телегу вытащить из ухаба. Во всем рычаг – первый помощник. На службе у людей и вода. Она крутит жернова мукомольных мельниц, «перетирает» бревна на пильных мельницах. А водяные колеса можно применять при кручении канатов, в ткацком деле.

И еще одно уяснил для себя Иван Кулибин, работая над ходовой частью часов. Приятно, конечно, точную копию с чего-то сделать, но несравненное удовольствие получишь, когда свое, оригинальное удумаешь. Расписал циферблат по-своему. Пустяк. А ведь ни у кого такого, целый свет пройди.

Как только ушел Хурхом на «Евлампии», редко выходил Иван в город.

Отец сначала бранился, потом потрясал сыромятным ремнем, но в конце концов плюнул: в семье не без урода. Оставил в покое сына. Пусть своими игрушками забавляется. А Ивану только этого и надо: сиди работай, никто тебя не отрывает от дела. Разве что мать зайдет иногда тайком в чулан, прижмет к груди белокурую голову сына и уронит слезу на мягкие льняные волосы.

Приходил в чулан и Лешка Пятериков. Робко присядет на опрокинутую кадушку и глядит своими серыми глазенками на то, как лезвие ножа часовые колеса режет. Где-то нашел Лешка медную бляху. Отдраили ее волжским песком, на конец маятника приладили – ловко получилось. Лешка возгордился, вроде и его лепта в часах есть.

Вечерами, когда в чулане делалось темно, выходил Иван со своим маленьким другом запруду в овраге городить. Камень к камню укладывали, месили глину с навозом и щели замазывали. Поначалу в озерце свиньи валандались, а как плотина в рост Ивана вымахала, полезли купаться мальчишки. Думал Иван на ней такую мельницу построить, чтобы даже для отцовской лавки муку молоть. Но затея не удалась. Соседского карапуза из-под запруды вытянули за волосы, едва не утоп. Схватил сосед кол из плетня и разворотил сооружение.

После того одна надежда осталась у Ивана – часы с кукушкой. А как не пойдут? Что тогда?

Прошло лето красное. Плывут над Волгой тяжелые тучи, белогривые волны гуляют по реке. От Макарья гости именитые в свои хоромы возвращаются. Возвратился и отец. Два дня ходил по горнице чернее тучи, на третий уехал куда-то. Худо, видать, с делами торговыми. Еще весной люди в лавке шумели, упрекали отца, что не по совести торг стал вести: муку, червем побитую, сбывать. Долго после того на двери висел замок, стыдился отец людям на глаза показываться. Разве докажешь им, что его самого провел мучник Оконичников?

Уехал отец. В доме будто покойник на столе. В чулане тоже стало холодно и неприветливо, свистит ветер в щелях. На лавке часы. Кажется, толкни маятник – и пойдут отмерять время. Выбрал Иван стену поровнее, подвесил свое сокровище. Красивые часы. Футляр резьбы тонкой, дверцы будто врата алтаря. Подтянул Иван гирю на цепочке, толкнул маятник.

«Тик», – поспешно тикнули часы и замолкли.

Опустил Иван пониже медную бляху маятника, но и это не помогло. Подвязал к гире камушек – не идут часы… Холодный пот выступил на лбу. Все вроде по микулинским часам делал, а поди ж ты, ни с места.

Много раз снимал Иван часы со стены, разбирал все до колесика, подпиливал, подтягивал, снова собирал. В сотый раз проверял маятник, смазывал цепочку, но результата не было.

Не узнают домашние Ивана. Сидит скромненько в уголке, словом не обмолвится. В глазах тоска. Экая порча на человека напала. Сестричка Дунятка пошутить с ним вздумала. Скрала у него из-под подушки листочек исписанный, да за ужином и прочитала вслух. А написано там было вот что:

 
Ах, о радости я беспрестанно вздыхаю,
Радости же я совсем не знаю,
И к любви я стремлюсь душою,
Ах, кому же я печаль свою открою?..
 

С укором посмотрел на сестру Иван, отложил ложку и встал из-за стола.

Скрипнул отец зубами:

– Не дом, а содом и гоморра.

Мать крестилась, чтобы отвести беду.

Все-таки в этот вечер отец оттаскал Дунятку за косы.

– Не моги над Иваном смеяться, – поучал он, – не ровен час – руки на себя наложит.

Всхлипнула Дунятка, уткнувшись в подол. Любила она Ивана. Бывало, принесет в чулан пирога-рыбничка. Посмотрит, – посмотрит на художества, рассмеется и убежит. Хотела она, чтобы брат ее походил на других парней. Чтобы на игрища ходил, заступиться за нее при случае мог. Была еще думка у Дунятки просватать за него подружку Наталью. Всем выдалась Наталья: и умом здравым, и красотой редкой, и весельем разудалым. Уж если выйдет в круг – вихрем завертится, песню заведет – за Волгой слышно. Парни на игрищах глаз с нее не сводили, но знает Дунятка сокровенную тайну девичьего сердца. Никто ей не мил, кроме Ивана. Дунятка даже посмеивалась над подругой:

– Вот выйдешь за моего брата, а он и жены примечать не будет. Забьется в угол и будет там строгать да пилить.

Вспыхивала Наталья. Опускала глаза.

– Он же дело делает.

Но Дуняша не отставала:

– Вон у Костромина сын Алешка, так тот дело делает. Отец у Макарья ему торговать доверяет!

– Каждому свое, – не поднимая глаз, отвечает Наталья.

Замечал Иван эти чувства Натальи или нет – трудно сказать. Скорее всего замечал и думал, что невесты для него лучше в целом городе не сыскать. Только какую жизнь может он дать молодой жене? Все его мечты лопаются как мыльные пузыри. Часы купцу Микулину починил, а свои не пошли. Мельниц игрушечных сколько построил, а кому они нужны? Может быть, прав отец: сесть в лавке и торговать всю жизнь? Вернешься домой – Наталья ждет, дети возле нее. Самовар любезно подпевает. И вторит ему голос хозяйки: «Садитесь, Иван Петрович, откушайте чайку». Дети на колени заберутся, лепетать будут. Все сыты и все счастливы. И этот день будет длиться всю жизнь.

…Однажды Дунятка как бы невзначай сказала брату:

– Костромин-то к Наталье сватов прислал.

Заметила Дунятка: алые пятна выступили на лице Ивана.

Худо стало у него на душе. Все шло будто по одной дороге, а тут стоп, развилка. То ли вправо идти, то ли влево? И времени на раздумье нет.

Откуда было знать Ивану, что через несколько дней счастливый случай снова крепко поставит его на прямую дорогу. И поможет ему в этом купец Михайло Андреевич Костромин.

Зашел Михайло Андреевич в лавку Кулибина. Поговорил с отцом Ивана о ценах на муку, о торговле. Потом как бы ненароком о молодом Кулибине спросил:

– Вырос, поди, отцу добрый помощник?

– Неспособный он по торговой части, – откровенно признался Кулибин-старший.

Смотрел Михайло Андреевич на своего собеседника и думал: «Ой, как сдал ты, Петруха! И глаза ввалились, и спина горбом прет. Невезучий ты купец. Да и редко везет, если дело в совестливых руках».

– Охо-хо, – вздохнул Михайло Андреевич, – стары мы с тобой стали. Вон, в лавке у тебя ветер гуляет, и поправить некому. Старость не радость… К чему я все это говорю? Сына тебе надо к делу пристроить.

– Да как его пристроить, коли у него душа ко всему этому не лежит.

Михайло Андреевич лукаво сощурился.

– Так ни к чему и не лежит? Микулин вон его как нахваливал!

– Баловство одно…

– Ну не скажи, не каждый на такое способен.

– Проку от этого баловства нет.

– Уж это как водится! Може, барчонку какому и под стать такими художествами заниматься, а нам о куске хлеба думать надо. Вот что, Петр, друзья мы с тобой старые, оттого и хочу помочь тебе. Задумали мы дело одно серьезное. Послали бумагу в Петербург с тем, чтобы ярмарку из Макарья в Нижний перевели… Застряла та бумага: попала к московским купцам. Время идет, а дело стоит. Для московских-то все одно, где торг вести, – у Макарья али в Нижнем. У Макарья еще сподручнее, потому как властей там поменьше. А нам прямой расчет ярмарку в Нижний переманить. Ладно тогда у нас дело пойдет. Сын-то твой грамоте обучен?

– Три зимы к дьяку бегал.

– Вот такой парень нам и нужен. Отправим его в Москву послом. Не вертопрах он у тебя, не избалован, в вере крепок.

Не сразу ответил Кулибин-старший. С одной стороны, дело говорил Костромин, а с другой – как бы не избаловался Иван в большом городе. И еще мысли в голове: «Отчего Михайло Андреевич своего сына послом не шлет? Или другого кого поразбитнее?..»

– Ну, что задумался, Петр? – торопил с ответом Михайло Андреевич. – Дорогу мы на себя берем, харчи тоже наши.

«А может быть, и вправду: на мир поглядит – за ум возьмется?»

– Ты не беспокойся, – увещевал гость, – я и лошадок своих дам, и Акима пошлю, чтобы присмотрел за парнем. Человек он трезвый, Аким-то.

Перетянули весы Михайла Андреевича: отпустил сына Кулибин послом в Москву.

Хорош зимний путь. Скрипит снег под полозьями. Укрыл он рытвины и ухабы – скатертью дорога. Летят санки. Лихо погоняет морозец лошадей, летом давно бы притомились, а тут только пар клубится да снежные комья летят в передок.

Не так добирался в Москву Михайло Ломоносов. Нет, где там. Место его было на кулях с треской. Читал про Ломоносова книгу Иван. А ему, Ивану, и лошадей дали, и кучера. С чего бы это? Может быть, Наталья сватам Костромина отказала, на него, Ивана, сославшись. И решил тогда Михайло Андреевич услать мешающего человека с глаз долой. Сладка улыбка всегда на лице у купца Костромина. Будто со всей душой он к тебе, а не верится.

Перед отъездом Дунятка спросила брата, что Наталье передать. Смутился Иван:

– Что, что? Откуда я знаю!

Дунятка усмехнулась:

– Зато я знаю. Девка сохнет по нему, а он ходит как гусак, часовых дел мастер! Попробуй гостинцев Наталье из Москвы не привези – все часы твои в печке спалю.

Ивану хотелось обнять Дунятку. Добрая же душа. Примирительно сказал:

– Ладно, привезу Наталье гостинцев. И тебе тоже…

– Ванечка! – И Дунятка чмокнула Ивана в щеку.

Сейчас, в дороге, Кулибин вспоминал все это. Впереди покачивается спина Акима, широкая, даже тулуп подпоролся на швах. Думает Иван: интересный человек Аким. Утром, как поднимались в гору, спрашивает:

– Ну, Иван Петров, определи-ка, кто перед нами по дороге ехал и что на возу лежало?

«Определи попробуй!»

– А я скажу тебе, молвил Аким. – Ехал перед нами мужик из леса, на возу дровишки лежали. Только, скажу тебе, мужик тот совсем никудышный, потому как даже на подъеме воз не облегчил. Боялся, за онучи снег попадет. Вот его пятка-то волоклась. Лошадку кнутом настегивал, а с воза не слез.

По следам копыт лошаденки и по другим каким-то, ему одному известным приметам, обрисовал Аким так мужика, что, повстречайся он Ивану, сразу бы признал.

– А здесь, паря, барин проезжать изволил. Богатый барин, потому как для своих лошадок овса не жалеет. Только не в коня корм. Погляди: овес весь на дороге.

– А где ему быть?

– Разум во всем надобно иметь. Наруби соломки и дай с овсецом-то. Вот и погляди тогда, где овсу быть. Все из него возьмет утроба-то. Экий ты, парень, еще зеленый.

На постоялых дворах не останавливались. Аким по разным приметам угадывал, в какой избе живет честный мужик и где баба порядок блюсти умеет. Напившись чаю, он обычно вступал в разговор с хозяином. Спрашивал: хорош ли барин, каков оброк или сколько на барской земле работать приходится. Угадывали в нем мужики своего и охотно душу открывали.

– Ты вот что, мил человек, – говорил Аким мужику, – принесь-ка хомут. Попортил ты лошадку-то. Хомут что сапоги: малы – худо, велики – опять беда.

Удивлялся Иван, как мог все подметить Аким, и не только подметить – он ушивал хомут, помогал принять телка, выправлял полозья у саней, чтобы лошади было легче. Рассказывал Аким мужикам о том, как за Волгой крестьянствуют. И все это он делал с большой охотой. «Вот бы свое хозяйство такому», – думалось Ивану.

На третий день въехали в село Усады. Были тут и двухэтажный барский дом, и церковь с крутой тесовой кровлей, и погост возле нее. Акиму приглянулась изба, что стояла на отшибе. Будто из тонких нитей сплела вологодская мастерица кружева и набросила их на дом.

– Ишь терем какой! – остановил лошадей Аким.

Не было в Усадах ни у кого на избах деревянных кружев, только эта – словно из сказки.

Хозяина звали Прохором. В новых лаптях со скрипом, в чистой самотканой рубахе, борода чесана. Он с поклоном принял гостей, помог распрячь лошадей.

В избе возле окна стоял верстак. За верстаком кудрявый парень, тоже в чистой самотканой рубахе. Иван обратил внимание, что и в доме было все украшено деревянными кружевами. И киот, и резные ножки стола, и притолок от голбеца, и прялка.

– Горянщиной занимаетесь? – поинтересовался Аким.

– По красному дереву. С Севера мы, не здешние. Силком сюда барин привез. Помер, царство ему небесное. А молодой собак по полю гоняет. Сеньку вон теперь в рекруты. – Он указал на склоненного над верстаком парня. – Часы удумал делать. Время показывают и еще музыку играют.

Сын хозяина встал, поклонился гостям и снова уткнулся в дело. Кулибин подошел к нему. Часы были невелики собой, вделаны в шкатулку с берестяной отделкой.

– Ходят? – спросил Иван.

– Вперед убежали. В усадьбу носил проверять: по господским часам.

– А как не твои врут, а господские?

Семен посмотрел на Кулибина удивленно, хмыкнул.

– Быть не может такого. Те настоящий мастер делал…

За спиной хозяин разговаривал с Акимом.

– Уважили мы как-то старого барина. Столик для карточной игры сделали. Крышка из разных пород с рисунком. Одним словом – старались. После этого подарил он великодушно табакерку заморскую. Я было отказываться: не пользуем табачку. Только Сеньку больно заинтересовала табакерка. Потому как музыку играла. Вот теперь, пострел, часы смастерил, и с музыкою.

С какою гордостью говорил Прохор о сыне! Иван даже позавидовал – вот бы его отец так: А часы на самом деле были отменные. Детали куда мельче, чем резал Иван для своих часов.

– А пружину где взял?

– В Арзамас хлеб хозяйский возили, там и добыл.

– И там художники?

– Отчего не быть, – ответил Семен, – они повсюду есть. В городе металл. А из металла чего хочешь можно сделать.

– Например?

– Машину, чтобы сеять или косить, а то – телегу на железном ходу.

– А дали бы железо – сделал?

– Попытал бы, – почесал затылок Семен.

Минутная стрелка встала вертикально, из шкатулки полилась тихая, мелодичная музыка.

…Давно спал Аким на полатях, давно угомонились три белокурые головки на печи, а два увлеченных парня все шептались возле верстака. Утром, когда Аким запряг лошадей, обнял Иван своего нового друга и сунул маленький перочинный ножичек с костяной ручкой. По случаю купил его Иван на базаре. Хоть и дурной приметой считается ножи дарить, но другого ничего не было.

6

Вот и Москва. На улицах людно. Господа по проезжей катят: «Э-э-ге-гей!» Только снег летит из-под копыт.

По совету Михайла Андреевича остановились у знакомого купца в Сыромятниках. Час-другой отдохнул Иван с дороги и отправился осматривать город. Прежде всего пошел на Красную площадь, чтобы на Кремль взглянуть. Рядом с кремлевской стеной храм Василия Блаженного. Несколько раз обошел Иван вокруг него – чудо, и только. Вроде нагромождено без разбора, а приглядись – до чего же сообразно… Надо же так ловко построить! Не отошел бы Иван от творения мастеров великих, если бы не бой курантов. Обернулся – на башне часы. Циферблат в несколько раз больше, чем на Рождественской церкви в Нижнем Новгороде… Исполинские часы тянули к себе. Поглядеть бы на механизм, да около башни солдат с ружьем.

Побрел Иван куда глаза глядят. На Никольской улице вывеску приметил: «Часовых дел мастер Лобков».

За стеклом часы в золоченом ящике. Циферблат из кости, цифры цвета зеленой ящерки. Не прошло и двух минут, распахнулись врата над циферблатом, и появились в проеме фарфоровые пастух с пастушкой. Покружились фигурки и скрылись за воротами.

– Глядишь, мил человек? Гляди. Пастухи, пастушки, тьфу!

Позади стоял старик – в опорках, в худом армячке, на голове женский платок. Он поднял указательный палец, и глаза лихорадочно сверкнули.

– Главное: перпетуум-мобиле. Только вечное движение может спасти этот бренный мир!.. Откуда приехал? – спросил старик.

– Из Нижнего Новгорода, – поспешно ответил Иван.

– Этот город подарил человечеству Козьму Минина. И поэтому город вписан в бессмертие. Человек должен прославить место, а не место человека. Царь Петр прославил русский трон, но потомки его не стали оттого великими… «Платон – мне друг, но истина дороже» – так говорил Аристотель. Старик Евдокимов все понимает. Одно тело передает движение другому. Второе отдает это движение первому, и так бесконечно. Перпетуум-мобиле. Михайло Ломоносов вздумал открыть в Москве университет. Я взойду на кафедру и скажу господам студентам: «Возьмите мою жизнь и прибавьте свою – вы будете бессмертными». Дай мне, мил человек, деньгу – пятиалтынный. – Старик схватил у Ивана подаяние и побежал.

– Опять на водку просил? – услышал позади себя Иван.

То был Лобков, вышедший закрывать ставни. Он был еще не стар, но голова его полысела и спина ссутулилась.

– Вечное движение, – повторил Иван.

– На земле все тленно, и нет ничего вечного.

Лобков закрыл ставни.

– Вечны только звезды. Пройдет тысяча лет, а они все так же будут светить людям. Ты не здешний?

– Нижегородский.

– Часы чинишь?

– Случается, – сказал и смутился Иван.

– Тогда милости прошу ко мне…

Лобков широко распахнул дверь. Вошли в сенцы, затем в мастерскую. Огарок свечи освещал верстак. Всюду вразнобой тикали часы.

– Старик Евдокимов лбом колотится, а не видит, кому молится, помешался на вечном двигателе, – запирая ставни изнутри, говорил Лобков. – Воров ныне на Москве поразвелось, только гляди. За часами охотников много. В цене они стали. Бывало, висят одни на башне, и никому надобности нет на себе их таскать али в комнатах устанавливать. Французы моду такую к нам привезли. Теперь вот с топором под головой сплю. Как выкрадут какие-то – хоть в петлю полезай. Деньги ты зря ему дал. Одно безобразие выйдет. Напьется и пойдет на всю ивановскую народ поносить.

Освоился Иван в мастерской. Теперь и часы можно было разглядеть. Одни бронзовые, тонкой литейной работы, другие в футляре красного дерева. Бой мелодичный, точно на струнах играют.

– В Нижнем-то дом свой? – спросил Лобков.

– Мучная торговля у отца…

– Это ладно. При нашем положении трудно без помочи. Вот говорят, Лобков любые часы может починять. Уважение каждому человеку приятно. Только из нега шубу не сошьешь. За шубу-то денежки подавай. Вон от Голицыных привезли часы. Все, почитай, заново сделал, но подойдет к оплате – каждый норовит тебя на почтовых обскакать. Тысячи за такие часы чужеземцам платят, а тебе шиш на постном масле! Потому как ты, Лобков, русский и в тонкой механике ни ухом ни рылом. Теперь в новую столицу, сказывают, все больше заморских мастеров выписывают. Мне тут один присоветовал вывеску заменить. Вместо Лобкова Шульц, говорит, напиши. Бороду сбрей и попивай себе кофею.

Тикали в мастерской Лобкова часы и манили к себе Ивана. Остался бы здесь навсегда. Чинить хитрые механизмы, учиться мастерству. Рассказал Иван о своем житье. Часовщик еще больше подобрел. Полез в печь. Достал чугунок со щами.

Давай похлебаем, что бог послал.

Краюху хлеба разломил мастер пополам, подал деревянную ложку. Иван ел щи, а сам смотрел то на часы, то на токарный станок, который стоял возле окна. Только толкни педаль, натянется лучок – и пойдет станок работать. Все бы, кажется, отдал за такую машину…

Чуть не каждый день заходил Иван к своему новому другу. Насмотрелся на разные часы: и на те, что на стене висят, и на те, что на цепочке носят, и на те, что камины в господских домах украшают. Не таил Лобков от смышленого парня секретов. А как о дороге заговорил Иван, уступил ему мастер по сходной цене инструмент кое-какой. И не было, кажется, по всей Москве счастливее человека, когда Иван держал в руках покупку. Теперь у него была резальная колесная машина, токарный лучковой станок, сверло.

Дело, по которому Михайло Андреевич послал Кулибина в Москву, затянулось. Московское купечество не торопилось с переводом Макарьевской ярмарки в Нижний Новгород, просило погодить. Волокита могла затянуться на долгое время. Иван уговорил Акима возвратиться домой.

…Поднялся полосатый шлагбаум у Рогожской заставы. Забился колокольчик под дугой. Москва осталась позади. И только звон московских колоколов долго еще стоял в ушах.

Довольным возвращался Иван из Москвы. И повидал изрядно, и нужный инструмент приобрел. А главное: знал, что дальше делать. Наслышался от Лобкова об умелых людях. Во Ржеве живет Терентий Иванович Волосков. Умудрился такие часы сделать, которые показывали год, месяц и число, положение солнца и луны и сверх того рассчитывали дни церковных календарных праздников. На Демидовском заводе славится Егор Григорьевич Кузнецов. Молва об умелых людях передавалась по России. Нет, неодинок он, Иван Кулибин, в своих поисках. Москва – большой город, народу всякого тьма. Есть сведущие в делах. На Кузнецком мосту от бойкого человека об академических мастерских прослышал. При Академии наук в Петербурге их работало три: инструментальная, слесарная и оптическая. Были в них новые машины для резания по металлу, и управляли ими настоящие мастера. Удумал при Академии наук Андрей Константинович Нартов, личный токарь Петра Первого, открыть мастерские разных художеств. Царь одобрил проект. Мастерские открылись. Прозывались они с уважением «палатами».

Отсчитывали лошади версты. Покачивалась на облучке широкая спина Акима. Думает Иван про Нартова, про Петра: заботились о художествах. Чудно как-то говорят, что царь Петр сам резцом работал, канделябры вытачивал, узоры на табакерках резал. Не может настоящий человек жить на свете без художеств. Были бы инструменты. Вот получил он, Иван, хоть какой инструмент – жизнь совсем иной стала.

– Вороти, куда правишь? – кричит кому-то Аким.

Трещат оглобли. Не разъехаться на узкой дороге.

Кругом высоченные сугробы. Выскочил Иван, чтобы помочь сани оттащить, а из встречных саней – парни. В одном из них признал Иван усадовского Семена.

– В какие края, Сеня?

Невесело глянул парень.

– В солдаты?..

– Обыкновенно. – И горькая усмешка пробежала по лицу Семена. – Прощай, за подарочек спасибо, – крикнул он, когда лошади разъехались, – к отцу зайдешь – поклон сказывай!

Повалились парни в розвальни, гикнул дядька на лошаденку. Затрусила она своей дорогой. А Иван долго еще стоял и смотрел вслед.

– Поехали, Иван Петров, – тронул его за плечо Аким. – Теперь не воротишь.

– Дядя Аким, что же получается?

– Супротив власти не пойдешь. Ежели смирным будет, и в солдатах не пропадет. Харчи там казенные, одежонку дадут. Воли только нет. Так ее и нигде нет, в сказке разве.

– Не то, дядя Аким, разве ему воля нужна, ему бы инструмент в руках держать.

– Эх, Иван Петров, Иван Петров, мало ты на свете живал. Воля для человека прежде всего. Возьми дрозда из леса да посади в клетку, разве так свистать будет, как на воле? Вон ты сейчас энтот самый струмент везешь, а как вернешься, посадит тебя батюшка в лавку и скажет: «Торгуй, Ваня». Вот твоя песенка и спета.

– Нет, Аким, теперь не посадит.

7

Припекло весеннее солнышко. Показались среди улицы грязные проталины, потянуло смрадом.

Вышел Молчун на завалинку кости погреть, размягчить жесткий кашель. Высыпали на крыльцо и ребятишки, босые, полураздетые, глазенки, будто у голодных волчат, горят.

«Скорей бы, – думает Молчун, – Волга вскрылась. Там и в луга можно податься, на подножный корм. Щавелевыми щами брюхо залить можно».

Смотрит Молчун на своего старшего, Алешку. Вроде бы пора за ремесло браться, только тощ больно, кожа да кости. На харчи бы его добрые, не то надломится, как тростинка.

Прибежали соседские ребятишки.

– Айда, Лексейка, в бабки играть!

Грустно покачал Алексей головой. Не в чем ему на улицу выйти. Суров был Молчун к своим домочадцам, а тут и он не выдержал, пожалел мальчишку. Скинул опорки, указал на них глазами. Алешке только этого и надо: нацепил на худые ноги и побежал, волоча опорки по грязи.

Нет, не в бабки побежал играть Алешка. Не к мальчишкам… Дал он ходу прямо на Успенский съезд. Давно не виделся с Иваном. У Ивана новые машины стоят. Интересно: нажимай ногой дощечку, а на верстаке зажимка вертится. Закрепил в нее кусок дерева – точи разные фигурки. Иван теперь не выходит из своего чулана. Нашел он новый способ зубья на колесе резать. Сначала «козьей ножкой» разметит, потом ножом режет. Зубья один на другой, как братья-близнецы похожи. И футляр для часов совсем по-особому сделал. Воротца для кукушки «кружевные», на углах футляра колонки точеные. Диву дается Алешка: уж очень все ладно получается. Спросил было про Москву Алешка:

– Какие там, в Москве, мастера?

– Много в Москве, Алеха, настоящих художников, а того более в Петербурге, в академических палатах. Вот бы на выучку нас с тобой туда. Знаешь, почему у нас с тобой первые часы не пошли?

– Нет.

– Про Оленя золоторогого помнишь? Так вот, мы два гвоздика ладно вбили, а на третьем поспешили. В нашем деле от начала до конца терпением надо брать. Гляди теперь, как новые часы ходить будут.

Иван легонько тронул маятник. Он плавно качнулся. «Тик-так, тик-так», – заворковал механизм.

– Пошли! – ликующе воскликнул Алешка.

Кулибин, пощипывая русую бородку, весело улыбнулся.

– Погоди, Алеха, такие ли мы с тобой еще сделаем…

Когда минутная стрелка достигла цифры двенадцать, распахнулись воротца и рябенькая кукушка прокуковала три раза.

– Как живая, – не переставал удивляться Алешка.

– Ну, до живой далеко… Когда-нибудь будут наши часы еще и музыку играть.

Часы понравились даже отцу.

– В лавку их повесь. Пусть люди смотрят.

Подумал: «Пусть языки злые прикусят».

Приходили покупатели, спрашивали, где и за какую цену купил хозяин столь редкую шкатулку. Любопытные интересовались, каким образом деревянная пичуга куковать может?

Хозяин довольно ухмылялся.

– Такую вещицу и на ярмарке не купишь. Сделал ее мой Ванька непутевый. А почему она кукует? В том есть секрет.

Может быть, совпадение, может, и на самом деле часы тому причиною, только больше людей стало заходить в лавку, оттого бойчее торговля пошла. Подобрел отец к своему чаду.

– Ты мне вот что, Ванюша, скажи: что у тебя в этой скворешне за диковина, которая куковать может?

– То, что в горне огонь раздувает, то и в часах кукует. Пустячное дело.

– Не хочешь, значит, секрет открыть…

– Погоди, тятя, музыку играть наши часы будут.

– Ты наперед сделай. Нынче вы, молодые, на язык горазды…

Сказал Петр Кулибин, а сам подумал: «Пусть мудрит».

Между тем Иван добыл где-то карманные часы. Заперся в своем чулане, обедать не докличешься. Знай собирает да разбирает их.

Однажды в лавку зашел Евстигнеевич. Лысый старик с бородой в два лемеха. Был он камердинером у губернатора Аршеневского. Говорили, что губернатор без Евстигнеевича – дитя малое.

Слово за слово разговор завязался. Сначала о священном писании, потом о ценах на базаре. Старик на часы посмотрел, подивился:

– Больших художников работа. В таком резном окладе и иконе цены бы не было. Издалека, поди, привез?

– Ванька мой смастерил.

– И внутри сам?..

– Дал бог смекалку…

– А мой велит везти неисправные часы в Москву али в Петербург. «Нет, – говорит, – в наших краях человека, способного тонкую работу произвести». Афоньку Анисимова и Ивашку Родионова вспомнить изволили. «Шарлатаны, – говорит, – у нас одни». Да в большом городе шарлатанов поди еще больше. Отдашь вещь в починку – и покажется тебе небо с овчинку. Проведут и объедут. Часы-то больших денег стоят. Дошла до меня молва о твоем сыне. Теперь сам убедился, что правильно народ молвит. И буду я просить Ванюшку твоего, чтобы поглядел он часы губернаторские.

Вздохнул Кулибин-старший. Знал он судьбу Афоньки Анисимова и Ивашки Родионова. Через губернаторские часы в солдаты угодили.

– Мудреные, чать, часы-то?

– Из дальних земель привезены. Музыку играли. Бывало, сам приложит к уху, нажмет кнопочку и слушает. На лице такая доброта, что и сказать невозможно. Кто не придет из просителей – всякого уважит. Намедни принес я ему сундучок. Ручку покрутишь – музыка из сундучка получается. Тоже редкая вещица. Слушать бы да слушать, а он осерчал. «Телега, – говорит, – и та приятнее скрипит». Большое понятие в музыке иметь изволит.

– А как Ванька мой испортит часы?

– Бог милостив. Если голова на плечах есть и желание имеется – всякое дело можно исполнить. Хоть из дальних земель часы привезены, да все одно: руками человеческими сотворены. Ты покличь сына-то, разом и порешим, – мягко закончил старик.

Отец сходил за Иваном. Тот поклонился Евстигнеевичу, выжидающе остановился в дверях.

– Вот те и в Нижнем часовой мастер объявился, – подбодрил старик. – Подойди сюда.

Бережно достал он из внутреннего кармана ливреи в тонкий платочек завернутые серебряные часы. Загорелись глаза у Ивана. Представил: какой заманчивой работы должен быть в них механизм.

– Берешься починить?

Иван не слышал слов. Взял часы. Открыл первую крышку, вторую и застыл, разглядывая крохотные колесики.

– Мастер и есть мастер, – улыбнулся старик, – ну и сынок, Петруша, у тебя…