Текст книги "Дороже всякого золота
(Кулибин)"

Автор книги: Юрий Малевинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

«Кондиции, на которых нижегородский посадский Иван Кулибин вступает в академическую службу, а именно:

Будучи ему при Академии,

1-е, иметь главное смотрение над инструментальною, слесарною, токарною, столярною и над той палатою, где делаются оптические инструменты, термометры и барометры, чтобы все работы с успехом и порядочно производимы были, оставя непосредственное смотрение над инструментальной палатой елеву Кесареву.

2-е, делать нескрытое показание академическим художникам во всем том, в чем он сам искусен.

3-е, чистить и починивать астрономические и другие при Академии находящиеся часы, телескопы, зрительные трубы и другие, особливо физические инструменты, от Комиссии к нему присылаемые, а мелочные дела, кои до принятия оного Кулибина исправляемы были находящимися при Академии художниками, те и ныне они же исправлять должны.

4-е, для отправления препоручаемых ему дел от Академии должен он быть в механической лаборатории до полудни, а послеполуденное время оставляется на его собственное расположение, однако с тем, чтоб временем и после полудни приходил в препорученные ему палаты для надзирания, все ли художники и мастеровые должность свою и порядочно ли отправляют. В работах, которые он, Кулибин, для Академии исправлять будет, в помощь употреблять ему академических служителей, а при работах, кои он для себя будет делать, дозволяется ему употреблять вольных. В бытность его при Академии определяется ему жалованье 350 рублей в год, начиная с 1-го января 1770 года, и для удобнейшего отправления должности своей отвесть ему при механической лаборатории квартиру. Сверх сего, ежели из определенных к нему для обучения мальчиков доведет он одного или некоторых до такой в художестве своем степени, что они сами без помощи и показания мастера в состоянии будут сделать какой-нибудь большой инструмент, как, например, телескоп или большую астрономическую трубу от 15-ти до 20-ти футов непосредственной доброты, тех, что по свидетельству Академии оный в дело употреблять можно будет, то за каждого мальчика Академия обещает ему в награждение сто рублев, а ежели кто из приданных ему для обучения сделает инструмент, добротою равный тем, каковы он сам делает, тогда Академия обещает ему большее награждение, глядя по инструменту, который сделан будет. Впрочем, волен он, Кулибин, оставить службу при Академии, когда заблагорассудит».

Этот документ Кулибин скрепил следующей подписью:

«Предписанные мне в сих кондициях должности со всяким моим усердием и ревностию и как того присяга моя требует исполнять обязуюсь и буду. Января 2 дня 1770 года. Нижегородский купец Иван Кулибин».

В тот же день механик был приведен к присяге. Начался новый период в его жизни.

Ночь Иван Петрович спал плохо. Думалось о работе в – мастерских, о карманных планетных часах, о машине с вечным движением. Какая это будет машина? Сколько потребуется зубчатых колес, чтобы передавать незатухающее движение? Будет такая машина – запрягай ее в телегу. Она может приводить в действие станки, двигать водоходы. В часах механизм толкает пружина. Маятник в часах без пружины или противовеса останавливается. Противовес – это груз, заставляющий вращаться зубчатое колесо механизма. Замкнуть вращение зубчатых колес, пустить движение по кругу…

Заснул Иван Петрович под утро. Видит: из лесной чащи выбегает Олень с ветвистыми рогами. Сам статный, головка гордая. Остановился неподалеку, копытцем стук-стук.

– Пришел я к тебе, Иван-мастер, хоть ты и сделал пока только одни знаменитые часы, но таких ни один художник на всей земле пока не сделал. Большой тонкости работа. И за это оставил бы я тебе золотые рога, но настоящему мастеру не нужно золото. Мастеру нужна долгая жизнь, чтобы успеть показать все свои художества и научить других. Ты слышишь, Иван-мастер?

– Слышу, слышу, – спешит заверить Иван Петрович.

И вдруг исчезает Олень, а вместо него Ванюшка Шерстневский верхом на помеле. Сидит, шапкой машет, кричит что-то. Оторвался от земли и пошел кружить, а сам хохочет, голову запрокинул. «Леший этакий!»

Только глаза открыл Иван Петрович – наяву Шерстневский:

– Едва нашел тебя, учитель. Спрашиваю по улице: «Где великий мастер проживает, которого сама царица из Нижнего велела привезти?» – «Не знаем», – говорят. «Как так не знаете? Ивана Петровича Кулибина не знаете? Погодите, он вам такого понатворит». У сторожа в академии только и узнал, где старообрядец в длинно-полом кафтане проживает.

– А ты, Ванька, настоящий бес. И во сне я тебя на помеле видел.

– Эх, если бы, Петрович, ведьма какая помело мне свое на время уступила – весь свет бы облетал. До тех пор бери меня, Петрович, к себе в мастерские, верой-правдой служить буду.

Третьего января Иван Петрович вошел в мастерские начальством. И мастера и ученики встречали его поклонами. Может, кто и не хотел, чтобы мастерскими управлял заезжий, но внешне не выдавал себя. К тому же предшественником Кулибина был Рафаил Пачекко. Человек совершенно чужой и бестолковый. При нем механическими палатами руководил главным образом мастер Чижов. Чижову за малое жалованье суетня надоела, и он с большим удовольствием вручил Кулибину журнал с записью изготовляемых и ремонтируемых приборов и инструмента. В журнале оказались десятки наименований: часы солнечные с компасом, микроскоп нового манера, полуторафутовые грегорианские телескопы, шестидюймовый микроскоп, весы точные, глобус из красной меди…

В обед, когда Иван Петрович писал академическому начальству о том, что из заказанного уже сделано и что будет изготовлено в ближайшие дни, подошел Игнат:

– Извиняй, Петрович, хочу тебе сказать кое-что. Здесь у нас ухо востро надо держать. Обжулили тебя по неопытности. Они тебе 350 рубликов в год пожаловали, а работу за троих навалили, в то время, как Рафаилка ежегодно 500 рубликов получал – при дармовой квартире, отоплении и освещении. Да еще академия для него человека содержала в услужении. Вот и прикинь, Петрович, во что обходился академии этот Пачекко? А тебе еще за часами смотреть. Мастер Томус эту работу за сто пятьдесят рубликов справлял. Ну и главная твоя работа за мастера Чижова! Так что крепко тебя нагрели, Петрович. Квартиру дали, а о дровах даже не заикнулись. Хотя матушка-зима вон как берет до нутра.

Понимал Иван Петрович, что обвели его вокруг пальца. Костромин бы сказал: «Как отец твой простофилей был, так и ты у него растяпа». Надо было привозить семью из Нижнего, обосноваться хозяйством. Вспомнил Иван Петрович сон с золоторогим Оленем: «Настоящему мастеру не нужно золото…» Всюду – и на базаре и в лавках – такие ужасные цены. Город строится. Людей нагнали полным-полно. Невмоготу окрестным крестьянам всех прокормить. Вот и растут на все цены. А жалованье в два раза ниже положили. Между тем работы было столько, что успевай поворачивайся. И скоро Иван Петрович понял: определенное ему после полудня время останется только на бумаге. То и дело приходили в мастерские ученые, требовали ускорить изготовление или ремонт приборов. Постоянно снаряжались экспедиции, для которых спешно делали инструмент. Военное ведомство требовало оснащать корабли приборами. Кроме этого, академическое начальство хотело иметь от мастерских доход. Поэтому приходилось изготавливать термометры, барометры, зрительные трубы для продажи. Академик Фус, выпучив глаза, спрашивал:

– Почему все только и занимаются телескопами, будто науку интересуют одни звезды? А в микроскопах тысячи недостатков.

Вместе с Леонардом Эйлером Фус разработал ахроматический объектив для микроскопа и теперь хотел, чтобы все занимались этим объективом.

Иван Петрович записывал заказы в журнал, старался как можно точнее определять сроки исполнения. Но вдруг оказывалось, что отсутствовали необходимые материалы. Приходилось с поклоном ехать на заводы, а потом завершать работу при свечах.

Кулибин оборудовал для себя в инструментальной мастерской верстак. Конструкция его была необычной. В нужный момент площадь его увеличивалась в два раза, столешня могла быть установлена под углом. К верстаку крепилась доска для чертежных работ. В ящиках имелись ячейки для инструмента.

– Мудрый волгарь к нам пожаловал, – замечали мастеровые.

Первой самостоятельной работой Кулибина после принятия его в мастерские был двухфутовый телескоп. Прибор не очень сложный. Но Кесарев предупредил: принимать будет профессор астрономии Степан Яковлевич Румовский, а этот у кого хочешь найдет недостатки. Иван Петрович вложил в телескоп все свое умение. И когда Румовский осматривал изделие, то только гмыкал себе под нос. Потом спросил:

– Так вы и есть Иван Петрович Кулибин?

– Я.

– Очень рад, очень рад. У меня нет замечаний по вашей работе. Разрешите пожать вашу руку.

А спустя несколько дней в мастерские вошел старик в малиновом камзоле поверх белоснежной рубахи. За локоть его поддерживал человек помоложе, имеющий со стариком большое сходство.

– Кесарев, где Кесарев Петр Дмитриевич? – воскликнул старик.

– Леонард Эйлер, – шепнул Кулибину Игнат.

– Да, Эйлер, – подхватил ученый. – Старик Эйлер пожаловал сюда, чтобы производить знакомство с очень хорошим мастером Иваном Петровичем Кулибиным. Мне говорили о нем Фус и Румовский. Я посылаю сына в Кунсткамеру посмотреть часы, каких нет на всей земле. Кесарев, укажите на Ивана Петровича. Я хочу предложить ему свою дружбу.

– Вот извольте, – отрекомендовал Кесарев, – Иван Петрович Кулибин.

Ученый поймал руку Кулибина:

– Прошу верить моему сердцу. Я имею большую честь с вами знакомиться. Я всегда говорил: в России много хороших мастеров. Иван Петрович, в любой час дня и ночи старик Эйлер к вашим услугам. Милости прошу.

– Спасибо! – в волнении проговорил Иван Петрович.

– Он слеп?! – удивился Кулибин, когда Эйлер вместе с провожатым вышли.

– Он видит дальше нас, хоть и лишился зрения, – ответил Кесарев.

…Петербургские белые ночи. Особенно они хороши, когда над горизонтом плывут легкие, причудливой формы облака. Закат и восход подсвечивают их нежными красками. Одно облако напоминает ягненка, другое быстрого оленя, вот-вот, кажется, перескочит олень через линию горизонта и умчится в далекие края. «Опять олень», – удивляется Иван Петрович.

Нева замерла, притаилась, ждет, когда взойдет солнце, от которого вспыхнут купола церквей. Разбудит солнце ватаги крючников, заскользят по глади лодки, начнут браниться рабочие, наводящие Исаакиевский мост. Голоса их сольются с цоканьем копыт, скрипом телег, со стуком каменотесов и выкриками торговок. Когда-то Нева не знала этого городского шума. Видится Ивану Петровичу высокая фигура Петра. Шляпа-треуголка, высокие ботфорты. Встал он на стрелке, где Большая Нева от Малой отделяется, и вскинул руку, но не учел царь, что река будущему городу будет помехой. Будто ножом перережет она северную столицу. Быть может, тогда уже видел царь мосты, которые вцепятся в берега и соединят город. Вспомнил Иван Петрович арку радуги, переброшенную через Волгу. Вот и здесь быть бы такой арке, но не семицветной воздушной, а из камня, дерева или металла, чтоб на века стояла. Иван Петрович видел, как осенью разбирали рабочие наплавной мост, тянули барки в затон, чтобы весной снова ставить суда поперек быстрой реки, стелить настил. Кипит на стрежне вода, рвет канаты в руку толщиной. На мелких реках сваи можно забить, а на Неве не подступишься – глубина на три сажени и быстрина. Особенно худо столице без моста в распутье, когда чернеют закраины. Бросают через них люди жерди, идут с опаской. Сколько раз слышал Иван Петрович крики сорвавшихся в воду. Не всякого спасали, проглатывала черная пучина. «И почему, – думает Кулибин, – в академии столько людей ученых, а моста через реку настоящего нет?»

Не спалось Ивану Петровичу в белые ночи. Выйдет на берег, присядет на камень и думает. Конечно, приборы нужны академии, но и без мостов нельзя. Мало-помалу рождался в голове проект арочного моста. Обдумывал все до мелочи. «Эх, если бы поуже была Нева, а то добрых сто сорок сажен. Пологую арку делать – не выдержит, рухнет мост, круто поднять – на мост не взобраться». Снова и снова, воткнув двумя концами в землю прут, пробовал Иван Петрович его упругость. Нашел, что сила тяжести главным образом приходится на концы прута. У моста должны быть крепкие быки, на которые встанет арка… Свои предположения проверял Иван Петрович на веревочной модели.

И вот один за другим возникают рисунки на бумаге. Осмелился, пошел к Эйлеру.

Ученый со своей многочисленной семьей жил в небольшом сером доме. Дверь открыла женщина в чепчике:

– О ком доложить прикажете?

Едва Кулибин себя назвал, как из глубины комнат послышался знакомый торопливый голос:

– Лизхен, впустите, это Иван Петрович!

Кулибин не успел опомниться, как ученый обнял его и приложился гладко выбритой щекой к его лицу.

– Чем могу вам служить, милостивый государь?

Эйлер был в халате, по-домашнему простой и доступный.

Прошли в кабинет с массивными книжными шкафами у всех стен. Ученый, не выпуская руки Кулибина, усадил гостя в кресло. Сам сел напротив:

– Сегодня вспоминал о вас, Иван Петрович. Вы работаете над стеклами ахроматического микроскопа. Что дал вам этот опыт?

Иван Петрович мог бы рассказать о рецептах варки стекла, найденных им, но не хотел раньше времени сообщать об этом. Жизнь научила его: ничего не говорить до тщательной проверки.

– Я понимаю, – продолжал Эйлер, чувствуя замешательство собеседника. – Фус, как говорят русские, торопыга, он хочет скорее получить совершенный микроскоп. Линзы, линзы – кронглас, флинтглас… – как бы про себя размышлял Эйлер. – Мой сын Иоганн-Альбрехт ведет записи, что есть нового в Англии. Пока нет радости. Иван Петрович, вам надо бывать на стекольных заводах под Шлиссельбургом. Профессор Цейгер нашел там то, чего не мог видеть во всем мире. Беляев – очень хороший оптик. Низкий поклон ему. Но есть люди, которые хотят думать. Академия получит ахроматический микроскоп с помощью вас, Иван Петрович.

– Что в моих силах, – отозвался Кулибин.

– Прошу вас снять с полки третий том моей «Диоптрики». Я хочу делать вам подарок. Там речь об ахроматических микроскопах.

Иван Петрович снял с полки нужную книгу, подал Эйлеру, но ученый не взял ее:

– На первом листе вы найдете надпись. Она принадлежит вам.

– Спасибо, господин учитель.

– Совсем не учитель. Это я учусь у русских людей, у таких, как вы, Иван Петрович. С чем вы пришли сегодня?

Кулибин развернул чертежи и быстро, точно боясь, что не удастся все рассказать, начал объяснять. Получилось сбивчиво, но Эйлер слушал внимательно.

– Иван Петрович, вы не читали «Санкт-Петербургские ведомости» от мая, четвертого дня?

– Не довелось, господин Эйлер.

– В статье пишется, что англичане заинтересованы получить мост, подобный вашему. Лондонское королевское общество объявило конкурс на лучшую модель арки-моста через Темзу. Ширина Темзы и ширина Невы равны.

Запозднился Иван Петрович у Эйлера, не хотелось уходить. Ученый говорил о новых мировых открытиях. Об их закономерности. С математической точностью у Эйлера каждому явлению отведено свое место. И все взаимосвязано, как в часовом механизме. Заводчиков уже не устраивают водяные колеса. Им на смену приходит сила пара. Люди хотят знать, что творится далеко, в небесном пространстве, и близко, в каждой клеточке организма. В Академических мастерских создают все более совершенные телескопы и микроскопы. Вспышки молний сулят людям электричество, и люди пытаются получить его на земле. Развитие промышленности требует полезных ископаемых, и для нахождения их снаряжаются экспедиции. Они открывают вдовые земли. С ростом городов, а они большей частью построены на реках, потребуются удобные мосты, такие, чтобы не мешать судоходству, чтобы не заслонять дворцы и соборы, чтобы не слишком дорого стоили.

– Велик тот, – говорил Эйлер, – кто на века опередит собратьев.

Надежда была на машину с вечным двигателем, Эйлер не разубеждал Ивана Петровича в неосуществимости идеи. Более того, великий ученый не опровергал такой машины.

– Может, какому счастливому сделать такую машину и откроется, – сказал он Ивану Петровичу.

Как мог сказать Эйлер такие слова? Не понял ученый, о какой машине шла речь? Или не хотел огорчать механика? Все открытия Эйлера говорят о том, что не мог он верить в вечный двигатель. А может быть, Эйлер, видя в Кулибине великого практика, был уверен, что тот сам скоро убедится в бесполезности работы над вечным двигателем?

14

Вдова Бородулина была цепкой женщиной. Как только съехали от нее постояльцы, повадилась она ходить к Наталье в дом Волкова. Ее хлебом не корми, только дай поговорить. Но и от угощения не отказывалась.

– Ты уж, Натонька, мне сегодня чаек с вишневым вареньицем, а то смородиновое надоело.

Или скажет:

– Давненько ватрушки я не едала. Ты, Натонька, большая мастерица, по этой части. На Ильин день тебя навещу. Уж такие новости имею, что и сказать не могу.

Идет слух, что царь Петр Федорович объявился, собрал войско и на Москву выступил. Екатерина-то Лексевна как прознала, что ее супруг, богом данный, воскрес, с головы компрессов не снимает. Оно ведь дело нешуточное, если Петр Федорович со своим войском нагрянет. «А ну-ка, – скажет, – женушка разлюбезная, ступай в монастырскую келью да замоли там перед богом грехи свои тяжкие». Каково ей придется? И еще не сказывала тебе: у царицы Елизаветы Петровны с ее соколом ясным графом Лексеем Григорьевичем Разумовским дочка была. Чистый ангелок – вся в папеньку родимого.

– Где же она теперь? – спросила Наталья.

– Бог ее ведает! Только идет слух, что прозывается она княжной Таракановой и находится в полном здравии. Если докажется, что она внучка Петра, так ей прямая дорога на престол. Только хитрущая Екатерина-то Лексевна. Выманила будто она бумагу у Разумовского после смерти Елизаветы Петровны об их тайном венчании и за то бывшему пастуху графский титул присвоила. Вот ведь времечко-то какое неспокойное наступило. А твой-то муженек райские ворота во дворе построил. Модель, говорят, моста через Неву. Экий головастый у тебя мужик-то. Ты ему скажи, чтобы он поближе к Нарышкину держался. Тот хотя и шут при дворе, а до всяких диковин большой охотник. Да и то тебе открою: времечко Орловых отошло. Теперь у матушки в милости Григорий Александрович. Потемкин. А с Нарышкиным он друг и приятель, потому как оба любят покуражиться.

Иногда во время беседы за чаепитием приходил Иван Петрович.

– А-а-а, Дарья Семеновна! Глубокое вам почтение. Позвольте спросить, на ком был женат по третьему разу племянник двоюродного брата покойной жены Людовика Восьмого?

– А ты не смейся. До Людовиков мне нет никакою дела, пущай на ком хотят женятся, а вот про Григория Потемкина скажу: больно умен, первым стал у Екатерины-то.

– А правду говорят, – подсмеивался Кулибин, – что, когда умерла царица Елизавета Петровна, над Петербургом душа ее с огненным хвостом летала?

– Вам не понять всего этого. То был венец царствия ее на земле.

– А почему тогда не было венца, когда Петр Федорович преставился?

– Потому как он еще на земле не сказал своего слова. Погоди, придет время, и он скажет его.

– За такие слова, матушка, к ответу могут призвать.

– Мой ответ перед богом будет, – сердилась Бородулина и начинала собираться.

А царь Петр Федорович в лице донского казака Емельяна Пугачева действительно собирался сказать свое слово.

И хотя Военная коллегия дала знать о побеге колодника во все форпосты, Пугачев был неуловим. Он был скрыт яицкими казаками, перед которыми объявился императором Петром Третьим, заявив, что слухи о его смерти распустила неверная жена. Пугачев сбросил с себя верблюжий армяк и голубую калмыцкую шапчонку и вырядился по-казацки. Поцеловав протянутую ему Иваном Зарубиным шашку, сказал, что живота не пожалеет, а вернет былую вольность казачеству.

Слух об освободителе летел быстрее, чем на почтовых. Одна за другой сдавались Пугачеву крепости. Начались волнения на Дону и на уральских заводах. В Петербург мчался один гонец за другим. В Военной коллегии забеспокоились.

А в мастерских академии работали. Ежедневно Иван Петрович делал пометки в журнале. Например, такого содержания: «Для географического департамента две геометрические готовальни вновь делаются, да к двум старым готовальням в помянутый же департамент ко одной приделывается простой и переносный циркуль с вкладным пером, а в другой приделан волосной циркуль». «Был изготовлен термометр, который мог показывать перемену теплоты и стужи в атмосфере по реомюрову и делилеву размеру градусы и разделенные на 60 частей каждый градус, минуты, в циферблате разными стрелами через привод в комнате подобно часам».

Из записей в журнале мы видим, какие сложные приборы приходилось изготовлять Ивану Петровичу со своими учениками.

Иван Шерстневский был принят в мастерские. Не отходил от Кулибина тихий, исполнительный Василий Воробьев по прозвищу Воробушек. А рядом Захарка Воронин, одолевающий вопросами.

– Из чего делается кронглас?

– Из калия и кальция. Это линзы с небольшим преломлением.

– А флинтглас?

– В этом стекле содержится свинец, способствующий большому преломлению.

– Понятно. А что такое сферическая аберрация?

– То, что ухудшает изображение в микроскопе.

– Почему?

Приходилось объяснять подробно. Захарка, не моргнув, слушал. И задавал новые вопросы.

– А что такое электрофор?

– Скоро увидишь, – за Ивана Петровича отвечал Шерстневский. – Учитель, мы определили, какие пойдут материалы и сколько?

– Пиши. Сто шестьдесят фунтов смолы.

Шерстневский даже присвистнул.

– Ого! Не много?..

– Как бы не было мало. Воска половины хватит: 80 фунтов. Сурьмы 10 фунтов.

– Десять, так десять. И так целое разорение академии.

Это говорил Шерстневский оттого, что начальство все снижало и снижало расходы на мастерские. Иван Петрович из-за скудности средств экономил где только мог. Но этот электрофор должен быть исполином. Предполагалось показывать его Екатерине во дворце. А главное – он был нужен ученым.

Когда свою идею Иван Петрович высказал профессору Крафту, тот обнял механика:

– Такого нет ни в одной стране мира.

Эти слова часто употребляли ученые, и Ивану Петровичу всегда хотелось сказать им: «Зачем делать то, что уже есть?» Этот принцип Кулибин сохранил на всю жизнь.

– А вдруг электрофор не будет метать молнии? – подзадоривал Шерстневский.

– Молний не будет, – отвечал Иван Петрович, – но искры полетят.

– Спалим весь дворец.

– Не спалим… Есть у меня желание сделать фейерверки без дыму и пороха.

– Огонь без огня?

– Хотя бы и так…

– Огонь без огня не бывает, – рассудил Захарка.

– Бывает, Захар. Когда солнце садится, полыхает в окнах дворцов зарево или нет?

– Так это солнце отсвечивается!

– Верно – «отсвечивается». Вот и у нас будет «отсвечиваться» фейерверк без дыму и пороху.

После настольных и карманных электрических машин Иван Петрович ясно представлял, каким будет огромный прибор для концентрации электрических зарядов. Его размеры были такие, что даже у Крафта округлились глаза; девять футов в длину и четыре с половиной в ширину. Две металлические пластины составляли основу прибора. Одна пластина, покрытая слоем смолы, воска и сурьмы, должна была электролизоваться мехом и передавать заряды путем индукции на вторую пластину.

Впоследствии Крафт напишет на страницах «Комментарий Академии наук»: «Эта машина дала мне желанную возможность тщательнее исследовать природу особой электрической силы и связанных с нею явлений».

15

…За глаза Льва Александровича Нарышкина звали шутом гороховым. Имея изрядные поместья в центральной России и славную дворянскую фамилию, этот добродушный чудак жил на широкую ногу. Хозяйство его не интересовало, так как нужды в деньгах у него не было. И если управляющий в недородный год предлагал продать лес на корню, Лев Александрович удивленно вскидывал брови:

– А что, голубчик, разве он у нас последний?

Топор гулял по соснам и елям, а добрый барин задавал в столице пиры. При Петре III Лев Александрович приблизился ко двору и стал его душою. Потеряв покровителя, Нарышкин не пал духом. Шуты – это не государственные деятели, для них всегда найдется место при любом монархе. Вельможа не жалел комплиментов во славу царицы. И Екатерина Алексеевна скоро стала питать симпатию к безобидному толстяку. Тогда он удвоил усердие. Один только пикник в честь царицы стоил ему 300 тысяч рублей. Но что для него деньги? Главное, чтобы матушка осталась довольна его выдумкой и изобретательностью. Он уже готовился дать еще более грандиозный бал под Петергофом, как случился неприятный казус. За большие деньги купил он за границей игрушку-автомат. Это была кукла в виде греческого мудреца. Она могла перебирать карты, двигать шашки и считать деньги. Нарышкин приказал театральному механику Бригонцию сию куклу перевезти в загородный дом и усадить ее там за столом. Итальянец разобрал автомат, но когда привез, то никак не мог собрать. Бился, бился, да так и пришел с повинной головой к вельможе. Опечалился Лев Александрович. Прогнал в сердцах заморского механика, повалился на диван: «Чем же я теперь матушку ублажать буду?» Долго так лежал, потом вызвал слугу:

– Вот что, Савелий, фонтаны ты затейные придумывал, огни вечерние устраивал, придумай теперь, как бы нашего Корнелия оживить.

– Не могу-с, ваше сиятельство.

– А ты через «не могу-с».

– Ходят слухи, ваше сиятельство, при академии один механик есть. Иваном Кулибиным прозывается. Часы редкие делает и разные другие вещи.

– Экий ты, Савелий, дурак. Да если Бригонций Корнелия не оживил, Иван вконец его доконает.

– Может, и так, ваше сиятельство, только попытать нелишнее.

Выхода не было, и Лев Александрович махнул рукой.

– Ладно, вези своего Ивана, но гляди, чтобы из дому чего не пропало.

В нарышкинской карете привезли Ивана Петровича в загородный дом. Любопытно ему было, для какой надобности потребовался он столь высокой особе. А когда увидел куклу – все понял.

– Ты уж, батюшка, постарайся, – сказал Савелий, – не то его сиятельство серчает.

– Постараемся, – сказал Кулибин, вспомнив Шерстневского, – тот бы сейчас какую-нибудь шалость выдумал.

Иван Петрович разобрал механизм куклы, потом постучал пальцами по ее лбу.

– Добротно сделана.

– Большие деньги плачены, – сказал Савелий.

– Ну раз деньги плачены, зачем им пропадать? Принеси-ка чашку конопляного масла.

Побежал Савелий к повару, забыв наказ хозяина: без присмотра механика не оставлять. Пока бегал, Иван Петрович все детали на место поставил, потом где надо смазал.

– Ну вот, теперь и в картишки перекинемся с вашим…

– Корнелием, – подсказал Савелий.

– Имя-то не русское.

Тут суета в доме поднялась. В дверь казачок влетел:

– Барин приехали!

Савелий засуетился вокруг Кулибина.

– Давай, батюшка, сади скорее Корнелия за стол да испытай.

Отдуваясь, вошел Лев Александрович, не глядя на Кулибина, спросил у Савелия:

– Как?

– Ваше сиятельство, Иван Петрович говорит, что все в исправности будет.

– Говорит, говорит…

Иван Петрович усадил Корнелия за стол, сунул ему в руки колоду карт. Тот стал откидывать по одной.

– Гляди-ка, мечет! – воскликнул Нарышкин, вытаращив глаза. – Молодец, братец, похвально… А то этот итальяшка Бригонций без ножа меня зарезал. Всыпать бы ему! Савелий, вели для нас с мастером закуски подать, да чтоб вина моего любимого…

От вина Иван Петрович отказался – с детства в рот не брал.

– Ну это дело твое, – говорил добродушно Лев Александрович, – только я теперь так тебя не отпущу.

Мы с тобой таких Корнелиев понаделаем – сатане тошно будет. Беру тебя на службу.

Нарышкин ударил Кулибина по плечу.

– Экий бородач хитрый. Пришел, раз-раз – и Корнелий карты мечет. Большие деньги тебе положу. Такие дивные огни мы с тобой закатим! Сам Зевс будет у нас молнии метать.

– Благодарствую, – отвечал Кулибин, – к делу приставлен матушкой-государыней и мастерские покинуть не могу.

– Все сделаем, – бурлил Нарышкин, – на кой черт тебе с учеными крысами в академии сидеть? Здесь мы не только матушку-царицу, весь свет удивим. А итальяшка-то, голову, говорит, на отсечение даю, никто в России Корнелия не починит.

С того дня Нарышкин не оставлял в покое Ивана Петровича. Чуть бал какой, шлет за ним Савелия. Загорались в залах разноцветные солнца, крутились мельничные крылья фейерверков. Под потолком, в звездном небе, летали мифические фигурки богов, ослепительно сияя.

Никто из гостей не думал о том, сколько труда потратил на все эти игрушки смотритель Академических мастерских. Сановные особы восхищались, хвалили изобретательного хозяина, а Кулибин после всей роскоши бала возвращался домой и у тусклой свечи чертил арки будущих мостов.

Мосты были нужны Петербургу. В записке к одному из проектов он писал: «С начала моего в Санкт-Петербург приезда еще прошлого 1769 года усмотрел я в вешнее время по последнему пути на реках, а особливо по Большой Неве, обществу многие бедственные происшествия. Множество народа, в прохождении по оной имеют нужду, проходят с великим страхом, а некоторые из них жизни и лишались: во время шествия большого льда, вешнего и осеннего, перевоз на шлюпках бывает с великим опасением и продолжается оное беспокойство через долгое время. Да когда уже и мост наведен бывает, случаются многие бедственные ж и разорительные приключения, как-то от проходу между часто стоящих под мостами судов плывущим сверху судами и прочему. Соображая все оное и другие неудобства, начал искать способ о сделании моста».

Как доказать, что проект твоего моста будет пригоден? Для этого нужно построить макет. Хотя бы в одну десятую величины. В одну десятую! Иван Петрович понимал, что это значило для строительства. Нужно было изрядное количество людей и леса. Но академия была прижимиста, и не все академики одобряли затею Кулибина: «Он приставлен к мастерским, разве недостаточно ему в них работы?» Зато поддерживал изобретателя старик Эйлер.

– Разве мы имеем достаточно хороший проект, чтобы отвергать господина Кулибина? В этом человеке есть столько ума, что я не удивлюсь, если он перебросит мост через реку.

Строительство макета затянулось. Ивану Петровичу приходилось вкладывать свои деньги. Работать белыми ночами, вместе с Шерстневским часами не выпускать из рук топора. Во время строительства появлялись пометки в проекте. К завершению работ их было столько, что в пору начинать все сначала. Иван Петрович представлял злорадство своих противников: «Этот Кулибин с его мостом разорит нас, пустит по миру».

Иван Петрович подготовил новый проект и не знал, что с ним делать. Помог Нарышкин. Он шепнул князю Григорию Александровичу Потемкину, что в Петербурге появился второй Архимед, который удивит весь свет. Князь любил пускать пыль в глаза. Да и средства ему это позволяли. Он заплатил англичанам целое состояние за часы с павлином и часы со слоном.