Текст книги "69 этюдов о русских писателях"

Автор книги: Юрий Безелянский

«ПОДРУГА СЕМИСТРУННАЯ» ПОЛЛОНА ГРИГОРЬЕВА

Две гитары, зазвенев,

Жалобно заныли.

С детства памятный напев,

Старый друг мой – ты ли?..

Аполлон Григорьев. Цыганская венгерка.

Аполлон Григорьев

Когда однажды я принес в одну редакцию материал об Апухтине, ответственное лицо было разочаровано: «Стихи – да, но жизнь какая-то скучная... Где любовь? Где страсть?.. Нет никакой пикантности...»

Ах ты, боже мой, как всем хочется чего-нибудь эдакого. Можно подумать, что мы живем в скучную эпоху. Всё как раз наоборот. Время сверхбурное. И в этой сверхбурности хочется еще чего-то супербурливого. Какого-то будоражащего наркотика. Может быть, просто русского загула? «Буйного похмелья, горького веселья»?

Кстати, чьи эти строки? Аполлона Григорьева. Вот кто прожил недолгую, но чрезвычайно бурную, огневую, противоречивую жизнь, раскачиваясь на качелях своих взлетов и падений. Именно он, Аполлон Александрович Григорьев, знаменитый литературный критик, переводчик, мемуарист и поэт. И первая странность: автор множества стихотворений, он при жизни издал всего один-единственный сборник в феврале 1846 года тиражом... 50 экземпляров.

Аполлон Григорьев родился 16 (28) июля 1822 года в Москве в зажиточной семье. Отец – дворянин, чиновник, мать – дочь крепостного кучера. Возможно, именно эта комбинация разных социальных и культурных генов вывела на свет такого преоригинального человека, каким был Аполлон. Он считал себя «последним романтиком», донкихотом, и часто подписывал свои статьи так: «Один из ненужных людей».

Детство его было безоблачным: любимое дитятко в семье. Мать ласково расчесывала его волосы, а отец самолично провожал его... нет, не в детский сад или школу, а в университет. Аполлон все, что попадалось под руку, читал взахлеб, пристрастился рано к поэзии, прекрасно говорил по-французски и вдохновенно играл на рояле. Словом, прекрасное детство. Неомраченная юность. Это первая половина жизни. А вторая покатилась совершенно иной...

Аполлона Григорьева постоянно бросало из стороны в сторону: то он был деловым и энергичным, то впадал в скуку и в сплин, то хотел переделать весь мир, то отгораживался от него и презирал всех и вся. «Неумелый человек, одно только умел – следить за умственным и эстетическим движением, чувствовать и понимать все явления в нашем мире искусства и мысли. Сюда были устремлены все силы его души; здесь была его радость и печаль, долг и гордость», – так писал о нем близкий друг Николай Страхов.

Аполлона Григорьева как стихотворца очень ценил Блок. Книгу его стихов Александр Блок подарил Максиму Горькому с надписью: «Дарю Алексею Максимовичу Пешкову – книга, полная русской тоски и пьяной хандры, но и русских прозрений. От редактора ее».

Размышляя над многими чудачествами и безумствами Аполлона Григорьева, Блок писал: «Этот неряха и пьяница, безобразник и гитарист никогда, собственно, и не хотел быть «светлою личностью», не желал казаться «беленьким» и «паинькой». Он не «ставил себе идеалов», к которым полагается «стремиться».

Но – «русские прозрения»! В чем они? Вот короткая канва не столь прозрений, сколь метаний Аполлона Григорьева. Московский университет. Лекции Грановского, Погодина, Шевырева, пробудившие интерес к русской старине и устному народному творчеству. Первые шаги по службе (в Управе благочиния, в Сенате) – и полная несостоятельность в канцелярской работе. Первые стихи, вызванные несчастной любовью (но об этом позже). Гнет родителей. Преследование кредиторов. Бегство из Москвы в Петербург, где Григорьев посвящает себя целиком литературе. В 1845 году в «Отечественных записках» появляется первое его печатное стихотворение «Прости». Сотрудничество с различными журналами. Много пишет сам, редактирует, переводит. Мечется между двумя различными политическими лагерями: то он славянофил, то западник. Кстати говоря, «раздвоение двух лагерей» Аполлон Григорьев ведет смерти Пушкина.

В июле 1857 года Аполлон Григорьев становится воспитателем и домашним учителем юного князя Ивана Трубецкого. Следует выезд в Италию. Но учительства не получилось (не хватило выдержки?). И снова литературная работа. Создает цикл стихов «Импровизация странствующего романтика». Сближается с братьями Достоевскими. Масса других интересных знакомств и вместе с тем полное одиночество, неумение, неспособность посвятить себя какой-то одной определенной идее и цели. Сам Аполлон Григорьев признается: «Нет, не рожден я биться лбом...»

Так он и не прибился ни к какому «приходу». Остался одиноким художником, одержимым «умственными сатурналиями». Волк без стаи, но с душою романтика. Необычайно темпераментный по природе, Аполлон Григорьев не умел вести нудные практические дела, отстаивать свои интересы. Отсюда постоянное безденежье. Был дважды посажен в долговую тюрьму. И не случайно поэтому приступы отчаяния. Запои. Он сам говорит: «В вине ищу нередко я забвенья...» У него явственное ощущение рокового конца.

 
Паду ли я в грозящей битве
Или с «запоя» кончу век, —
 

писал он в феврале 1858 года, за шесть с половиной лет до своей кончины.

 
О, говори хоть ты со мной,
Подруга семиструнная!
Душа полна такой тоской,
А ночь такая лунная!..
 

В этих строках Аполлона Григорьева такая «безнадега» чувствуется, хоть вешайся. Нет, он не делал никаких роковых попыток. Его спасали от петли вино, цыгане и гитара.

Из воспоминаний Константина Леонтьева:

«Мне нравилась его наружность, его плотность, его добрые глаза, его красивый горбатый нос, покойные, тяжелые движения, под которыми укрылась страстность. Когда он шел по Невскому в фуражке, в длинном сюртуке, толстый, медленный, с бородкой, когда пил чай и, кивая головою, слушал, что ему говорили, – он был похож на хорошего, умного купца, конечно, русского, не то чтобы на негоцианта в очках и стриженых бакенбардах! Один из наших писателей рассказывал мне о своей первой встрече с Ап. Григорьевым; эта встреча, кажется, произошла уже давно. Писатель этот сидел в одном доме, как вдруг входит видный мужчина, остриженный в кружок, в русской одежде, с балалайкой или гитарой в руках; не говоря ни слова, садится и начинает играть, и если не ошибаюсь, и петь».

«Ведь он, шельма, прегениальнейшая бестия, этот Сашка!..» – восклицал по поводу Аполлона Григорьева композитор Александр Серов.

Поэт и «бестия» Аполлон Григорьев был неплохим гитаристом и нередко с гитарой садился за нескончаемый самовар. Он приезжал к своему однокашнику по университету Афанасию Фету на Басманную и пел. Фет вспоминает:

«Несмотря на бедный голосок, он доставлял искренностью и мастерством своего пения действительное наслаждение. Он, собственно, не пел, а как бы пунктиром обозначал музыкальный контур пьесы... Певал он по целым вечерам, время от времени освежаясь новым стаканом чаю... Репертуар его был разнообразен, но любимою его песней была венгерка, перемежавшаяся припевом:

 
Чибиряк, чибиряк, чибиряшечка,
С голубыми ты глазами, моя душечка».
 

Так вспоминал Фет. И сразу зададимся вопросом: кто же был «душечкой» Аполлона Григорьева? «Душечкой» была не одна, а несколько женщин, но все попытки поэта найти в каждой из них большую любовь оставались неудачными. Аполлон Григорьев открывал, нет, скорее, распахивал свою душу полюбившейся ему женщине, а в ответ холодное неприятие, без единой искорки взаимного чувства. Даже цыганка Стеша осталась равнодушной к Аполлону Григорьеву и упорхнула от него, как птичка.

Первый раз Аполлон женился в середине 1847 года, когда ему шел 25-й год. Но как женился? Любил Аполлон Антонину Корш. Она его отвергла, он страдал и женился через некоторое время на ее сестре Лидии Корш, чтобы быть поближе к любимой женщине хотя бы как родственник.

Вот как описывает Аполлон Григорьев свою первую встречу с Антониной: «Разговор наш был незначителен, но я рад был, что мог хоть что-нибудь говорить: близость этой девушки веяла на меня благоуханием – мне было сладко тонуть взглядом в ее детски ясных, голубых глазах».

Ну а потом это благоухание для Григорьева испарилось: Антонина отдала предпочтение другому – Константину Кавелину, человеку степенному и надежному, историку и публицисту.

«Но если эта женщина полюбит кого-нибудь, она будет следовать за ним на край света», – говорил Кавелин. Я молчал: меня сжимал внутренний холод – мне было нестерпимо грустно» – это выдержка из автобиографического рассказа Аполлона Григорьева «Мое знакомство с Виталиным».

Итак, любимая женщина ушла, и остается только рвать гитарные струны:

 
Басан, басан, басана,
Басаната, басаната,
Ты другому отдана,
Без возврата, без возврата!..
 

В отчаянии ли, из-за мести ли или по какой-то иной причине, но Аполлон Григорьев женится на сестре Антонины – Лидии. Брак оказался неудачным (да и разве мог он быть удачным?), его не смогли скрепить и родившиеся дети. Сам Аполлон Григорьев был человеком не семейного, а богемного образа жизни, такой же непутевой оказалась и жена Лидия. Последовали измены, и всё сразу зашаталось и рассыпалось.

К моменту окончательного распада семьи Аполлон Григорьев безотчетно любил таинственную незнакомку любовью пламенной, экзальтированной, о чем свидетельствуют его стихи из цикла «Дневник любви и молитвы»:

 
Как тяжело любить такой любовью,
Рыдать без слов, метаться, ощущать,
Что кровь свинцом расплавленным, не кровью,
Бежит по жилам, рваться, проклинать,
Терзаться ночи, дни считать тревожно,
Бояться встреч и ждать их, жадно ждать...
 

У Аполлона Григорьева одна несчастная любовь сменилась другой. Леонида Визард, по которой томился поэт, москвичка, из семьи выходцев из французской Швейцарии. По свидетельству современника, она была «замечательно изящна, очень умна, хорошенькая, талантливая, превосходная музыкантша... Ум у нее был очень живой, но характер сдержанный и осторожный. Григорьев часто с досадой называл ее пуританкой. Противоположностей в ней была масса, даже в наружности. Прекрасные, густейшие, даже с синеватым отливом, как у цыганки, волосы и голубые, большие, прекрасные глаза. С ее стороны не было взаимности никакой...»

Очевидно, своим женским нутром она чувствовала, что Аполлон Григорьев не тот, кто ей нужен: излишне горяч, порывист, неуравновешен. И еще одно немаловажное обстоятельство: он – отец троих сыновей. Зачем ей все это? Отсюда вся холодность Леониды Визард. А он все любил, все пылал, все надеялся на взаимность. И так продолжалось более 6 лет. В 1857 году все надежды поэта окончательно рассеялись, растаяли как дым. Визард вышла замуж за инженера-поручика, помещика и к тому же небесталанного драматурга Михаила Владыкина и уехала с ним в Пензенскую губернию. В глазах Аполлона померк свет. Загнанный болью и отчаянием в угол, он излил свою несостоявшуюся любовь в двух прекрасных стихотворениях-романсах «О, говори хоть ты со мной...» и «Цыганская венгерка».

Горюя о своем идеале («Я ведь не говорил, что она совершенство, а говорю только, что она была создана совсем по мне, равно как и я создан был совсем по ней... Зовите меня сумасшедшим... но я, и умирая, не поверю, что эта женщина была не то, чем моя душа ее знала...»), Григорьев в начале 1859 года сошелся с полюбившей его мещанкой Марией Дубровской, ставшей его гражданской женой. Он пожалел и вытащил ее из притона (мечта каждого русского интеллигента: обязательно кого-то спасти). Однако Дубровская не смогла забыть своего прошлого, и поэтому ее жизнь с Аполлоном Григорьевым протекала бурно: разрывы, примирения, ссоры, расставания.

 
Квинты резко дребезжат,
Сыплют дробью звуки...
Звуки ноют и визжат, —
Словно стоны муки...
 

Все та же «Цыганская венгерка». Короче, личная жизнь Аполлона Григорьева не задалась. Неустроенность. Почти бездомность. И почти бродяжничество. Бомж с гитарой?..

В сентябре 1861 года Григорьев жалуется Страхову в письме: «В эти две недели воспоследовали опять каинская тоска, приливы желчи и, стало быть... прилив служению Лиэю, не вредивший, однако, делу классов. А теперь, разумеется, я разбит, как старая кобыла. Да и, право, я не больше как старая, никуда уже не годная кобыла... Увы! как какой-то страшный призрак – мысль о суете суетствий, мысль безотраднейшей Книги Екклезиаста, – возникает всё явственней, и резче, и неумолимей перед душою...»

«Раскаянья надгробные цветы» – строчка из стихотворения Аполлона Григорьева «Дума» (1846).

Последняя женщина поэта – генеральша Бибикова. Она выкупила Аполлона Григорьева из долговой тюрьмы, но не для того, чтобы вручить ему свое сердце, а для литературного наставничества. Генеральша баловалась сочинительством и рассчитывала на помощь известного литератора.

Через три дня после выхода на свободу Григорьева хватил удар, после того как он бурно отметил свое освобождение. Смерть свою он почувствовал и ушел умирать, как собака. Аполлон Григорьев умер 25 сентября 1864 года, в возрасте 42 лет. После его похорон приятели напились с горя.

Так скончался, сгорел апостол русского романса, «вечно декламирующая душа» (как назвал его Федор Достоевский). Ушел из жизни человек, ставший прототипом героев многих литературных произведений – Федора Протасова («Живой труп»), Мити Карамазова, персонажей Островского – Любима Торцова, живущего «метеорною жизнию», и актера Несчастливцева с его романтическим отношением к искусству и к жизни.

 
Мы у Неба не просим покоя
И не ждем ничего от судьбы.
 

Не покоя жаждал Аполлон Григорьев, а бури. И четко сознавал при этом, что не в силах взять судьбу в свои руки. Судьба его и придавила, точнее, не судьба, а «коловратность бессмысленного дня», как сам выразился поэт в стихотворении «Город».

«Подруга семиструнная» осиротела. Как последний аккорд звучат слова Константина Леонтьева из письма Страхову:

«В той гамме индивидуальностей, которой и теперь уже не бедна Россия, Аполлон Григорьев занимал не последнее место».

ЛЕТОПИСЕЦ ГОРОДА ГЛУПОВ

Михаил Салтыков-Щедрин

Есть классики спокойные (за давностью лет – всё отшумело и отгорело), уравновешенные, гармоничные, застывшие в своем гранитном академизме. А есть, – и тому яркий пример Салтыкова-Щедрина, – которые и сегодня продолжают жечь глаголом сердца людей. Ну, конечно, не глаголом, а своим беспощадным, анализом российской действительности, которая, увы, мало изменилась с тех давних пор, и потому Салтыков-Щедрин не теряет своей злободневности. Читаешь его – ну, прямо про нынешний день. И это не какой-то «плавленый сырок» Шендеровича, а настоящая плавильня человеческих пороков и мерзостей. Салтыков-Щедрин – писатель-обличитель, писатель-судия. Читаешь его – вспоминаешь историю российской жизни. Оглядываешься сегодня вокруг – вспоминаешь Салтыкова-Щедрина. Мы находимся как бы в кругу его произведений, а наиболее часто – в городе Глупове. Меняются только лица, персонажи, действующие герои.

«Трифонычи сменяют Сидорычей, Сидорычи сменяют Трифонычей – вот благодарение Богу, все политические перевороты, возможные в нашем любезном отечестве. Если такая перетасовка королей и валетов может назваться революцией, то, конечно, нельзя не согласиться, что она совершается на наших глазах. Пожалуй, можно сказать даже, что в настоящее время она совершается сугубо, потому что на место старых и простых Трифонычей поступают Трифонычи молодые, сугубые, махровые».

Это – Салтыков-Щедрин. Лучшие его произведения – приведем их сразу – «Благонамеренные речи» (1872 – 1876), «История одного города» (1869 – 1870), «Господа Ташкентцы» (1869 – 1872), «Дневник провинциала в Петербурге» (1872), «Господа Головлевы» (1875 – 1880), «Современная идиллия» (1877 – 1883), «Убежище Монрепо» (1878 – 1879), «За рубежом» (1880 – 1881), «Письма к тетеньке» (1881 – 1882), «Сказки» (1869 – 1886), «Мелочи жизни» (1886 – 87), «Пошехонская старина» (1887 – 1889). А еще пьесы: «Смерть Пазухина» и «Тени».

Михаил Салтыков писал свои сочинения под псевдонимом Н.Щедрин. В русскую литературу он вошел с двумя фамилиями: Салтыков-Щедрин. Салтыков имел успешную карьеру на государственной службе, а Щедрин в своих произведениях критиковал эту службу, поносил чиновников – всё то, чему служил верой и правдой. Такая вот амбивалентность.

Михаил Евграфович Салтыков родился 15 (27) января 1826 года в селе Спас-Угол Тверской губернии шестым ребенком в помещичьей семье. Род Салтыковых старинный. Салтыковы били челом первому русскому царю Михаилу Романову о бесчестии, жалоба их была удовлетворена, Тимофея Салтыкова били батогами и запретили ему впредь именовать себя Салтыковым. Однако тот ослушался и передал своему потомству фамилию Салтыковых.

Бичевателя человеческих пороков били во младенчестве. «Помню, что меня секут, кто именно не помню, но секут как следует, розгою, а немка-гувернантка старших моих братьев и сестер заступается за меня, закрывает ладонью от ударов и говорит, что я слишком еще мал для этого. Было мне тогда, должно быть, года два, не больше».

Учился Салтыков сначала в Московском Дворянском институте, а потом в Императорском Царскосельском лицее, как Пушкин. В журнале «Библиотека для чтения» появилась и первая публикация – стихотворение «Лира», однако стихотворцем Салтыков не стал. С чином XX класса (коллежский секретарь) поступил на службу в канцелярию Военного министерства. Имел неосторожность опубликовать в «Отечественных записках» повесть «Запутанное дело», в котором сам Николай I обнаружил «вредное направление и стремление к распространению идей, потрясших всю Западную Европу». Короче, крамола. Но император проявил милость по отношению к молодому Салтыкову и отправил его служить в Вятку. Будущий писатель назвал это «изгнанием».

Этапы службы: Вятка, Пенза, Рязань, Тула, Тверь. Салтыков – высокопоставленный чиновник, дослужился до звания гражданского генерала, был в должностях вице-губернатора. Делал одно, а думал другое. Уже на первой службе, в канцелярии Военного министерства увидел, что «везде долг, везде принуждение, везде скука и ложь...» И чем дальше жил и служил Михаил Евграфовович, тем горестнее и печальнее он становился. Он любил Россию, но отчетливо видел, как «тля опутала все наши Палестины: в каждом углу она сосет, точит, разоряет и вдобавок нахальничает». Но если бы только нахальничала, так еще и бьет, больно бьет, как в Ташкенте. Ташкент, по Щедрину, это – символ «страны, лежащей всюду, где бьют по зубам». Вот совсем недавно, в путинские времена, таким «Ташкентом» стал город Благовещенск. А разве он один?!..

Щедрин писал: «Так-то жизнь идет наперебой судьбе и самой невероятной сатире. Кто мог думать, что я в этом случае буду пророком, – а вот, однако ж, вышло, что я всё это предвидел и изобразил».

Чтобы стать писателем, шутил Щедрин, «нужно только сесть у окошка и пристально глядеть на улицу. «Прошел по улице франт в клетчатых штанах – записать; за ним прошла девица... записать». Об этом немудрящем глаголе «записать» Леонид Гроссман выразился так: «Дар его – мощно и выпукло лепить с:безобразной действительности пугающие гротески...»

Беспощаден и суров был Михаил Евграфович. Мариэтта Шагинян в свое время признавалась, что, еще не познакомившись с книгами Салтыкова-Щедрина, увидела его портрет – и была потрясена. Такой скорбный, такой гневный и такой требовательный взгляд был у русского классика! Да, именно таким суровым взглядом Салтыков-Щедрин окидывал все российские веси и гати и выносил нелицеприятный приговор. Нет, он не был прокурором, он был критиком и моралистом и по-настоящему радел за землю русскую, потому и боролся печатным словом против власти и чиновников, творящих беззаконие и произвол. Ну, а прокуроров он «нежно» любил. Помните, как он писал «У обывателя Куралеса Проказникова, на Болоте, уродился мальчишечка, по имени Прокурор...»

А как вам нравится, такая историческая сентенция Салтыкова-Щедрина: «Начальство – это продукт отечества, отечество же, в свою очередь, продукт начальства...»

Нельзя не вспомнить щедринские «Соседи»: «В некотором селе жили два соседа. Иван Богатый да Иван Бедный. Богатого величали «сударем» и «Семенычем», а бедного – просто Иваном, а иногда Ивашкой. Они были хорошие люди, а Иван Богатый – даже отличный, как есть по всей форме филантроп. Сам ценностей не производил, но о распределении богатств очень благородно мыслил. «Это, говорит, с моей стороны лепта. Другой, говорит, и ценностей не производит, да и мыслит неблагородно – это уже свинство. А я еще ничего». И Иван Бедный о распределении богатств совсем не мыслил (недосужно ему было), но взамен того производил ценности и тоже говорил: это с моей стороны лепта...»

Писатель признавался: «Я Езоп и воспитанник цензурного ведомства». Действительно, Салтыков-Щедрин – Езоп, но очень прозрачный. У него подчас не только намеки, но, как говорится, не в бровь, а в глаз.

В февральском номере журнала «Современник» за 1861 год в очерке «Литераторы-обыватели» Салтыков-Щедрин впервые упомянул образ города Глупова. После чего писатель не раз возвращался к Глупову и глуповцам, бичуя их своей сатирой. Что ни сделают, что ни предпримут, – все не в масть, одна глупость выходит. Ничего не продумано, ничего не просчитано, вся надежда только на «авось» да «кабы». Помните, был такой недавний пример с монетизацией льгот.

Салтыков-Щедрин ненавидел не только власть и подпирающих ее чиновников, но и гневно критиковал народ, за его податливость и пассивность, за то, что сам народ добровольно лезет в ярмо. «Да, русский мужик беден, – писал Щедрин в «Письмах о провинции», – но это еще не столько важно, как то, что он не осознает своей бедности. Приди он к этому сознанию, его дело было бы уже наполовину выиграно, и главные причины нашего экономического неустройства, то есть случайность, неожиданность, произвол и т.д., устроились бы сами собою».

Салтыков-Щедрин не был оптимистом. В глубинах народной жизни он видел «...лишь убожество, нищету да бессилие». Будучи за границей, писатель, увидев буйные хлеба у немцев, отметил: «Это было до такой степени неожиданно (мы все заранее зарядились мыслью, что у немцев хоть шаром покати, и без нашего хлеба немец подохнет), что некто из ехавших рискнул даже заметить: – Вот увидите, что скоро отсюда к нам хлеб возить станут!» И ведь стали же!..

Что тут сказать? Терпелив русский народ. Верит в барскую милость. И ждет годами-десятилетиями-веками, когда же потекут молочные реки при кисельных берегах. Да и либералы наши хороши, «соль земли», интеллигенция. Всё бурлит, кричит, мечется и непонятно, что хочет: «не то конституции, не то севрюжины с хреном». А простой народ вроде мелкой рыбешки, пескарика, – боится, как бы не попасть в рот прожорливой щуки-чиновника.

« – Смотри, сынок, – говорил старый пескарь, умирая; – коли хочешь жизнью жуировать, так гляди в оба!»

Хочется продолжить щедринские опасения: жуировать – это лавировать сегодня между навалившимися реформами, того и гляди, какая-нибудь глыба ЖКХ на голову свалится и придавит.

«Великий диагност наших общественных зол и недугов», – когда-то сказал о Салтыкове-Щедрине Илья Сеченов. И тут самое время вспомнить и другие оценки современников: «Прокурор русской общественной жизни и защитник России от врагов внутренних» (газета «Искра»); «Маяк для всей наиболее умственно независимой части населения» (Н. Щелгунов); «Сократ русской общественной мысли» (А. Ухтомский); «Радетель о русской земле» (Глеб Успенский); «Пророк vates римский» (А. Островский). «У вас есть все что нужно – сжатый, сильный, настоящий язык, характерность, оставшаяся у Вас одних... и по содержанию – любовь и потому знание истинных интересов жизни народа» (Лев Толстой); «Открыто презирать умел один только Салтыков» (А. Чехов).

Однако не всем нравились инвективы писателя. К примеру, знаменитый критик и нигилист Дмитрий Писарев считал сочинения Салтыкова-Щедрина безответственным и неостроумным зубоскальством.

В юбилейный 1926 год Игорь Северянин, большой почитатель Щедрина, написал сонет о писателе:

 
Не жутко ли, – среди губернских дур
И дураков, туземцев Пошехонья,
Застывших в вечной стадии просонья
Живуч неумертвимый помпадур?

Неблагозвучьем звучен трубадур,
Чей голос, сотрясая беззаконье,
Вещал стране бесплодье, похоронье,
Чей смех тяжел, язвителен и хмур.

Гниет, смердит от движущихся трупов
Неразрушимый вечно город Глупов —
Прорусенный, повсюдный, озорной,

Иудушки из каждой лезут щели,
Страну одолевают. Одолели.
И нет надежд. И где удел иной?
 

Ханжа и лицемер Иудушка Головлев – один из потрясающих образов Салтыкова-Щедрина, этот образ любил Ленин и приклеивал его к своим политическим противникам (Иудушка-Троцкий, к примеру). Как отмечено в старой Энциклопедии: «В.И. Ленин и И.В. Сталин неоднократно пользовались щедринскими образами в борьбе с врагами рабочего класса». В Твери долгое время была экспозиция «Ленин и Щедрин». Вождям нравилось, как «великий революционный демократ» критиковал царскую Россию, себя и советскую страну они никак не могли видеть объектом критических стрел. В 1952 году на XIX съезде партии в отчетном докладе Георгий Маленков сказал, что «нам нужны советские Гоголи и Щедрины». Вождь лукавил: нужны были фанфаристы, барабанщики, а отнюдь не сатирики... Сатирика Михаила Булгакова власть планомерно довела до могилы. Булгаков признавался: «Влияние Салтыков на меня оказал чрезвычайное, и будучи в юном возрасте, я решил, что относиться к окружающему надлежит с иронией... Когда я стал взрослым, мне открылась ужасная истина. Атаманы-молодцы, беспутные клементинки, рукосуи, и лапотники, майор Прыщ, и бывалый прохвост Угрюм-Бурчеев пережили Салтыкова-Щедрина. Тогда мой взгляд на окружающее стал траурным...»

Можно процитировать и старую статью (1975) молодого тогда критика Андрея Туркова: «Чего стоят, скажем, одни градоначальники града Глупова – эти луны, причудливо отражающие, «фокусирующие лучи» административных солнц куда большого масштаба, или «господа ташкентцы» с их тупоумной убежденностью в том, что они вправе вершить судьбами народа и страны (безо всяких реальных к тому оснований, или смешно сказать, способностей!) или шайка, «патриотически» настроенных мерзавцев, стоящих на «правильной стезе», у которых на подозрении – чуть не весь мир, а цель простым-проста – ухватить в пылу своих верноподданнических чувств кусок пожирнее!..»

Короче, Валтасаров пир!..

С невыразимой печалью Салтыков-Щедрин констатировал, что «негодяй – властитель современности». А еще: «Хищник – вот истинный представитель нашего века». А двадцатый? А начавшийся двадцать первый, когда хищничество стало обыденной нормой?.. А в итоге – «Ах, тетенька, тетенька! как это мы живем! И земли, у нас довольно, и под землей неведомо что лежит, и леса у нас, а в лесах звери, и воды, а в водах рыбы – и все-таки, нам нечего есть!»

Это – «Письма к тетеньке». Удивительно цитатный автор Салтыков-Щедрин! Но, несмотря ни на что, писатель говорил: «Я люблю Россию до боли сердечной».

Заграница его не впечатляла. Когда в 1875 году он по настоянию врачей отправился лечиться в Ниццу, отдых и местные красоты стали для него пыткой. Из Ниццы Салтыков-Щедрин посылал домой письма злые и желчные: «Скучновато, но климат хороший... И везде виллы, в коих сукины дети живут. Это беспредельное блаженство сукиных детей, их роскошь, экипажи, платья дам ужасно много портят крови...»

Алексею Жемчужникову Щедрин пенял: «Что Вы так надолго запали за границу? Кажется, надо бы и про нас вспомнить, про нас, которые здесь живут и пишут (9 февраля 1870).

А живя и творя в России, Салтыков-Щедрин упивался ее болячками и язвами. «Быть любезным – совершенно не моя специальность», – говорил великий сатирик.

«Две трети читателей не любили его, – утверждал Чехов, – но верили ему все. Никто не сомневался в искренности его презрения». Когда Салтыков-Щедрин умер, на его поминках был дед Александра Блока – Андрей Бекетов. Он оставил такую запись: «Говорят, что он (Салтыков-Щедрин) ненавидел всё русское. Я скажу, что он ненавидел подлость и глупость повсюду, а так как он писатель русский, то он обрушивался исключительно на глупость и подлость русскую. Он стремился искоренить в своем отечестве и то и другое. Пусть всякий сам судит о том, насколько он послужил этому делу...»

В конце жизни на писателя обрушились тяжкие болезни, приходили даже мысли о самоубийстве. Он жил несколько отстраненно от общества и от коллег-писателей. Тяжело переживал нелады в семье, однако не прекращал писание. За несколько дней до смерти он написал начальные страницы задуманного произведения «Забытые слова», где хотел напомнить «пестрым людям» 80-х годов своего века об утраченных ими словах: «...совесть, отечество, человечество... другие там еще...»

В середине апреля 1889 года вышел в свет первый том 9-томного «Собрания сочинений» Салтыкова. Остальные Михаил Евграфович уже не увидел. 28 апреля (10 мая) 1889 года в 3 часа 20 минут дня он скончался, в возрасте 63 лет. Его похоронили на Волковом кладбище Петербурга, согласно завещанию – рядом с могилой Тургенева. В советское время прах писателя перенесли в другое место некрополя. И тут уместно вспомнить строки Анны Ахматовой:

 
Темнеет жесткий и прямой Литейный.
Еще не опозоренный модерном,
И визави меня живут – Некрасов
И Салтыков... обоим по доске
мемориальной. О, как было б страшно
им видеть эти доски!..
 

В письме-завещании сыну Константину Салтыков-Щедрин писал: «Еще паче всего люби родную литературу, и звание литератора предпочитай всякому другому».

К литературе мы еще вернемся, а пока несколько мазков о семейной жизни и характере Михаила Евграфовича. В 27-летнем возрасте в Вятке влюбился он в 13-летнюю Лизу Болтину. Через три года они обвенчались в Москве. Увы, семейного счастья писатель не нашел, но тем не менее всю жизнь любил свою Елизавету Аполлоновну, женщину, по воспоминаниям современников, вздорную, мелочную, мало ценившую талант мужа. Она была часто груба и бессердечна с ним (не отсюда ли ответный литературный гнев?..). Даже смертельно больного мужа она продолжала проклинать и напутствовала его пожеланием скорее умереть. Словом, «Современная идиллия» – так называлась одна из книг писателя. Или семейная!..

Дома Салтыков-Щедрин был почти безропотным и тихим, а на работе, в губернских канцеляриях, в качестве вице-губернатора проявлял неизменную твердость и требовательность, беспощадно карал лихоимцев и бездельников, за что был прозван вице-Робеспьером. Обладал исключительным пуританизмом. Резко выступал против «Анны Карениной» Толстого и «Нана» Золя. Эротические мотивы ему были ненавистны.

Из пристрастий Салтыкова-Щедрина: любил итальянскую оперу. В его кумирах ходили Россини и Беллини. Но главной музыкой, конечно, была литература. К условиям писательской работы был неприхотлив, мог творить при необходимости даже на подоконнике, но зато проявлял требовательность к письменным принадлежностям, любил писать на хорошей бумаге, причем перегибая ее пополам. На первой половине он записывал текст, а на второй – поправки и дополнения к нему. Русским языком он владел отменно и удачно вкрапливал в текст язык чиновничьих канцелярий и бюрократических документов. И создавал новые слова и понятия – «щедринизмы». А говорящие фамилии: Удав, Дыба, Дерунов, Разуваев... И еще отличался писатель мнимой серьезностью и перевертыванием смысла. Например, в «Недоконченных беседах»: «народная политика» означает противонародную; «правовой порядок» – бесправие; «превратные суждения» – передовые взгляды и т.д. И, конечно, богатейшая палитра смеха, от мягкого и светлого до грозного и мрачного.