Текст книги "Великий Мао. «Гений и злодейство»"

Автор книги: Юрий Галенович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 65 страниц) [доступный отрывок для чтения: 27 страниц]

Питание

Второй великой задачей, выполнение которой требовало от меня нервного напряжения, больших усилий и зачастую сводило на нет мою работу, было решение вопроса о том, как добиться того, чтобы Мао Цзэдун правильно питался.

Из-за того что сутки Мао Цзэдуна были длиннее обычных естественных суток, удлинялись и промежутки между приемами пищи; как только он брался за работу, так по десять и более часов подряд не принимал пищу.

В те времена, а это было вскоре после освобождения, медицинская служба Мао Цзэдуна и его охрана были слиты воедино. Отвечая за безопасность, я не решался отойти от председателя и сам питался нерегулярно, а в результате вскоре заработал язву желудка. У меня стали постоянными боли в желудке, и мне удавалось справиться с этим недугом исключительно благодаря своей молодости. Немало тех, кто работал подле Мао Цзэдуна, заболели язвой желудка; странно и удивительно было то, что сам Мао Цзэдун при этом чувствовал себя как ни в чем не бывало.

Это поистине вызывало мучительные раздумья. Я вычитал из книг, да и из бесед, то есть из каждодневных разговоров с Мао Цзэдуном, тоже следовало, что в молодые годы он сознательно закалял свой организм и даже нарочно ел холодный рис; он ел тот рис, который оставался от предыдущей трапезы, и даже прокисший рис; и таким образом он подготовил себя к будущей суровой борьбе. Это, естественно, свидетельствовало о том, что от младых ногтей он обладал незаурядной волей. И все же, как же так получилось, что при всем этом не зародились в его организме корни будущих болезней?

[…] Мао Цзэдун никогда не предъявлял высоких требований ни к еде, ни к питью. Он любил жирное мясо и свежие овощи. Конечно, для организма полезно потреблять больше свежих овощей. Но против жирного мяса я не мог не возражать. Я-то возражал, да он меня и слушать не хотел. Я все повторял и повторял, говорил, как вреден жир, рассуждал о холестерине. Он слушал меня со всей серьезностью, а выслушав, с улыбкой пропускал мимо ушей, не обращал на мои доводы внимания. Он говорил:

– Нельзя не выслушать тебя, не выслушать то, что ты говоришь; но если я буду прислушиваться ко всему, если я всему буду верить, то тогда я погиб, тогда мне крышка. Если обращать на еду такое внимание, как ты об этом говоришь, тогда сотни миллионов крестьян Китая не должны были бы выжить. Когда человек после рождения начинает запоминать иероглифы, то это и есть начало его дури; ты ухватываешь суть?

Он был упрям, но и я отличался упорством; поймав случай и не боясь быть назойливым, я снова заговорил о принципах питания. Я сказал:

– Если нет условий, то требовать особого внимания к вопросам питания было бы неверным; но если такие условия есть и тем не менее упрямиться, не желая обращать внимание на вопросы правильного питания, то это тоже неправильно.

Мао Цзэдуну надоело меня слушать; он махнул рукой, выпроваживая меня вон. Он сказал:

– За много лет я привык питаться именно так. Во всем должно соблюдаться равновесие, стабильность; и какие бы доводы ты ни приводил, тебе никак не уйти от равновесия, никак не уйти от необходимости сохранять сложившийся баланс. У меня сложился свой баланс; а вот тебе неймется; ты его непременно хотел бы разрушить и обратить в состояние хаоса. Ты тут не занимайся подрывной деятельностью.

В этом вопросе его действительно было трудно сдвинуть с места.

Мао Цзэдун также говорил: «Вот ты говоришь, что я в еде не исхожу из доводов разума. Однако верность теоретических положений проверяется практикой. А разве у меня плохое здоровье? Вот если ты будешь сам руководствоваться при организации своего питания набором тех доводов, которые ты мне тут приводил, то ты совсем не обязательно будешь так же здоров, как я, дожив до моего возраста». […]

[…] Он ел в соответствии с потребностями организма, когда ему хотелось есть; он прислушивался к голосу природы, естества, а в итоге не жаловался на хвори, и организм его всегда был здоровым, и он постоянно был полон энергии. В общем-то я накопил немало знаний, но объяснить этот феномен не мог; да и до сей поры это остается для меня загадкой.

[…] Еще большие трудности вызывало следующее обстоятельство: телохранителями при Мао Цзэдуне были молодые парни, которые либо всего несколько лет учились в начальной школе, либо и вовсе не учились, и все, что они делали, они делали без должной аккуратности. Яблоки, например, просто брали руками и ели, да еще и тебе могли предложить откусить. Если же я приносил что-то мытое или с очищенной кожурой и только в таком виде ел, то начинались разговоры об отрыве от масс; телохранители начинали поглядывать с презрением: «Да он интеллигент»; «Аккуратист занюханный». В этой связи у меня просто был забот полон рот. Дело в том, что если бы я даже и не боялся того, что у меня из-за этого могут испортиться отношения с народными массами, с простыми людьми, я все равно должен был волноваться и опасаться главным образом того, что при таких антисанитарных привычках трудно избежать дурного воздействия на здоровье Мао Цзэдуна.

Как-то раз Мао Цзэдун поел всего один раз за день. Я не выдержал и дал совет:

– Председатель, если вы будете продолжать столь безалаберно питаться, то рано или поздно нанесете ущерб своему здоровью. Ведь, с точки зрения науки, именно ежедневное трехразовое питание наиболее соответствует закономерностям усвоения пищи…

– Вот это у тебя самый настоящий догматизм, – Мао Цзэдун просто прервал меня. С обычной уверенностью в своей правоте он решил поспорить со мной: – Ведь вот после резекции желудка надо есть поменьше, но почаще; а ты небось и об этом будешь говорить как о «наиболее» важной закономерности?

– Это – особая ситуация.

– Понятие всеобщего существует среди океана вещей и явлений, которые специфичны; ничто не должно носить абсолютный характер, ничто из того, что говорится. Никогда не начинай со слова «наиболее». Люди едят для того, чтобы восстанавливать свои силы, а работа – это расход сил; и до тех пор, пока человек жив, это противоречие будет существовать вечно. Нельзя только есть и не работать; нельзя и только работать и не есть; тут следует поддерживать равновесие. Противоречие будет существовать всегда, и человек должен будет безостановочно поддерживать равновесие. Одного ли раза достаточно или десяти раз – это не важно, а важно, чтобы наличествовало равновесие между расходом и поступлением; вот это и будет отвечать требованиям сохранения здоровья. А разве ты можешь сказать, что у меня тут нет закономерности?

Мне нечего было возразить. Равновесие между расходом и поступлением —это действительно основная закономерность жизни. Однако мне трудно было примириться с его методом такого сбалансирования.

Он любил жирное мясо, однако ел его вовсе немного. Проходило какое-то время, он ощущал желание полакомиться и приказывал: «Принесите мясо, тушенное в соевом соусе; надо подпитать мозг». Либо в случае сверхурочной работы, после тридцати рабочих часов, он мог съесть и четыре-пять блюд. Конечно, все это было очень скромно. Или речь шла о блюдце шпината или о нескольких головках печеного таро. Он ел не с той целью, чтобы получить удовольствие, а лишь для того, чтобы восстановить равновесие между расходом и приходом, чтобы обеспечить себе рабочее состояние.

То, что он мало спал, конечно же, с неизбежностью сказывалось на желудке. И тут у Мао Цзэдуна был свой метод решения этой проблемы: он ел перец. Он не мог пить вино; одной рюмки виноградного вина было достаточно для того, чтобы у него краснело лицо, становились пунцовыми уши. Он любил, однако, есть перец; он съедал его целое блюдце, а цвет лица у него от этого не менялся, сердцебиение не усиливалось.

[…] Мао Цзэдун любил есть перец стручками; он не любил перец, резанный на части; он также не любил, чтобы перец жарили в масле. Он не ел и перец в виде порошка или пудры. А вот любил стручки целиком; любил головки острого перца, подсушенные на огне. Ему приносили именно такой перец, и Мао Цзэдун ел его прямо так. Тем самым он повышал свой аппетит, мог съесть много; ну и таким образом он поддерживал равновесие между «приходом и расходом».

Кто знает, может быть, эта привычка и была причиной постоянных запоров у Мао Цзэдуна. Когда случались запоры, то все те же телохранители должны были ставить ему клизму. И в этих целях Мао Цзэдун тоже имел свой метод смягчения противоречий. Он любил есть свежие овощи, свежую зелень; причем тут был свой отработанный до мелочей ритуал. Например, шпинат никогда не резали на части; его жарили целиком, и в таком виде Мао Цзэдун и ел его. Иначе говоря, в котел помещали все растение целиком, с корнями, стеблем и листьями; а при приеме пищи зачастую Мао Цзэдун за один раз палочками захватывал все, что лежало на блюдце; он хрумкал с большим смаком. И другие овощи он тоже ел по возможности в целом виде или сохраняя их естественные волокна целиком. Он говорил: «Зубы у человека вырастают для того, чтобы жевать и хрустеть. А если ты все порежешь, все измельчишь, тогда у тебя нож заменяет твои же зубы, тогда тебе зубы придется отправить на пенсию».

[…] Основным продуктом питания Мао Цзэдуна был необрушенный рис. Южане, что вполне естественно, любят есть рис. После вступления в города он по-прежнему сохранял привычку есть хунаньский красный необрушенный рис. Он очень редко ел лучшие сорта риса: рис сорта «сяо-чжань» или рис сорта «дами» из Северо-Восточного Китая. В рис обычно нужно было по его вкусу добавлять чумизу, угловатую фасоль или батат, то есть сладкий картофель, и головки таро. Он часто говорил: «Такая, значит, у меня судьба: я люблю есть грубое зерно».

Ел он очень чисто, в пиале на дне не оставлял ни одного зерна, палочками он управлялся с большим искусством, тут же подхватывал рисинки, которые попадали на стол, и отправлял их в рот, а я при этом просто немел от удивления. Мао Цзэдун же не придавал этому особого значения, он вел себя так, как будто бы таково естественное поведение всех людей на земле.

Когда Мао Цзэдун брал в руки палочки для еды, то он обычно любил постучать ими по краю пиалы и с чувством, вздохнув, произнести:

– Вот, когда все крестьяне смогут есть то, что едим мы, тогда можно будет считать, что это будет дело, это будет великолепно.

Когда мы привыкли друг к другу, то уже не стеснялись в выражениях. Я частенько высказывался так:

– Председатель, ну как это называется? В мире столько вкусных вещей, а вы ведь ничем не ограничены, и тем не менее вы ничего не хотите есть.

Мао Цзэдун серьезно смотрел на меня:

– Ну ты и загнул. Тебе и этого всего мало? Чего же ты еще хотел бы? Ты просто хочешь стать капиталистом.

По сути дела, в то время я питался ничем не хуже председателя. А сейчас и я, и телохранители, находившиеся при Мао Цзэдуне, вероятно, едят лучше, чем в те годы ел председатель Мао Цзэдун. Однако в то время я не мог так сказать. Я мог только предлагать, рассказывать о знаменитых блюдах и предлагать, чтобы он их попробовал.

Мао Цзэдун хмурил брови:

– Мы что, собираемся устраивать государственный прием? Да кушанья, о которых ты говоришь, это дорогие блюда; но ведь не обязательно, что дорогое блюдо является в то же время и питательным. По-моему, для человека хороши все злаки; человека можно прокормить чумизой. Вот ведь мелкие землевладельцы, помещики, богатые крестьяне, кулаки – все они жили дольше, чем капиталисты. Ты веришь, что это так?

Мне делать было нечего, я кивал головой. […]

Лечение

Должным образом наладить лечение Мао Цзэдуна – вот то дело, которое я никому не мог передоверить, да, собственно говоря, это и была моя первая обязанность.

Когда я работал подле Мао Цзэдуна, то болел он очень редко.

[…] Он и на самом деле никогда не болел заразными болезнями. Мао Цзэдун вообще болел редко, но это вовсе не значит, что мне легко было работать. Иной раз мне приходилось далеко не сладко. При этом существовали две главных трудности, с которыми я сталкивался. Во-первых, было непросто уговорить Мао Цзэдуна принять лекарства. Во-вторых, тяжело было иметь дело с Цзян Цин.

Как-то раз Мао Цзэдун был в неважном настроении, он постоянно хмурился и втягивал сквозь зубы холодный воздух. Да еще и пища не шла ему в горло, он все время хватался за щеку. Я заметил это и тут же подумал о его зубах. Настоял на осмотре. И ему пришлось сесть в плетеное кресло и открыть рот.

Конечно, это было воспаление десны. Опухоль была огромная и уже нагноилась.

– Зубная боль – это не болезнь; но как зубы заболят, так жить не хочется. – Я напомнил ему эти его собственные слова. Он засмеялся. Я сказал: – На сей раз тут действительно есть заболевание. Десна нагноилась, лимфатические узлы распухли. Вам надо бы принять лекарство, принять антибиотики.

Мао Цзэдун от боли морщил брови, но по-прежнему улыбался:

– Ох уж эти мне врачи. Любите вы пичкать человека лекарствами.

– Да уж. Как же можно без лекарств, если человек заболел?

– Я обхожусь без лекарств. – Иной раз Мао Цзэдун был очень похож на упрямого ребенка. Он отрицательно замотал головой, и в то же время было очевидно, что его мучила страшная зубная боль.

– Не хайте врачей, если у вас что-то болит, – это вы сами говорите постоянно. – Я знал, что с председателем спорить трудно; здесь лучше всего было привести, нападая на него, его же собственные слова.

– Я хаю не врачей, а лекарства. А нет ли у тебя какого-нибудь такого способа, чтобы обойтись без лекарств?

– Если заболевание серьезное, то без лекарств не обойтись, тут обязательно надо пить лекарства. Приняв антибиотик, вы сможете очень быстро поправиться.

Мао Цзэдун обычно действовал, руководствуясь своей интуицией. А его интуиция, непосредственные ощущения такого великого человека, действительно проникали, как говорится, на три вершка в глубину.

Он говорил:

– Я не принимаю лекарств. Ведь если человек поправляется, только приняв лекарство, то это лишь означает, что сопротивляемость его организма не играет должной роли; это означает, что речь идет о незакаленном человеке. Надо мобилизовать сопротивляемость организма на противодействие внешней агрессии. А если всегда принимать лекарства, то сопротивляемость будет ослабевать, и тогда, когда бактерии вторгнутся снова, жди беды! Стать сильным можно только благодаря борьбе сил сопротивления.

– А если так, то к чему вообще выпускать лекарства? – спросил я.

Мао Цзэдун сказал:

– В тех случаях, когда обойтись одной лишь силой сопротивления организма не удается, можно лекарствами помочь себе победить противника. Вот я и посмотрю на то, как на сей раз сумеют одержать победу силы сопротивления моего организма!

Мне его переговорить не удалось; пришлось пойти на компромисс:

– Ну, хорошо. Я еще понаблюдаю. Если ваши силы сопротивления не сумеют победить, то я должен буду дать вам лекарства.

Спустя несколько дней Мао Цзэдун справился с зубной болью без антибиотиков. Он удовлетворенно улыбался:

– Ну что? Моя сопротивляемость взяла верх. Вот тебе и опора на собственные силы; нельзя опираться только на помощь извне. Ничто на свете не выходит за рамки этой истины.

Помню также, что однажды Мао Цзэдун перенес незначительное заболевание. Я давал ему лекарства, а он возвратил их мне все целиком. Он не раз говорил мне:

– Сюй Тао, нельзя ведь совсем не прислушиваться к тебе как к врачу; но нельзя и слушаться тебя на все сто процентов. Если я буду слушаться тебя во всем, тогда я пропал. Если же совсем не буду слушаться, тогда я тоже ни на что не буду годен.

Когда же он заболевал довольно серьезно, то он иной раз слушался меня. Но, даже соглашаясь принимать лекарства, он дважды, а то и трижды переспрашивал, выяснял необходимость этого. Я окончил медицинский институт, а потому был способен привести целый ряд доводов. Он верил мне и принимал лекарства осознанно. Еще в 1953 году он много раз говорил мне:

– Китайские лекарства и китайская кухня – вот два великих мировых вклада Китая. Если ты не веришь, то подожди, и ты убедишься в этом.

[…] Начиная с эпохи Яньани, с яньаньских лет, Мао Цзэдун строго запрещал Цзян Цин вмешиваться в политику. Из-за этого, чему и я и телохранители были живыми свидетелями, Цзян Цин громко скандалила с Мао Цзэдуном. Мао Цзэдун не шел на уступки. Однако после 1963 года Цзян Цин постепенно, шаг за шагом, начала вторгаться в политическую деятельность партии. Тому было много причин. Немалую роль сыграли в этом Линь Бяо, Кан Шэн. Одновременно нетрудно было заметить, что ее карьеристские честолюбивые устремления и политические заговоры проявлялись все более отчетливо по мере того, как Мао Цзэдун достигал все более почтенного возраста, а здоровье его становилось все хуже.

В силу того, что он слишком сильно утомлялся, то есть в силу постоянного переутомления, а также из-за неустроенности его быта, отсутствия упорядоченности в питании Мао Цзэдун начал дряхлеть довольно рано. Процесс одряхления в самом начале проявлялся вовсе не в болезнях.

В 1965 году иностранный писатель Андре Мальро после встречи с Мао Цзэдуном писал так: «С начала беседы Мао Цзэдун только вставлял сигарету в рот или клал ее на край пепельницы; он не делал больше никаких других движений… Он внезапно вздергивал кверху оба плеча, потом опускал плечи… Мао устало поводил руками; потом, держась обеими руками за подлокотники кресла, поднялся. Он был прямее станом, чем все мы; был подобен великой каменной глыбе. За ним следовала медицинская сестра; он шел шажок за шажком, держась прямо и жестко, то есть так, как будто бы он был лишен эластичности…»

Это не была болезнь. Но это было старение, одряхление, которое было еще более труднопереносимым, еще более тяжелым для человека, чем недуг. Мао Цзэдун был великим бойцом; его не прельщало ничто материальное; он смело делал выбор в пользу самой трудной и горькой борьбы. Он выступал в качестве сильнейшего перед лицом всех своих противников или партнеров, выступал как победитель. Однако перед лицом старости или столкнувшись с дряхлостью, с увяданием, он, как и все живое, как и все живые существа, какими бы великими они ни были, не смог преодолеть законы природы. Андре Мальро изучал и описывал очень многих знаменитых в мире вождей. К Мао Цзэдуну он проявил уважение и почтение. После беседы с Мао Цзэдуном он был потрясен до глубины души. Дело было в том, что первые признаки возможного инсульта головного мозга всегда находят свое проявление в замедленности движений, в заторможенности и в жесткости движений. Этим страдал Черчилль. Когда он отправился в Париж получать орден освобождения, он передвигался так же, как впоследствии и Мао Цзэдун.

С годами Мао Цзэдун все больше дряхлел и угасал, как свет керосиновой лампы, в которой все более и более истощается запас керосина. После событий 13 сентября 1971 года (попытка тогдашнего преемника Мао Цзэдуна, заместителя председателя ЦК КПК Линь Бяо, улететь из КНР. – Прим. пер.) Мао Цзэдун несколько суток не мог спать. Он дважды, трижды принимал снотворное, но не мог заснуть. Старшая медсестра У Сюйцзюнь чрезвычайно нервничала. Хотя такое случалось и ранее, но теперь речь шла о человеке в очень солидном возрасте; его постепенно дряхлевший организм внезапно развалился. Когда был созван X съезд КПК, Мао Цзэдун уже не был в состоянии «мерными шагами здорового человека занять свое место в президиуме». Ему уже с трудом удавалось двигаться. А при закрытии съезда он покинул свое кресло уже после того, как все делегаты ушли из зала.

В 1972 году Мао Цзэдун перенес серьезное заболевание. Это случилось накануне прибытия Никсона в КНР. Я тогда в последний раз принял участие в лечебных мероприятиях, направленных на обеспечение жизнедеятельности организма Мао Цзэдуна.

Визит Никсона в КНР был большим событием. Было необходимо, чтобы Мао Цзэдун принял его. ЦК КПК создал группу врачей, чтобы принять срочные меры помощи. Этой работой лично ведал Чжоу Эньлай. Он пригласил и меня: «Сюй Тао, ты хорошо знаешь состояние председателя в прошлом. Ты тоже прими участие в этой работе».

В процессе нашей работы тогда Мао Цзэдуну ввели много антибиотиков. Глядя на тело председателя, ослабленное тяжелым заболеванием, я вспоминал о том, как он когда-то не желал принимать антибиотики, когда у него нагноилась десна; я вспоминал и о том, как он плавал в свое время в море в Бэйдайхэ, как он был тогда силен духом и могуч телом, когда бросал вызов ревущей морской стихии; при этом меня как будто бы полосовали ножами по сердцу, слезы выступили на глазах.

Однако после того как лечебные мероприятия были проведены, Цзян Цин была недовольна результатами; она назвала врачей, участвовавших в консилиуме, шпионско-контрреволюционной бандой, а также запугивала всех, припоминая «заговор врачей» в Советском Союзе. О том деле газета «Правда» 13 января 1953 года писала так: «Недавно органы государственной безопасности раскрыли террористическую группу врачей, которые применяли вредные методы лечения с целью сократить жизнь руководителей Советского Союза». Тогда пятеро врачей были обвинены и арестованы.

Когда Цзян Цин объявила, что мы являемся шпионско-контрреволюционной бандой, она уже была «крупной фигурой», стоявшей на вершине политического руководства государством и внушавшей страх. Политическая атмосфера того времени была такова, что одной этой фразы могло оказаться достаточно для того, чтобы наши головы покатились на землю. И разве кто-нибудь мог перечить ей? Я потерял тогда почти всякую надежду.

В конце концов эта новость дошла до Мао Цзэдуна. Он был слаб физически; он только поднял руку и спросил Цзян Цин:

– Вот ты говоришь, что эти врачи – это банда шпионов и контрреволюционеров; а знаешь ли ты, кто главарь этой банды?

Цзян Цин открыла рот, но не осмелилась отвечать опрометчиво:

– Я знаю.

Мао Цзэдун вдруг показал себе на кончик носа:

– Это как раз я и есть. – Одной этой фразой он спас нас, врачей, принимавших участие в консилиуме, и тем самым не допустил повторения в Китае трагедии советских врачей. Мао Цзэдун сказал: – Они – эти врачи – были рядом со мной и следовали за мной столько лет; если бы они хотели погубить меня, они давным-давно сделали бы это. Я свои болезни знаю. Мне также известно, что все они – необыкновенно хорошие товарищи!

Впоследствии мир для Мао Цзэдуна стал постепенно съеживаться. Память ослабевала; при этом он, скорее всего, забывал о том, что с ним произошло только что, совсем недавно, и, напротив, он хорошо помнил свою молодость, помнил о том, что случилось с ним в молодые годы. Так всегда происходит с человеком, когда он стареет. Мао Цзэдун тут не был исключением. Его деятельность в сфере духа непрестанно сокращалась, сила принятия решений, выдачи оценок, а также внимание ослабевали, рассеивались; все это было прологом к затруднениям речи.

[…] Медицинские работники, оказавшись лицом к лицу со старением, с одряхлением Мао Цзэдуна, ничего не могли поделать; они могли только изо всех сил заботиться в определенном смысле о его быте.

У Сюйцзюнь (жена Сюй Тао. – Прим. пер.) от накопившейся усталости заболела и попала в больницу. Она выписалась только весной 1976 года. Мао Цзэдун пригласил ее на обед. Перед обедом они вместе смотрели кинофильм. Это была кинокартина «Незабываемое сражение» с Да Шичаном в главной роли. Мао Цзэдун вообще не очень любил смотреть кино. Но это был исключительный случай. Чем старше он становился, тем чаще он вспоминал о далекой, сотрясавшей мир борьбе, которая предшествовала созданию республики. При этом на глазах у него появлялись слезы. Когда же на экране появились кадры, рассказывавшие о том, как народная освободительная армия вошла в город (Шанхай. – Прим. пер.) и как ее приветствовали с несравненным энтузиазмом массы людей, Мао Цзэдун спросил у моей жены У Сюйцзюнь: «А ты тогда была среди этих школьников?»

У Сюйцзюнь училась в Шанхае. Мао Цзэдун знал об этом. Тогда она действительно была среди тех, кто приветствовал НОАК. Она, заливаясь слезами, кивнула, не вымолвив ни слова.

И тут у Мао Цзэдуна слезы полились рекой. Он больше не мог сдерживаться. Зарыдали все, кто был в кинозале. Не ожидая конца фильма, врачи и сестры, поддерживая Мао Цзэдуна, увели его. […]