Текст книги "Парень не промах (СИ)"

Автор книги: Юрий Гаврюченков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Спальня была отделана как городская квартира. Одна только мебель стоила приличных денег. Лабуткин подошёл к зеркальному шкафу из красного дерева, поставил чемодан и повернул медный ключик, торчащий из замка.

Посмотрел на висящие в шкафу манто и шубы.

Перевёл взгляд на чемодан.

– Да мы столько не унесём.

Зелёный проворно вытаскивал ящики из комода и вытряхивал на кровать.

– Вот гадюка, – Хейфец позвякивал инструментами. Наконец, громко щёлкнул запор сундука. – Есть.

Раскрыв чемодан, Лабуткин уложил котиковое манто и шикарную чёрную шубу из обезьяны. Прибивая пальцами, чтобы не лезли в щель, закрыл и придавил коленом, пытаясь защёлкнуть замок. Чемодан потрескивал, грозя лопнуть.

– Атас! – свистящим шёпотом предупредил Зелёный. – Во дворе.

По ступеням затопали тяжёлые мужские шаги.

В дверь громко постучали.

– Хозяева!

25. Делюга

Колодей вернулся от начальника уголовного розыска с одобрением плана операции.

– Как же ты удачно зашёл на Охту, товарищ Панов, – с ноткой зависти сказал он, когда личный состав устроился возле стола. – Вяхирев Сергей Антипович, он же Коробок, трётся среди серьёзных бандитов. Скорее всего, Василий Васильевич, тебя отведут на малину возле Сенной. Предполагаю, что там будут Барин и Хвыля, подельнички. А также Сёма, Ощип и Дурман, пристяжь. Вяхирев возле них крутился последнее время. По сведениям, они недавно сбились в банду и мутят какую-то поганку. У вас есть сомнения по поводу участников, товарищи? – спросил Яков Александрович.

Всё для всех присутствующих было очевидно.

– У нас нет сомнений, – постановил Колодей. – Да мы их всех знаем, в принципе, – продолжил он и перевёл взгляд на Васю. – Кроме тебя, товарищ Панов. Ты их не видел, и они тебя тоже в лицо не признают. Надеюсь, – добавил он и перевёл дух. – В любом случае, будем брать эту сволочь, раз она соберётся вместе. Если они что-то затевают, значит, окажутся при оружии. Мы с товарищем Красношеевым считаем, что лучше закрыть их сейчас на небольшие срока, чем поставить к стенке, когда они убьют мирных граждан. Отправим в лагерь, а там поглядим. Может быть, их труд перевоспитает…

Кабинет осветился стальными улыбками сотрудников уголовного розыска.

– …Может быть, они в лагере на новый срок раскрутятся или ещё как судьба повернёт. По меньшей мере, избавим от них общество на какое-то время, а потом не факт, что им снова получится сойтись.

В кабинете повисло плотное молчаливое согласие.

– С жиганами как поступать? – спросил опер Чирков.

Сотрудники Первой бригады переглянулись и смолчали, но было ясно, о чём они думают, и начальник поддержал:

– До первого выстрела, – сказал Колодей. – Кто стреляет, того живым разрешаю не брать. Все они неисправимы и народу вредны.

Чирков с удовольствием осклабился и кивнул.

– Понятно, – сказал Эрих Берг.

– Поскольку товарищ Панов – сотрудник молодой, а операция по внедрению в банду представляется в условиях Сенного рынка и окружающих его жилых помещений исключительно опасной, нас усилит Седьмая бригада.

Опера закивали с пониманием, дескать, где Бодунов, там без перестрелки не обойдётся. Это дополнительно страховало мирных граждан от опасной сволочи.

Васю стали готовить на операцию всей бригадой, тщательно снаряжая и давая советы.

– Приоденься неброско, но удобно, – говорил опер Рянгин. – Возьми мою кожанку.

Вася примерил и покрутился. Тужурка была ношеная и удобная.

– Смотришься, – оценил Колодей.

Опер Чирков снял с вешалки свою клетчатую кепку, надел Васе на голову, поправил, отошёл, полюбовался.

– Выглядишь фартовым, – сказал он.

– Нож возьми, – сказал Эрих Берг.

Долго подбирали финку в кладовой, пока не нашли самую жиганскую с наборной ручкой из разноцветных деревяшек с медными проставками. К ней даже подошли кожаные ножны, которых среди изъятого холодняка было совсем немного. Пристраивали на Васе так, чтобы ни откуда не торчало и не выпирало. В конце концов, сошлись на мнении, что лучше носить его во внутреннем кармане пиджака. Оттуда перо будет легко достать. При клинке в пятнадцать сантиметров рукоять была совсем детской, со спичечный коробок длиною, чтобы в кармане носить удобней, и торцом в ладонь упереться можно, когда будешь засовывать фраеру под ребро. Гарды у ножа не имелось. Это была конкретная узкая пика для нанесения колющих ударов, хотя и лезвие отточено острей бритвы.

– Рапидная сталь, из напильника делали, – определил бывший токарь-инструментальщик Берг. – Ей сносу нет.

– На пёрышке твоём два трупа, если ничего не путаю, – опер Чирков постучал пальцем по колечкам красного дерева, выделяющимся на фоне светлых буковых. – Смотри, Вася, не попадись. Если возникнут вопросы, скажешь, что на улице нашёл.

– Прямо в ножнах? – Панов сейчас как никогда был внимателен к своей жизни.

– Ножны не от неё, это сразу видно. Скажешь, дома валялись.

Осечный наган Оспы Вася привычно заткнул за ремень с левой стороны.

– Сразу видать – парень хваткий, – ироничным тоном подметил Колодей.

– А я долго тренировался! – заявил Вася. – Шпалер для пацана – любимая игрушка.

– Тоже верно, – одобрили сотрудники.

Теперь надо было куда-то пристроить настоящее оружие. Запускать в лапы урок сотрудника без пистолета было немыслимо.

– Идите-ка получать маузер, товарищ Панов, – распорядился Колодей. – Вам всё равно оружие пора менять. Мы с начальником угро этот вопрос утрясли.

Из оружейной комнаты Вася вернулся с новеньким воронёным маузером образца 1914 года, двумя снаряженными магазинами и кобурой.

– Кожуру и запасной магазин вы здесь оставьте, – посоветовал Яков Александрович. – И удостоверение мне отдайте до конца операции. А вот пистолет мы сейчас определим.

– Орёл, Вася! – подмигнул Чирков. – Теперь ты настоящий волк ленинградского сыска.

Коллеги закивали, а начальник Первой бригады сказал ему серьёзно:

– Ты, Николай Иванович, мужик дошлый, а того не учитываешь, что Иван Васильевич Бодунов до сих пор с наганами ходит и только им доверяет.

– И половина Седьмой бригады, – добавил Берг. – Не захотели менять.

– Бодуновские все такие, – согласился Рянгин.

– Дело вкуса, – не растерялся Чирков. – По мне, так маузер – отличная машинка. Маленький, удобный, шьёт на раз. Лучше только браунинг десятого года.

Вася сунул пистолет в брючный карман.

– Нет, не годится, – сказал Колодей. – Видно, что в штанах пистолет болтается.

– Куда бы его деть?

– Что скажешь, знаток маузеров? – спросил у Чиркова Рянгин.

– Сзади за ремень, – предложил Чирков.

– А если обшманают? – забеспокоился Вася.

– Зачем им тебя обыскивать? – не понял Колодей. – Хотя, ладно. Ты прав. Всякое может быть. Найдут – не помилуют.

– В носок, – задумчиво сказал Эрих Берг. – В ботинок заткнуть, штаниной прикрыть.

– Верная мысль! – оживился Колодей. – Попробуйте, Василий Васильевич.

Вася задрал штанину, затолкал пистолет между щиколоткой и берцей. Оружейная сталь холодила ногу. Ботинок стал жать. Вася распустил шнурок, засунул маузер поглубже и плотно зашнуровал. Набросил штанину, потопал. Пистолет сидел как влитой.

– Теперь попробуй достать, – предложил Чирков.

На удивление, Вася быстро выдернул маузер. Мушка зацепилась за носок, но не удержала, только слышно было, как лопнула нитка. Подоставав и поубирав. Вася нашёл самую подходящую длину шнуровки и удостоверился, что теперь и пистолет цепляться не будет, и выхватить его получится моментально.

– В крайнем случае, останется нож. Его перезаряжать не нужно, – обнадёжил Эрих Берг.

– Тебе только дай посоветовать, – сказал опер Чирков. – Ты у нас последний, кто с маузером в деревянной коробке ходил.

– А жаль, – ухмыльнулся Берг. – Настоящая была Вещь!

* * *

Вместе с сотрудниками Первой бригады Василий сходил на обед в столовую и вернулся ждать. Панов разглядывал карточки оперативного учёта, читая имена и клички, возраст и особые приметы. Сначала тех, с кем предстояло столкнуться в скором времени, а потом и всех по соседству. Часики тикали.

«Я так и ничего не сказал Виолетте, – мучился Вася, ему казалось, что из-за отсутствия разлюбит королева Марго. Их отношения были пылкими, но недолгими. – А если меня убьют злые урки?»

– Мне отойти нельзя, Яков Александрович? – спросил он после общего совещания с сотрудниками Седьмой бригады.

– Куда? – удивился Колодей.

– Ненадолго. Понимаю. Нет времени. Да ладно, – Вася махнул рукой.

– К девушке?

Вася кивнул.

– Завтра придёшь. Вот вернёшься с задания и сходишь.

Вася молчал.

И все остальные молчали.

– А сейчас сиди здесь, картотеку смотри. Выдвигаемся к Сенному рынку все разом. Ты, товарищ Панов, отправишься пешком. Эрих Карлович тебя проводит. Мы с бодуновскими едем на авто и заранее рассредоточиваемся в павильоне, возле входа со стороны Успенского храма и на прилегающих улицах. Товарищ Панов встречается с Вяхиревым или кого вместо него пришлют. Они следуют на малину. Мы сопровождаем и ждём, когда там все соберутся. Последний инструктаж в семнадцать ноль-ноль.

– Крайний, – сказал опер Чирков.

– Что?

– Крайний инструктаж.

– Что?

26. Митька

– Эй, хозяева! – повторил голос. – Кто дома?

«Слышал, как мы шарились! – лихорадочно думал Лабуткин. – Слышал?»

Он стоял коленом на крышке чемодана, замерев от испуга, и чувствовал, как по коже бегают мурашки.

По виску стекла капля пота.

– Картошку привезли. Картошка нужна?

И поскольку в этом доме картошка была никому не нужна, мужик бросил дожидаться и ушёл.

Крадуны вздохнули с облегчением.

– Подведёте вы меня под обух, – бурчал Хейфец.

– Тише, – прошипел Зелёный. – С улицы прочухают.

Лабуткин нашарил петлёй язычка прорезь в пластинке чемодана, надавил и защёлкнул замок. Он беззвучно встал и подошёл к подельнику.

– Есть чё? – еле слышно спросил он, на кровати было навалено бельё, мужские и женское.

Зелёный указал на лакированную шкатулку, которая валялась боком, но не открылась. Он поднёс палец к губам.

– Лантухи берём? – прошептал в ухо Лабуткин.

Зелёный закивал.

Лабуткин открыл возле шкафа второй чемодан и принялся укладывать в него песцовую горжетку, шапку и манто из чернобурки, а также три роскошных платья, совсем мало ношеных. С краю на вешалке приютился неброский мужской костюм, но домушник на него не позарился. Шкаф был набит шикарным дамским барахлом. Он бы всё взял, но не был уверен, что сумеют столько унести.

Подняв голову. Лабуткин увидел на шкафу чемодан. Достал, открыл. В чемодане было три пары превосходных мужских ботинок и женские вечерние туфли из красной кожи, но сильно побитые.

Зелёный покончил с комодом, и друзья выглянули в соседнюю комнату. Хейфец копался в буфете. На скатерти валялось серебро. Ложки, вилки, ножи и лопаточки были самыми разномастными. Из остатков столовых наборов, не добравшихся до Торгсина, и все потемневшие. Ими не пользовались, только хранили. И приобретали по случаю ради вложения бумажных денег в благородный металл.

Другая добыча стояла рядом с кучей хлама возле раскрытого сундука. Новенькие хромовые сапоги. Неплохие американские сапоги до колен со шнуровкой. Две пары женских сапожек на каблуке громоздились поверх грубых мужских ботинок, под которыми лежало много-много калош.

– Исак Давыдыч, вскрой шкатулку, и давай собираться, – поторопил Зелёный.

Пока укладывали оставшееся добро, слесарь справился с замочком. В сокровищнице мадам Кротовой нашлась пара колечек с рубинчиками, дутый золотой браслет, три пары серёжек сомнительной пробы со стекляшками и жемчужное ожерелье с фотографии.

– Годится, – заценил Лабуткин.

– Как-то мало, – усомнился Хейфец. – Если есть столовое серебро, значит, должно быть ювелирное золото.

– У него наверняка в подполе кубышка зарыта, но искать её будем до вечера, – с сожалением обронил Зелёный, глядя на крышку люка возле кухонной плиты.

– Надо линять, – Лабуткин очень не хотел повторения визита незваных гостей, а то и самих хозяев. – Оно к лучшему, что не станем в погребе копаться или на чердаке шарить. Вон, на него терпилы не подумают. Так-то мало ли кто залез и утащил, что плохо лежит. Любой мог, а про кубышку знают только свои.

– Голова, Саня! – Зелёный сразу перестал сожалеть о недополученной наживе и возрадовался, что окажется вне подозрений.

– Жаль бросать, – процедил Хейфец.

– Надо что-нибудь оставить лоху в утешение, – твёрдо сказал Лабуткин. – Нельзя забирать всё, а то он от отчаяния в милицию побежит, даже если его самого потом посадят.

– Саня прав. Уматываем, Исак Давыдыч, – утешил Зелёный. – Без того чемоданы ломятся.

Хейфец крякнул, однако больше не возражал.

Они спустились на веранду. Зелёный отодвинул засов и приоткрыл дверь. Долго всматривался в щель.

– Никого, – подхватил чемоданы и вышел первым.

Они с облегчением покинули двор и двинулись в конец проезда Карла и Эмилии, словно трое иногородних, ищущих койко-место поближе к работе, на которую оформили перевод.

– Нам сюда, – Зелёный свернул на Григорьевскую улицу и вывел на проспект Раевского, застроенный домами по одну сторону, а по другую был сосновый лес – туда-то он и направился. – Нам в Санаторию.

– В какую ещё санаторию? – испугался Лабуткин возврата к больничным условиям с серыми халатами, белёсыми тумбочками, в мир докторов, неволи и боли.

– Место такое – Санатория, – пояснил Зелёный. – Ты же сам авто туда заряжал, забыл?

Сосновая рощица была опоясана песчаными дорогами. На обочине, прямо посреди леса, Лабуткин увидел знакомый «Форд ТТ». Митька нарастил борта и покрасил грузовичок чёрной краской, отчего тот выглядел как новый.

Завидев их, Кутылёв отбросил папироску и заторопился навстречу. Забрал у Лабуткина чемодан, бережно поставил в кузов.

– Давайте, давайте, – суетился он, стараясь распоряжаться при своём транспортном средстве, доставшемся ценой немалого труда.

Митька аккуратно укладывал чемоданы, более заботясь о крашеных досках, чем о багаже.

– Ну, до встречи, оревуар, мерси, – Зелёный выглядел счастливым, когда избавился от краденого. – А мы – на Уделку, и разошлись, как в море корабли.

– Расход, – кивнул из кабины Лабуткин.

– Не прощаемся, – буркнул Хейфец, который то ли о чём-то жалел, то ли при любых обстоятельствах старался быть неприветливым.

Митька нажал кнопку стартера. Движок стрельнул, затрещал. Митька погрел мотор, выжал сцепление, перевёл рычаг на первую передачу, плавно отпустил педаль, чтобы поберечь приводной ремень, дал газку. Грузовичок затарахтел и поехал.

Лабуткин был далёк от машин и транспорта. Удивительным казалось, как шустро фордик петляет по лесным дорогам, которые скоро преобразуются в знакомые улицы, недавно виденные из окна трамвая, как ловко Кутылёв ориентируется в чужом пригороде. Такова хитрая шофёрская наука или надо таким родиться? И почему в этом районе в голову лезет всякая ерунда? Лабуткин чувствовал странное упокоение. Как будто оторвался от опасного хвоста. Дело было сделано чисто. Взяли немало. О мифическом золоте он не жалел, потому что не верил в сказочную кубышку. А чемоданы с добром – вот они.

– Много взяли? – спросил Митька.

– Зелёный – красава, – Лабуткин посмотрел на друга со значением. – Такого жирного нарыл… Вон, четыре «угла», и в каждом не барахло, а барахлишко! У него ещё наводки есть, сейчас забогатеем.

– Не жили богато, ну и дураки, – отпустил Митька.

Он был беден, молод и весел. Он не собирался прозябать, а готов был рисковать и зашибать деньгу по мере своих возможностей.

– Что на «Краснознаменце»? – с ноткой ревности поинтересовался Лабуткин.

– Шаболда в Бригадмил записался, – похвастался Митька.

– Что за Бригадмил?

– Помнишь, у нас Осадмил был? Ментам помогать, хулиганов ловить? Шаболда в нём состоял, но мало участвовал.

– А-а, ну, есть такое дело, – ячейки Общества содействия милиции были на каждом ленинградском предприятии, но Лабуткина с его судимостями туда не приглашали, пусть и передовик производства.

– Теперь будет серьёзная контора. Не как раньше при заводе, а приписывают к околоткам, то есть бригадмильцы почти как менты. Шаболдина бригадиром оперативной группы выбрали. Он уже на дело с уголовным розыском ходил.

– И как там?

– Отлично. Им на операцию оружие выдают. Шаболда мусорские курсы посещает, их там учат всякому.

– Какой красавец. А ты?

– У меня времени нет, – пожаловался Митька. – Я – то на машине, то под машиной. А то бы мы с Шаболдиным зажгли по блатхатам – я за рулём, он с наганом, а в кузове бригада с карабинами!

Лабуткин переждал накат фантазии.

– Ксиву-то ему дали? – спросил он.

– И корку. Конечно! – Митька лихо крутил баранкой, подруливая на неровностях дороги. – А ты думал?

– Нужный замес. Полезный, – Лабуткин усиленно шевелил мозгами. – Надо нам будет собраться, хотя бы у меня. Есть у нас с Зелёным идеи разные, требуется посовещаться.

– Давай состыкуемся, когда Шаболда босяков ловить не будет и на юридические занятия ходить.

– Договор, – задумчиво покивал своим мыслям Лабуткин. – Надо делать дела. А там, глядишь, его и в уголовный розыск возьмут.

27. Клоака

– Иди, Вася. Если что случится, мы сурово за тебя отомстим, – напутствовал опер Чирков.

И Вася пошёл.

Из здания бывшего Главного штаба они с Бергом порознь двинулись по набережной Мойки, а когда Вася оглянулся, то увидел, что Эрих исчез.

Вася шёл по знакомым улицам и как будто прощался. Странное чувство одолевало его, внезапно возникшая грусть, словно позади оставалось много незавершённого, которое не удастся закончить. Он прошёл мимо Гостиного двора, в подвале которого стучала железом подозрительная артель «Каботаж», требующая отдельной проверки. Вася тоскливо покосился на галерею и, хотя был вооружён до зубов, полномочий для проведения проверки у него теперь не имелось. В карманах тщательно очищенной от посторонних предметов одежды лежала пика в ножнах, кошелёк с трёшкой и мелочью, носовой платок, маленькая расчёска, коробка спичек и пачка папирос «Братишка». Должен был иметься пропуск для проходной Городской библиотеки, если он там работает, но Вася надеялся, что до этого воры не додумаются.

Времени было завались. Вася не торопился, чтобы оперативники могли рассредоточиться по своим местам. Утратив на время бойкий вид, он брёл по обледенелой мостовой, мрачно пиная чёрные прутья, выпавшие из мётел дворников, и окурки, разбросанные по булыжнику там и сям. Очутиться среди отпетых уголовников не хотелось.

Идти, впрочем, было недалеко. Улица 3-го Июля упиралась в Сенную площадь, по обеим сторонам которой стояли длинные павильоны с полукруглой крышей. Возле жёлтого домика гауптвахты Вася приметил Якова Лузина из Седьмой бригады. Опер Лузин тёр с каким-то колхозником, которого Вася раньше не видел и, вполне вероятно, не знал и сам Яков, а просто сливался с местностью.

Свернув налево, к церкви, Вася встал у павильона, не подходя близко к разложившим леденцы снаружи лоточницам, сунул папироску в зубы и зачиркал спичкой.

– Не предложите даме закурить? – послышался сзади капризный голос.

Вася повернулся, не убирая от лица коробок и спичку в ладонях. Перед ним стояла скромно и даже бедно одетая девушка с нахальным и в то же время несколько запуганным лицом. На ней было зябкое пальтецо, простенькое домашнее платье, на голове старая, прежнего фасона шляпка, давно сменившая изначальных старорежимных хозяев. Под шляпкой было совсем худенькое и бледное личико, довольно неправильное, с асимметрично поставленными глазами, криво сросшейся нижней челюстью и востреньким носом с косым белым шрамом. Её даже нельзя было назвать и хорошенькой, но тупые коровьи глаза были такими незамутнёнными движением разума, что хотелось немедленно дать ей прикурить, и это безотказно привлекало мужчин, о чём девка хорошо знала.

Вася чиркнул спичкой, она зажглась, он дал ей разгореться, поднёс огонёк к табаку, не торопясь, затянулся, затушил пламя и бросил спичку под ноги.

– Угощайся, – наполовину вытряхнул мундштук из пачки, протянул девке.

Она вытянула папиросу длинными обломанными ногтями, бросила в пасть. Пасть оказалась щербата. Вася чиркнул спичкой и сразу зажёг!

Девушка наклонилась, трогательно вытянув тоненькую шейку, словно юная черепашка из панциря стоящего колом пальто с чужого плеча, раскурилась как следует и высадила две струи сквозь ноздри.

– Пойдём? – предложила она.

Это было заманчивое предложение. Заманчивое, но, в то же время, пакостное. От тягот позорной жизни настоящий разврат проник в её треснувшую душу, отчего сердце девушки необратимо сгнило.

– Ты могла бы жить духом и разумом, а кончишь на Сенной, – не стерпел Вася.

– Да я на Сенной столько раз кончила, сколько ты котлет не съел! – тоном базарной бабы ответила несовершеннолетняя искусительница.

Потрясённый Вася обвёл взором площадь, куда, как в огромную воронку, стекалась слякоть городской жизни, чтобы провалиться в бездонную клоаку столицы трёх революций, носящей гордое имя Ленина.

«Теперь и это юное создание, давно утратившее чистоту духа, сознательно втянулось на конец в эту мерзкую смрадную яму», – подумал он.

Она стояла и глядела на него бесстыжими голубыми зенками, будто оценивая товар, но Вася понял, что это, скорее, продавщица оценивает платежеспособность покупателя.

– Пошли, Переплётчик, – сказала девка.

– Да ты кто? – ошалел Вася.

– Сонька, – раздражённо ответила она. – Чего тянем?

Вася позволил себя увести. А что ему ещё оставалось делать?

«Золотая Ручка?» – гадал сотрудник угро, идя за ней, как телёнок в направлении элитного жилого комплекса «Вяземская лавра». Вася читал о нём в книге Крестовского «Петербургские трущобы», но внутри не бывал. В 1850 году по заказу князя Вяземского был построен целый квартал для сдачи в наём желающим поселиться вблизи Сенной площади, и что это были за желающие, нетрудно вообразить, однако потом невозможно забыть и избавиться от ночных кошмаров. Очистительная волна советской власти вымыла из «лавры» мрачное наследие царского режима и населила трущобы людьми новой формации, на которых оперуполномоченному Панову сейчас предстояло взглянуть своими глазами.

Краем глаза он увидел Рянгина, который шмыгнул в подворотню углового трёхэтажного дома на стыке улицы 3-го Июля с Международным проспектом.

Двери парадного подъезда, запертые после революции, такими и оставались. Зашли во двор и стали подниматься по чёрной лестнице. На втором этаже девушка с расстановкой и особым образом быстро простучала в дверь.

Открыли быстро. Отворила старуха, статная, в пёстрой шали и высоком парике.

– Деньги сразу, – потребовала она.

– Не лезь, мадам Монпансье, – бросила Сонька, и бандерша отступила.

Они шли по коридору коммунальной квартиры, в которой размеренно скрипела кровать.

– Опять ты, Мармеладова? – раздался из-за дверей пронзительный женский голос. – Нового хахаля привела?

– Иди на хрен, Леденцова, – звонко ответила Сонька.

– Я и так на хрену, даже ножки свесила, – товарка Мармеладовой была не лишена кокетства.

«Вот шлюхи!» – подумал Вася.

– Коза тупая, – прошипела Сонька, но почему-то тихохонько.

От кухни через коридорную отгородку они добрались до прихожей, тоже разделённую фанерой на части – жилую и проходную. Сонька открыла дверь и выпустила Васю на парадную лестницу.

– Наверх, – указала она во мрак, непробиваемый тусклым светом из прихожей.

«Попал как кура в ощип», – закручинился Вася.

Бандиты были не дураки. Они привыкли соблюдать конспирацию и отсекли возможную слежку. Человек зашёл с проституткой в бордель и там исчез. Проводить сотрудника угро по запертой лестнице у оперативников не было возможности. С этого момента Вася мог полагаться только на свои силы.

Он чиркал спичками, чтобы разглядеть ступеньки. Кое-как поднялись. На верхнем этаже Сонька постучала. Условленным образом или нет, неясно, но иначе, чем в нижнюю квартиру.

Гулко затопали по доскам каблуки.

– Кто?

– Это я, – пропищала Сонька заискивающим голоском. – Привела.

– Отойди, – потребовал голос.

Вася в темноте ощутил движение. Проводница отшагнула и толкнула его под локоть.

В замке провернулся ключ. Дверь приоткрылась, вылезла вперёд керосиновая лампа. За нею виднелась жёлтая рожа с горящими глазами, в них отражался огонь.

Лампа осветила Васю. Открывший оглядел его с головы до ног, всмотрелся, кто ещё присутствует на лестничной клетке, отпустил ручку, толкнул дверь, распахивая, отодвинулся с лампой во мрак.

– Заходь.

Вася шагнул через порог. Огромная прихожая здесь почему-то не была разгорожена. Слабого пламени не хватало осветить её всю. Человек закрыл дверь, провернул ключ, накинул крюк, закрыл внутреннюю дверь и двинулся в коридор.

– Иди за мной.

В квартире пахло несвежей гарью. Почерневшие обои кое-где свисали лохмотьями, но по большей части были отодраны и открывали доски, разгородившие квартиру на коммунальное жильё. Закопчённый потолок был чернее ночи.

Они прошли мимо закрытой двери к комнате, в которой двери не было, а на косяке светлели полосы вместо выломанных филенок. Из неё струился яркий керосиновый свет. Провожатый уступил место Васе и мотнул подбородком:

– Заходь.

Большая комната, до уплотнения служившая в квартире гостиной, пострадала от пожара меньше, чем от пожарных и воды. Обои вздулись и отстали, а потом засохли и встали колом. Дверь была самым варварским образом выломана и косо стояла на нижней петле. Дверь в другую комнату, мимо которой только что прошли, уцелела и была закрыта, но обои вокруг неё содрали начисто. Из гостиной вёл проём в другую комнату, он был раньше заколочен досками, ныне выбитыми пожарной командой, и там стояла тьма.

Напротив забитого фанерой окна размещался большой обеденный стол. Фарфоровая тридцатилинейная лампа с пышным стеклянным абажуром царила над ним, привлекая внимание. На газетках лежали кольца колбасы, толстые ломти хлеба, шмат сала на жестяной тарелке, стояли бутылки с пивом и стаканы, большие миски с солёными огурцами, квашеной капустой и картошкой в мундире. Сенной рынок был весь на столе.

«Кучеряво живут, уголовнички», – Вася почувствовал, как проголодался с обеда в служебной столовой, и только потом обратил внимание на самих уголовников.

Они были чуть старше Панова. Он узнавал их, потому что днём разглядывал фотографии на регистрационных карточках и запоминал установочные данные.

За спиной хлопнула дверь чёрного хода, проскрипели половицы.

– Явился, Переплётчик? – донёсся знакомый голос.

Вася посторонился. В комнату зашёл Коробок.

«Он же Вяхирев», – машинально подумал оперативник.

– Договорились, я и пришёл, – отпустил он, здороваясь с Коробком за руку, пока встретивший его жиган ставил керосиновую лампу на комод без ящиков.

«Сам подвёл ко мне проститутку, забежал по другой лестнице, а теперь комедию ломает», – думал он.

– Плётку принёс?

– Ага, – Вася похлопал по животу, где под тужуркой слегка выпирала рукоять нагана.

– Знакомьтесь, воры, скоро старшие будут, – предложил Коробок.

«Они сейчас проверяются, нет ли хвоста», – оперуполномоченный Панов шагнул к столу.

– Василий.

– Сёма, – представился рослый жиган, с большими залысинами на бритой голове.

«Скворцов Семён Филимонович, 1908 года рождения, две судимости, изнасилование и грабёж», – моментально вспомнил Вася.

– Дурман, – мягким голосом сказал круглолицый человек.

«Оздобеков Ерболат Куатович, 1913-го года, торговец наркотиками, квартирный вор-рецидивист».

– Ощип, – сказал встречавший.

У него было длинное, покрытое мелкими шрамами лицо. Вася читал о его особых приметах.

«Щупенков Гавриил Никанорович, 1907 года рождения, три судимости – торговля оружием, хулиганство, грабёж».

– Ты присаживайся, Переплётчик, – пригласил Коробок. – Разговор по существу начнём, когда люди подтянутся.

Вася устроился на табуретке, Сёма придвинул от лампы чистый стакан и бутылку пива.

– Угощайся.

– Благодарю, – чинно ответил Вася.

Угоститься оперуполномоченный Панов был горазд – от переживаний его пробило на жор. Он достал из кармана финку, поддел обухом крышку, налил пива, подтянул хлеб, колбасу и приступил.

«На общак от шпаны что-то капает», – орудуя челюстями, Вася чувствовал себя, некоторым образом, причастным к застолью. Он был далёк от романтических баллад, которые блатные заливают в уши малолеткам, и прямо сейчас видел, куда пошли деньги, занесённые на благо воровское.

Пафосные заявления уголовников о сборе помощи на поддержку страдающих в неволе арестантов были вульгарным обменом слов на чьи-то деньги. Ништяки шли на пользу самим сборщикам, а в исправительно-трудовой лагерь если и доезжали, то в незначительном объёме, они у смотрящего по зоне и оседали. В неволе на общак сдавали из своих скудных запасов сами заключённые. Жили все эти воры по принципу «умри ты сегодня, а я завтра» и «пусть мужики сечку хавают, а я буду есть сливочное масло».

Так и называли этих воров – сливочные.

Самыми наглыми были те блатари, которые собирали в общак на воле, а за колючую проволоку отправляли сущий мизер. Объясняли они фраерам и стремящимся, что самим нужно на что-то жить, когда времени, кроме как на сбор средств, больше ни на что не остаётся. Вот и приходится кроить себе долю малую. Ибо кто на что собирает, тот с того и имеет, даже если от собранного на заявленное не тратится ни гроша.

Громкий вой взлетал в опчестве, когда мужики заносили долю мало и неохотно. Тогда объявляли срочный сбор, чтобы компенсировать недополученные по ожиданиям средства. А когда держателей общака пробовали оттеснить от кормушки более наглые воры, начинались кровавые разборки. Вор у вора кормушку отжал – это жутко. Потому что общак – самое святое, что только есть у воров.

От сала и картошки, а, главное, пива Васю попустило. Тревогу сменило сытое довольство. Жрал он от пуза и больше, чем мог, потому что со всей милицейской ответственностью уничтожал корм бандитов. Утолив служебный долг, Вася напился пивом и закурил. Сидя в слоях табачного дыма, как бог в облаках, он чувствовал себя на седьмом небе. Впервые за много лет его распирало. Вася стал доволен. Щурясь, разглядывал при свете лампы рожи кодлана, стряхивал пепел в пустую консервную банку и ухмылялся плоским шуткам о торговках и колхозницах, которыми была полна Сенная. Травили без азарта, чисто скрасить время и не ляпнуть лишнего при постороннем.

По двери чёрного хода громко и дробно защёлкал металл. Стучали как будто перстнем.

– А вот и Хвыля, – сказал Коробок.

Ощип подхватил с комода лампу и заспешил отпирать.

Никакая фотокарточка, при всей её схожести с объектом, не в состоянии помочь предсказать ощущения, которые возникнут при встрече с живым человеком. Васе показалось, что он попал в клетку с тигром.

Длинный, жилистый туберкулёзник с большими глазами на плоском лице источал угрозу, ничего не делая для этого. Кепка-малокопеечка на седоватых волосах, косоворотка под новеньким бушлатом и заправленные в сапоги гармошкой брючки в полосочку придавали блатарю законченный вид, будто он только что сошёл с поезда на Московском вокзале, прибыв в Ленинград на гастроли.