Текст книги "Труба Иерихона"

Автор книги: Юрий Никитин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Какая у тебя роль сегодня? – поинтересовался я. – Снова Мата Хари?.. Или светская львица?.. Или эта придурка… придурица… как женский род от «придурок»?.. помешанная на спиритизме? Говори честно, бить не буду.

Она уронила взгляд. Пальцы нервно потеребили край стола.

– Ты все равно не поверишь, – ответила она изломанным голосом. – Но на этот раз… я сама.

– Не поверю, – честно ответил я. – Не такой уж я и красавец. И не князь… вроде бы. А машины у меня так и вовсе нет…

Она чуть взяла себя в руки, покачала головой:

– Машина тебе без надобности, тебя возит шофер. Насчет князя тоже не знаешь. Может быть, ты сын императора, ведь своего отца не помнишь… А насчет красивости… Среди женщин бытует поговорка, что если мужчина чуть-чуть красивее обезьяны, то уже красавец! Ты же… а ну-ка, поверни голову… нет-нет, в профиль, а теперь анфас… ты намного интереснее из всех знакомых мне обезьян.

Я кивал, соглашался. Она в самом деле сама заинтересовалась мной, это ж понятно, особенно после того жестоковатого… гм… продолжения знакомства в первый же день. Но мне понятно и то, что к этой заинтересованности ее подталкивали долго и упорно, переламывая ее обиду и понятное отвращение при звуках одного моего имени.

– Ты мой адрес еще помнишь? – спросила она.

Я довольно прорычал:

– Еще бы!

– Если вздумаешь заглянуть… я не стану звать милицию.

Она поднялась, я провожал ее взглядом к самому выходу. Метрдотель что-то спросил на выходе, поклонился. Я остался допивать пиво, в смеси с непереваренным теплым молоком это будет что-то ужасное, но и отказаться нет сил…

ГЛАВА 21

Когда я вышел из кафе на улицу, серебристого опеля княгини уже не было, как и доджа. Я не успел подойти к бровке, как подкатил черный автомобиль, распахнулась дверца. Я сел на заднее сиденье, в зеркале видел осуждающие глаза Володи.

Если учесть, что он же и телохранитель, то ему пришлось несладко ожидать вот так, не зная, кто там в меня стреляет или бросается с отравленным кинжалом.

В кабинет я успел до прихода Кречета, тот после обеда уехал в Думу, сейчас он пользовался на диво крепкой поддержкой, почти три четверти его предложений проходили с первой же попытки, невиданное дело для его предшественника…

Вернулся Кречет довольный, потер ладони, поинтересовался:

– Ну, что у нас на очереди? Начнем с главного?

– Да, – поддержал Коган льстиво, – наливайте, Платон Тарасович!

– Законопроект о выделении дополнительных средств на армию, – доложил Кречет, – принят!.. Саудовская Аравия выделяет семь миллиардов долларов на разработку военно-космического корабля «Зуль-аль-Факар». Каково?.. А что у вас?

– Зуль-аль-Факар, – повторил Коломиец, губы его шевелились. – Если не ошибаюсь, это – Меч Аллаха?

– Верно.

– Дожили, – прошептал Коломиец убито.

Яузов наморщил лоб:

– Это какого такого военно-космического? Таких не бывает. Есть транспортные «Протоны», носители для спутников «Энергия», челночные «Бураны»… Если им нужны баллистические ракеты, то мы поможем наладить выпуск транспортных. Разница только в начинке…

А Сказбуш ответил, не обращая внимания на печального министра культуры, на его тонких губах играла двусмысленная улыбка:

– Да так, мелочи… Но – показательные. Я сейчас заехал по дороге в клуб самообороны, что организовали жильцы дома по Малой Грузинской. Да не тот, когда всяк за себя, а коллективный… Теперь к их дому ни один пьяный не подойдет, ни одна шайка подростков не посмеет буянить на детской площадке… Глядя на них, организовались и жильцы соседних домов. Теперь весь микрорайон закрыт для…

– Посторонних? – спросил Кречет.

– Нет, – ответил Сказбуш все с той же двусмысленностью, – но теперь нашей власти там почти нет. Сами вершат суд и расправу.

– Суд шариата?

– Нет, но похоже. Об исламе и слушать не хотят, плюются, но захваченных подростков, что били окна и расписывали стены в подъезде матерными словами, пороли прилюдно. На площадке для выгула собак.

Кречет пожал плечами:

– Ну и что? Ты хочешь сказать, что с этими людьми будет труднее? Что с ними придется договариваться?.. Вот и хорошо. Договоримся. Они же сами часть ноши, которую тащит государство, взяли на свои плечи!.. А что не всегда их действия совпадают со статьями Уголовного кодекса, так это кодекс должен идти за ними, узаконивать их действия, а не они должны дуром идти за черт-те чем, придуманным черт-те кем и для совсем другого общества, нравов и черт-те чего!.. Что у вас, Виктор Александрович?

На меня смотрели все, я нехотя встал, хорошо бы как-то отменить эту дурацкую привычку тянуться перед генерал-президентом. Если суметь объявить ее немодной, все тут же врастут задницами в кресла…

– Мир изголодался по войне, – ответил я. – Это жутко звучит, и, конечно же, надо этому всячески противодействовать, но нехорошая правда вот она: мир просто жаждет крови! И чем больше разговоров о бесценности человеческой жизни, о необходимости спасать жизнь каждого безнадежного идиота… тем мощнее в подсознании человечества эта жажда.

Кречет молчал, от меня одни неожиданности, одна другой круче, а Коломиец спросил шокированно:

– На чем вы основываете… такое… такое несколько шокирующее заявление?

– Посмотрите на фильмы, – посоветовал я, – что идут по нашему же телевидению. Юсовские, понятно. Наши киностудии почти ничего не выпускают. Вообще. Все фильмы, за редчайшим исключением, о десантных операциях элитных подразделений США, что наводят порядок в России. Остальные – о киллерах, мафиози, разборках, серийных убийцах… В каждом фильме все больше взрывается автомобилей, вертолетов, а стреляют все чаще и громче. Причем калибр тоже растет… А вы не забыли, что когда-то и в США главными жанрами были так называемые производственные романы? И фильмы? О работниках аэропортов, отелей, автомобильных заводов, больниц, металлургических комбинатов? Героями были те, кто умел получить более высокоурожайную кукурузу, новый способ очистки бензина, кто лучше всех пахал, кто придумывал новый двигатель для трактора?.. Ага, то-то!

Коломиец задумался, а вечный оппозиционер Коган возразил:

– Но ведь и тогда США лезли во все дыры! Панама, Гаити, Вьетнам…

– Верно, – согласился я. – Но сейчас они жаждут большой крови. Неосознанная потребность во всем организме нации… Ее нам не погасить. Надо только сделать так, чтобы… когда дойдет до большой драки, это была их собственная кровь.

Наступило нехорошее молчание. На меня смотрели с откровенной враждебностью. Я невольно вспомнил судьбу гонцов, что приносили царям недобрые вести. Всем нам больше нравятся люди, которые говорят только приятные вещи…

Мирошниченко кашлянул, напомнил:

– На китайской границе столпотворение все больше!.. Там устроили концерт, поют про их земли по эту сторону Амура… Неизвестные фирмы подвозят им на трейлерах еду и спиртное. Народ на даровое угощение стягивается из окрестных провинций…

Сказбуш сказал упрямо:

– Это чья-то местная инициатива. Странно, но мои люди пока еще не выяснили чья. Ряд экстремистских организаций принял участие, но видно, что не они зачинщики. Их самих это застало врасплох, но сейчас они выходят на главные роли.

– И что же?

– Стремятся захватить инициативу. Явились со своими лозунгами, призывами. Ну, заодно соглашаются, что в самом деле надо отобрать у России незаконно захваченные русским царем исконно китайские земли Дальнего Востока.

Я в китайскую угрозу не верил, встал, после такого небывало роскошного и сытного обеда не заснуть бы прямо за столом, прошелся по кабинету. Коган проводил меня завистливым взором. Я едва ли не единственный человек, что ни за что напрямую не отвечает, так как ни одной конкретной линии действия не курирует, не руководит, в то время как он то и дело вынужден отвлекаться на дурость помощников, что то ли доллар с тугриком путают, то ли статьи бюджета со своим карманом, то ли ставят практиканток, вместо того чтобы ставить экономику…

В самом дальнем уголке я выбрал экран поменьше, переключил на телеканал культуры. Как и ожидалось, никакими бетховенами и не пахло: как раз закончился большой показ нижнего белья киномоделей, а на экране появился большой зал. В таких обычно разыгрывают призы да проводят игры типа «Угадай, сколько бородавок было у Моцарта».

Зал забит накрашенными девушками, все искательно улыбаются оператору, всякая мечтает попасть на экран крупным планом, несколько прыщавых юношей, две-три дебелые матроны со строгими лицами…

Майкл Джонсон, красивый и с элегантной небрежностью в одежде, вышел из-за трибуны, обращается прямо к залу. Говорил он с небольшим акцентом, а любой акцент, что даже козе ведомо, лишь усиливает внимание к словам говорящего.

Я ощутил, что в мое «я» заползают и дружелюбный тон, и та дружелюбная манера, с которой этот доктор наук, светило мировой науки, обращается к слушателям. Среди этих девочек нет ни одной даже кандидатши наук, не больше трети с высшим образованием, но это светило не делает различий, говорит со всеми как друг, как просто старший друг, который знает больше и щедро делится своими сокровищами…

И все-таки, подумал я невольно, расцвет этих психоаналитиков возможен только в США. Только там знают и согласны, что человек произошел от обезьяны, что он и сейчас на девяносто девять процентов обезьяна со всеми ее похотями, инстинктами, явными и скрытыми, подавленными, трансформированными, и что все болезни от подавления инстинктов, и что нужно не подавлять, а выпускать их наружу, тогда лишь человек будет психически здоров, полноценен, гармоничен и сможет снова вернуться на дерево и жить там в гнезде в полной гармонии с природой.

Остальной мир, даже американизированная Европа, пока еще стыдится признаться вслух, что они тоже обезьяны. Да, произошли от этой… твари, но сейчас надо бы как-то все же развивать человеческое, а не высвобождать снова обезьянье…

Майкл Джонсон говорил и говорил, обаятельный, приятный, улыбающийся, уютный, такого всякий жаждет в соседи, в собутыльники, в напарники по игре в боулинг. Человек с низкой культурой, ответил я ему мысленно, приспосабливается к жизни проще. Даже намного проще. И быстрее добивается успехов. Нет, не в культуре или искусстве, но на фиг ему культура, когда нужно срубить дерево, вскопать огород, купить-продать, ссудить бедному соседу орехов или лягушачьих шкурок?

Как раз интель в обиходной жизни обычно в глубокой заднице. Ни гвоздь не забьет, ни бартерную сделку провернуть не сумеет, а все о своих гребаных симфониях, муках души, смутных томлениях по Высокому… тьфу. Стоит сравнить хотя бы их дома: у интеля врос в землю, крыша прохудилась, окна побиты, а у американца и стены ровные, и крыша блещет золотом, и окна из чистого хрусталя, и сам весел, рот до ушей, переполнен доброжелательностью, вон банку пива тебе от щедрот протягивает…

Да, любая нормальная женщина предпочтет американца. Богат, беспечен, лишних вопросов не задает, о прошлом не выпытывает, свое здоровье, значится, бережет. А и расскажешь, ему все по фигу. Все, мол, от обезьяны, Дарвин рассказал, а Фрейд объяснил, что можно все. Что запретов нету.

Что компы изобрел, Интернет придумал, так это же тот же вскопанный забор… тьфу, огород! Огород, а не какая-то непонятная симфония, духовное учение или гребаная культура – это все ни хрена не дает родному огороду. Вот мощный комп – эт другое дело. То же самое, что надежный трактор, что развеселый телевизор или крепкое пиво. Комп – это для дома, для семьи. И Интернет. А вот культура – непонятно для чего.

И все-таки ты попался, Майкл, сказал я. Может быть, даже сам знаешь, что все вы попались. Знаешь, но ничего не делаешь, чтобы вылезти из этого болота и попытаться вытащить страну. Спасти страну! Западный мир со своей демократией зашел в еще худший тупик, чем Россия с построением коммунизма. В России высокие идеалы в конце концов пришли в противоречие с обыденной жизнью, да еще США подгадили ежедневной пропагандой, что никуда идти не надо, ни к каким идеалам стремиться неча, жить надо без усилий, хорошо, дай себе свободу, оттянись, побалдей, гомосеки тоже люди…

А в США с их Великой Американской Мечтой еще хуже, чем у нас было с коммунизмом, только пока не так заметно. Юриспруденция, защищающая вроде бы права человека, все усложняется, все труднее мерзавцев арестовывать, еще труднее осудить, а уж казнить так и вовсе низзя, в то время как народ, для блага которого вроде бы и пишутся все законы, требует, чтобы казнили даже за кражу кошелька.

Вряд ли западный мир решится на крутой поворот даже в таком простом деле. Для него это первая и единственная цивилизация, в то время как Восток, неважно, Израиль или воюющие с ним арабы, прекрасно знает, что культуры приходят и уходят, законы меняются, только вчера они были народ хапи и поклонялись Озирису, но вот пришельцы занесли другую веру, другой язык, иную культуру, и вот здесь уже не хапи, а арабы, хоть по привычке зовут себя египтянами…

Евреи сохранились только потому, что руководствовались здравым смыслом, а не прекраснодушными, но несбыточными законами, а те все больше и больше отрывались от жизни, пока не оторвались до нынешней нелепости.

Пока никто не замечает, но самый твердый противник на пути Империи – это даже не Россия или арабские страны! Этих она хавает на разминку перед настоящим боем. Уже почти схавала. Самого крутого противника Империя опасливо оставляет для финальной схватки за мировое господство.

Этот орешек – Израиль. Его народ через двадцать веков пронес мечту о своем государстве со своим укладом и теперь ни за что не захочет от него отказаться. Не евреи, ибо евреи в США – банкиры и политики, в России – коммунисты и демократы, в Германии – основные пожиратели свинины, а именно израильтяне…

За локоть меня тронули, я сразу ощутил, что это деликатнейший министр культуры, только Коломиец может подходить так неслышно и деликатно, за спиной послышался мягкий интеллигентный говорок:

– Виктор Александрович, а не кажется ли вам…

Я некоторое время прислушивался к журчащему голосу, такому приятному, ну просто второй Майкл Джонсон, идеальный сосед и напарник в боулинг. Разве что Коломийца время от времени удается увлечь новыми идеями, и тогда он готов старый мир до основания голыми руками… но если его уверенность не подпитывать, то вскоре начинается типично расейское: а правильно ли, а хорошо ли, а не лучше ли всем нам повеситься, чтобы другим жилось лучше…

С другой стороны, именно с Коломийцем удобнее всего вести полемику. Своими возражениями, типичными для типичного среднего интеллигента, он проявляет те самые уязвимые места потерявшегося в мире информации человечка, по которым и бьет имперская пропаганда!

Ага, сейчас он возражает против индивидуального героизма. Что это так нехорошо с гранатами под танк, грудью на амбразуру, а горящие самолеты – на вражеские колонны бензовозов. Что прошла эра героизма, это из прошлого жестокого века… Что сейчас миром двигают идеи. Лепят цивилизацию и направляют ее по тому или другому руслу. И так далее, тому подобные истины… Эх, да кто с этим спорит?

Однако прочность и ценность идей – любых идей! – можно узнать только по той цене, которую за них готовы заплатить. За одни человек готов пойти на митинг и покричать, за другие – пожертвовать червонец в предвыборный фонд, а за некоторые готов рискнуть жизнью. Если надо, то и отдать ее за торжество этих идей, взглядов, воззрений.

– Дорогой Степан Бандерович, – проговорил я, тем самым прервав его журчание, – вы можете представить себе, что с гранатами под танк бросится человек за идею раскрепощенной сексуальности, свободы ходить без лифчика или право употреблять матерные слова в печати? А вот за свободу, независимость, право голоса, за коммунизм, фашизм или папизм – дело другое.

– А что хорошего в этом бросании под танк? Лучше бы научить попадать по нему из гранатомета!

– Вот только с трудом представляю, – продолжил я, будто и не слыша, – что кто-то готов пожертвовать жизнью за демократию. За коммунизм – могу представить, не везде еще в нем разочаровались, уже с трудом могу представить, как жертвуют за идею поставить во главе всемирного правительства папу римского, уже гораздо легче представить себе непримиримых борцов за торжество ислама…

– Вы не ответили, – напомнил Коломиец сварливо.

– Пожалуйста! Рейтинг идей – цена, которую за них готовы заплатить. Выше ценности жизни уже ничего нет. Но если за что-то готовы отдать жизнь… И не надо про продажных генералов, о забрасывании трупами и прочие приемчики, которыми любую дискуссию можно увести в сторону. Мы говорим о ценности идей. О ценности идей, за которые человек сам, добровольно, без принуждения отдаст жизнь. Никакой продажный генерал не требовал, чтобы Матросов бросился на дзот!

– А общественное мнение? – напомнил он.

– А что мнение? Плюй на все мнения и береги здоровье. Будут ли юсовцы ездить со своей пропагандой по планете, если их станут убивать? Не идею, ее убить невозможно, но самих носителей идеи? Если юсовцы по-прежнему поедут в Африку и арабские страны, где их убивают, и будут настойчиво убеждать в правоте своих идей, то… несмотря на их гибель, идеи лишь станут прочнее. Идеям нужна кровь праведников. Но если юсовцы отступят… самое слабое место в их образе жизни – сверхценность жизни отдельных существ… то для каждого обнаружится гнилость самой идеи. А они отступят!

Он пожал плечами:

– Конечно, отступят. Но мы от этого варварами быть не перестанем.

– Это лишь вопрос терминов, – поправил я. – На самом деле варвары – это они. А мы – культура.

ГЛАВА 22

Солнце опустилось за край зубчатой стены. Я вышел усталый, как лошадь после скачки. Небо стало нежно-лиловым, каким бывает перед наступлением темноты.

Володя вырулил на Красную площадь, понесся через центр, сейчас никаких пробок, кое-кто уже ложится спать. Когда машина подкатила к подъезду моего дома, на небе высыпали звезды.

– Пожалуй, – предложил Володя, – я провожу вас до квартиры…

Я отмахнулся:

– Я не каратэка и не тэквондист. Это они панически боятся получить в зубы. Ладно, один раз живем…

Консьержка проводила меня блестящими глазами. Все уже знают, что за мной приезжает машина с кремлевскими номерами!

Я поднялся на лифте, привычно сунул ключ в замочную скважину. С той стороны в дверь бухнуло так, что та выгнулась, как пленка мыльного пузыря, затем заскреблось: ну что же ты такой неповоротливый, уже час топчешься, скорее же открывай, ну не могу я больше без тебя, я же соскучилась без тебя, я же умираю без тебя, мне же горько и страшно без тебя, я ж еле-еле дождалась…

Я придержал дверь, а то сшибет, Хрюка выметнулась, как лев в прыжке на бизона, я кое-как отодрал ее от груди, уже весь исцелованный и истоптанный:

– Погоди!.. Ну погоди, давай зайдем в квартиру…

Захлопнул дверь, пошел было на кухню, но вовремя вспомнил о новых обязанностях, вернулся и отключил сигнализацию. В первые дни забывал, а через две минуты в квартиру врывались черепашки-ниндзя, такими эти ребята кажутся из-за вздутых бронежилетов. Только вместо мечей – десантные автоматы… И всякий раз штраф за ложный вызов.

Хрюка металась, толкала налитым, как у спецназовца, телом, сбегала на кухню и постучала по пустой мисочке.

– Худеть надо, – сказал я укоряюще. – Все говорят, что ты толстая.

Но налил и воды, и сыпанул в другую миску сухого корма.

– Вот сейчас выпью кофе, – объяснил я, – и пойдем гулять. Извини, без кофе я не человек. Погоди чуть, потерпи.

На кухне противно капает вода, словно по мозгам стучит. Значит, я успел проголодаться, как волк весной, сытый я все эти житейские мелочи не замечаю. Печь послушно пыхнула синеватым огоньком. Я набирал воду в джезву, и тут в прихожей резко зазвенел телефон.

Чертыхнувшись, все же устроил посудину с водой на огонь, отправился к орущему аппарату:

– Алло!

Из трубки донесся тихий смешок:

– Ой, только не укуси… Это я, Стелла. Я хотела подхватить тебя по дороге, но разве ж таких людей можно вот так?.. Пришлось ждать, пока телохранитель уедет, а то бы, наверное, застрелил…

– Он такой, – заверил я. – Привет, Стелла. Что скажешь?

– Спускайся, – предложила она. – Я уже приготовила ужин. На двоих. Машину подам прямо к подъезду, как твой цербер, так что разницы не заметишь.

Я оглянулся, вода в джезве начинает подниматься легким паром, в холодильнике лишь ветчина и вареное мясо, да и не думаю, что авантюры на сегодня уже исчерпались…

– Замечу, – ответил я. – В твоей пахнет иначе. Но мне еще надо погулять с Хрюкой. Понимаешь, я могу пропустить заседание правительства, но прогулку с собакой пропустить не могу. Она этого не поймет.

– Так в чем дело? – удивилась она. – Я мешать не стану.

Хрюка внимательно прислушивалась к разговору. У собак слух в десятки раз мощнее, они слышат не только слова, сказанные по телефону, но улавливают все оттенки тембра.

– Спущусь через две минуты, – пообещал я. – Ты можешь начинать раздеваться.

– В машине? – засмеялась она. – Нас остановит ГАИ. Да и перед собакой как-то неловко…

В трубке щелкнуло. Мои руки автоматически выключили газ, врубили сигнализацию, заперли дверь, а в ушах звучал ее голос, в котором звучало облегчение. Раньше она бы сама укусила за такую грубую шуточку, но сейчас явно побаивалась, что сошлюсь на усталость, загруженность государственными делами, необходимость выспаться перед завтрашним тяжелым днем, а у государственных мужей они все тяжелые, неподъемные…

Хрюка выметнулась на лестничную площадку как ураган. Пока я запирал дверь, она поднялась на задние лапы и привычно стукнула по выступающей кнопке вызова лифта. В недрах загудело, заскрипело, неспешно пошли опускаться толстые кабели, шланги. Теперь Хрюка нетерпеливо подгоняла их взглядом. Знает, я свое непонятное звяканье металлом закончу раньше, чем откроются желанные двери.

А я, пока лифт скребся наверх, похожий на старого паралитика, торопливо прикидывал, что же этим ушлым ребятам понадобилось на этот раз. В самом начале, когда я только появился в кабинете Кречета, они пробовали старые испытанные методы: подкуп, шантаж, угрозы, компромат… Ни фига не сработало. Но отступать по-прежнему не желают, не желают… Правда, сейчас ах какие цивилизованные! Судя по реакции Стеллы, кладут карты на стол. Предлагают вести диалог на тех условиях, которые диктую я. Заранее соглашаются с моим тоном, манерами… Это не значит, понятно, что при удобном случае не попытаются сесть на шею, но все равно это небо и земля в сравнении с тем, как нагло начинали!

Конечно, правильно было бы послать их к такой-то матери. А то и стукнуть Сказбушу, пусть переловит и всех гадов к стенке. Но это тоже наши… Тоже Русь обустраивают, мать их! На этом обустройстве больше всего друг друга и режем, душим, колесуем, стреляем и под колеса прогресса… А всякая мразь, которой все по фигу, живет и посмеивается над высокими идеями и нашим братоубийством.

Дверь из подъезда распахнулась в душный теплый мир. Воздух стоит на месте, как состоявшееся молоко. Серебристый опель, чистый, как молодая форель в горном ручье, выдвинулся из тени широкого клена, подкатил к бордюру. От него повеяло свежестью и прохладой.

Хрюка, не обращая внимания на привычные машины, понеслась в темный скверик, затрещали кусты. Фонари бросали туда слабый свет, я видел ее лобастую голову, она внимательно следила за мной большими темными глазами.

Я открыл дверцу, вдохнул всей грудью, спросил:

– Что за кондишен в этом авто?

Стелла ответила беспечно:

– Спроси меня лучше о косметике. Некоторые вещи лучше оставлять автоматике. Как полагаешь?

– Да, – ответил я. – Автоматические реакции бывают самые верные… когда надо решение принимать быстро. Но когда есть возможность подумать…

В ее прекрасных глазах промелькнула тревога.

– Что, – сказала она погасшим голосом, – тебе надо сегодня еще поработать с бумагами?

Честно говоря, я что-то подобное и собирался промямлить, но ее лицо стало настолько печальным, что взамен у меня вырвалось:

– Да нет, Хрюка по мне очень соскучилась. Мы ж с нею почти не разлучались! Оба, так сказать, на творческой работе пребывали…

Слышно было, как в темноте Хрюка сделала два мощных гребка, делая вид, что убирает за собой. Собственно, мы, люди, усилий теперь делаем еще меньше, дергая за веревочку или рычажок, так что нельзя винить бедную собачку…

Стелла сперва было отшатнулась, когда в раскрытую дверь полез этот кабан с распахнутой пастью. Хрюка лизнула ее в ухо, Стелла робко хихикнула, и Хрюка обрадованно полезла ей на колени, принялась лизать ей нос, щеки.

– Хрюка! – заорал я. – Вылезай щас же!.. Косметику слижешь, мы ж с тобой заиками станем!

Стелла закрывалась ладонями, хихикала, затем уже хохотала, это в самом деле щекотно, знаю, но, когда этот кабан топчется по тебе, остаются синяки с кулак размером.

Я ухватил Хрюку за задние лапы, вытащил из машины. Она отбивалась, снова пыталась метнуться в открытую дверь.

Стелла удивилась:

– Она что, любит ездить?

– Обожает, – признался я. – Особенно на заднем сиденье. Как президент!

– Тогда, может быть…

Она умолкла. Я переспросил:

– Что?

– Прокатим собачку? У меня найдется и для нее кусочек мяса.

Хрюка посмотрела на нее преданно и энергично повиляла обрубком. В ее словаре слово «мясо» занимало место в первой десятке и было вырублено болдом двенадцатого кегля.

Я открыл заднюю дверь. Хрюка тут же взапрыгнула на сиденье, устроилась возле окна, готовая созерцать проплывающие мимо городские пейзажи.

– Какая милая, – произнесла Стелла растроганно. – Я даже не думала, что такие страшные с виду звери могут быть такими ласковыми. Подумать только, даже не укусила!.. Садись. Как насчет ужина?

Я плюхнулся на сиденье с нею рядом. Стелла наблюдала за мной с понимающей улыбкой.

– Да нет, – ответил я. – Я неплохо перекусил в том ресторанчике.

Она взглянула на часики:

– Ого!.. Я не думала, что мужчины способны пережить столько… и не умереть.

– Но вообще-то, – признался я, – голодный обморок уже близок.

Запах накрытого стола я ощутил еще на лестничной площадке. Хрюка чинно держалась со мной рядом, на чужой территории она соблюдает все правила приличия. Стелла звякала ключами, не попадала в хитрую скважину, улыбка ее оставалась тревожной. Возможно, ей казалось, что я передумаю и в последний миг откажусь совать голову в ловушку.

– Не разувайся, – предупредила она в прихожей.

– И не подумаю, – ответил я.

Вспыхнул яркий свет, даже в прихожей у нее люстра. Настоящая, с висюльками. Впрочем, люблю яркий свет. Когда свет приглушен, да еще всякие дурацкие свечи, я поневоле оглядываюсь в любом ресторане: где бы лечь, где мое одеяло…

– Проходи в комнату.

– Ни фига, – сказал я. – Ты мне обещала ужин!

Хрюка раньше меня метнулась в квартиру. И хотя пахло зазывающе из кухни, Хрюка тщательно проверила все комнаты, балкон и только тогда отправилась на кухню, где и села у стола.

Я проверять комнаты не стал, пошел на кухню сразу. Она у нее побольше моей большой комнаты, здесь огромный стол, куча удобных стульев, не говоря уже о том, что можно созерцать, как варится кофе… тьфу, это я всегда дома созерцаю одно и то же, а здесь мне могут даже показать, как жарится мясо.

Стелла вошла следом несколько обескураженная:

– Я собиралась покормить тебя в большой комнате…

– Ни фига, – снова ответил я. – Пока будешь туда таскать, мы кончимся от голода. А здесь буду хватать прямо с плиты.

Она засмеялась, тихо и мелодично. Чтобы мы с Хрюкой не кончились, из холодильника появились холодная буженина, ветчина, шейка, карбонат. Белые пальцы быстро и умело нарезали тонкими розовыми ломтиками, посыпали зеленью. И – я начал пир! Хрюка сидела рядом и старательно открывала пасть. Дескать, у нас производство безотходное, она утилизирует даже кости и хрящики. А на плите тем временем уже жарилось, пеклось, оттуда пошел одуряюще смачный запах, намекая, что это еще не пир, настоящая жраловка – впереди.

Стелла раскраснелась, быстро и умело переворачивала сразу на трех сковородках, что-то там постукивала, тыкала ножом, вроде и не княгиня вовсе. Хрюка оставила меня, предательница, благовоспитанно села рядом с ногой Стеллы, посматривала ей в лицо. Польщенная Стелла бросала ей ломтики мяса. Хрюка на лету ловила, глотала и смотрела все преданнее.

Похоже, княгине в самом деле нравится возиться на кухне. По крайней мере, на двух тарелках соорудила настоящие произведения искусства: горячее шипящее мясо – как коричневое плато, красивые горки гарнира, торчащие, как крохотные деревца, веточки зелени… Даже жаль уничтожать такую красоту, я так и сказал, Стелла польщенно улыбнулась, но в следующее мгновение я начал разрушение.

Правда, Стелле это тоже нравилось. Я рушил кулинарную красоту, мычал от удовольствия, она вытащила из холодильника небольшую бутылку вина, хотела откупорить сама, я отнял, наполнил оба бокала, хорошо, не кислятина, и мясо – высший класс, тает во рту, и аджики в самый раз…

Когда я отвалился от стола, отяжелевший и отдувающийся, мой пояс был распущен на три дырки. Хрюка отяжелела так, что уже легла у большой расписной миски из магдебургского фарфора, но ела, ела… Стелла клевала как птичка, на ее тарелке впятеро меньше, а когда я поинтересовался ядовито насчет диеты, она смиренно пояснила, что уже поужинала, меня не дожидалась.

Врешь, подумал я. Хотя… кто знает. Трудно было так точно рассчитать, что я пойду на зов, одурманенный запахом гормонов. В моем возрасте голова уже говорит достаточно громко: а на фига тебе это надо, а стоит ли, а что потом, а не лучше ли зайти к соседке напротив, а то и просто… ну, посмотреть новости по телевизору и лечь спать.

– Великолепно, – сказал я искренне. – Давно так не пировал… А что, кофе в этом доме не положено?

– На ночь? – удивилась она.

– Не жадничай.

Я дал ей самой засыпать зерна в мельничку, затем отобрал, делать кофе – не женское дело. Стелла все посматривала в мою сторону, в глазах то и дело появляется неуверенность, я спутал все карты, веду себя чересчур естественно, ни тени задних мыслей, никаких вопросов.

Аромат великолепного кофе пошел по кухне. Я жадно вдохнул, сказал с чувством:

– Хорошо… Да и ты, кстати, тоже прелесть.

– Спасибо, – ответила она язвительно.

– Готовишь хорошо, – пояснил я. – Честно говоря, не ожидал. С виду ты такая… такая красивая, что тебе доныне нос вытирают! Я имею в виду, тебе не обязательно уметь что-то делать. А у тебя, оказывается, даже мясо не шибко подгорело…

Она стояла у окна, ее силуэт четко отпечатывался на шторе. Если она подаст какой-то знак, то его увидят во дворе с любого места. Хотя в наше время это примитив, есть масса микрочипов, микрофончиков. Меня снова могут, как и в прошлый раз, снимать на видео.