Текст книги "Чародей звездолета «Агуди»"

Автор книги: Юрий Никитин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Глава 2

Гусько ушел, Новодворский получил свои ЦУ и тоже отбыл, я просматривал отчеты о курсе валют, о строительстве газопровода, нефтяных вышек, катастрофах, авариях на теплотрассах, выступлениях радикальных групп, и все время не оставляло ощущение, что с планетой что-то происходит.

Мало того, что люди ожесточились и дерутся повсюду, но и сама природа, казалось, испытывает зуд от семи миллиардов этих беспокойных существ: проснулись давно погасшие вулканы, разливы рек принимают катастрофические размеры, всюду сходят лавины, смерчи опустошают города, тайфуны топят океанские корабли и разрушают прибрежные поселки, землетрясения участились, ряд городов уже в развалинах, в океанах гигантские волны цунами смывают целые острова…

Но страшнее всего раздражение, охватившее человечество,

Карашахин вошел, осторожно и настолько неслышно ступая, словно в домашних растоптанных туфлях. Я привычно ждал, что передо мной опустится на стол бумага с новыми неприятностями, однако Карашахин лишь заметил коротко:

– Буревестники уже того, реют!

Зубы едва слышно заныли. Я задержал дыхание, уговаривая себя успокоиться, взять себя в руки, надо же вести себя по-президентьи, что это я как тургеневец, Карашахин молчал и смотрел холодными немигающими глазами, даже блеск в них не живой, а словно слюда на сколе.

– Значит, – поинтересовался я, – пора прятать тело жирное в утесах?

– А также сало, масло и другие продукты, – согласился он. – И помалкивать про швейцарские счета.

– Где эти буревестники сейчас?

– Пока только собираются, – сообщил он. – Возле местных профсоюзов.

– А ты говоришь, началась, – упрекнул я и тут же пожалел, ибо Карашахин делает, что может, он упредил о самом начале, а сама демонстрация – это не обязательно марширующие по Красной площади колонны с криками «Ура!», это прежде всего демонстрация своей силы, численности, желания добиться своего. – Извини, я хотел спросить, насколько они агрессивны?

– Трудно сказать, – заметил он осторожно. – Пока собирались группами в своих районах, все было спокойно. Но ивановцы уже выступили, им идти дальше всех, а по дороге к колоннам начали пристраиваться разные личности, на рабочих смахивающие не больше, чем я на рэпера, кричали сперва общие лозунги, а сейчас вот перешли на свои…

Он посматривал на крохотный наладонник, от цветного дисплея по лицу бегали желто-синие пятна, делая его еще угрюмее и несчастнее.

– Какие? – спросил я.

– Ясно, какие, – сказал он с хмурой улыбкой. – Долой правительство, ессно… А до этого требовали всего лишь увеличить занятость!.. Но мало того…

– Что еще?

– Сейчас вот к двум колоннам подъехали на легковых машинах и передают… вот-вот, передают ящики. Если не ошибаюсь, это не лимонад и даже не пиво.

Тупая боль перетекла на всю нижнюю челюсть. Понятно, демонстранты расхватают, у нас на халяву руки сами тянутся. Тут же на ходу и начнут прикладываться к горлышкам, как будто не водка в такой жаркий день, а прохладное пивко… Понятно, к месту сбора придут уже разогретыми. Очень разогретыми. И готовыми. На все.

Я нахмурился, в желудке ком.

– Какая же сволочь удумала вывести именно рабочих? Учли, что к рабочим у нас отношение самое трепетное. Как же, рабочий класс… Гегемон! Пальцем не тронь.

Он кивнул:

– На это и расчет. В колонне в самом деле наблюдается повышенная агрессивность, господин президент. Везде снуют подозрительные личности, взвинчивают страсти, пускают слухи.

– Тебе что, и это слышно? Или умеешь читать по губам?

– Я вижу лица тех, кто нашептывает, вижу лица тех, кому шепчут… до и после.

– Да, по мордам понять можно многое.

– И что же? – спросил он с безнадежностью. – Будем придумывать новые рабочие места? Конечно же, в сфере услуг? Чтобы одни группы населения обслуживали другие, а тех третьи?

– Уже распорядился, – обронил я.

– Да, но… – сказал он вялым голосом, – это, как понимаю, простая предосторожность?

– Нет.

– Попугать?

– Нет, – повторил я. – Представь себе, я честен даже с рабочими, хоть и политик.

С Тверской на Красную площадь выплескивались все новые толпы. Большинство под красными знаменами, якобы революцьенные люди труда, чуть меньше – с трехцветными транспарантами и флагами России, остальные – дикая помесь из анархистов, националистов, либералов, религиозных общин и всевозможных обществ. Россия – уникальная страна: работать никто не любит, за годы власти партаппарата отвращение к труду на чужого дядю привили так крепко, что вошло в плоть и кровь, зато побузить и что-нибудь сломать – дело гордости и хвастовства, а завтра каждая группка будет приписывать успех демонстрации себе.

Я понаблюдал на экранах, настроение с утра паршивое, кивнул Карашахину:

– Пойдем взглянем?

Он спросил испуганно:

– Выйти к ним?.. Лучше уж на сцену Колизея.

– Тогда уж на арену.

– Ну да, на арену. Что лучше?

– Это же не звери, – сказал я вяло, – более того, не враги. Заодно подышим свежим воздухом. Да не трусьте, Всеволод Лагунович, посмотрим со стены. Как будто они татары, а мы эти… защитники.

– Татары не раз брали Кремль, – напомнил он. – И жгли. И поляки жгли.

– Так это же не поляки, – возразил я. Суставы затрещали, я потянулся, чувствуя тяжесть во всем теле, а когда-то же порхал, как бабочка, взял пиджак и набросил на плечи. – Пойдем, пойдем! А то ты всегда в норке.

Он с испугом и некоторой обреченностью посмотрел в окно, где солнечные лучи заливали двор растопленным золотом, попробуй выйди под эту смертоносную радиацию и вообще космос, но вздохнул и покорно пошел вслед за мной к двери.

– Но ведет их почти та же «Солидарность», – сообщил он в приемной Ксении. Она с любопытством смотрела на обоих и, как мне показалось, дважды нажала коленом невидимую мне кнопку. – Это рабочие, господин президент. Они могут легко перейти грань дозволенного. Особенно когда по дороге им раздали ящики с водкой.

– Установили, кто?

Он кивнул:

– Все заснято. Хоть как ни отворачивались, ни прятали морды, но, при желании, можно отыскать всех.

– При желании, – ответил я горько. – Мы живем вообще без желаний, стремлений, хотений. Да и нельзя ничего – это же зажим демократических свобод!

Он взглянул с любопытством:

– Вы заговорили тверже, господин президент.

– Это не я, – ответил я. – Это не я заговорил.

Сотрудники секретных служб почтительно вставали, я морщился, они тут же плюхались обратно, президент не любит, чтобы их замечали, это не предыдущий, который млел от счастья, когда его встречали чуть ли не земными поклонами.

На выходе начальник смены спросил испуганно:

– Выезд?

– Нет-нет, – успокоил я. – Посмотрим со стены.

Он вздохнул с облегчением, на высокой Кремлевской стене не так опасно, разве что какой-то маньяк сумеет пронести снайперскую винтовку в дом, а потом, открыв окно, попытается поймать меня в прицел, но все окна, выходящие на Красную площадь, положено держать закрытыми, и едва где-то отворится, сразу привлекая внимание, туда будет нацелено с десяток стволов, а то и ракетная установка.

Воздух свежий, недавно прошел дождь, брусчатка блестит, серые затертые камни оволшебнились: красные, синие, желтые вкрапления стали заметными, некоторые булыжники вообще кажутся глыбами льда, где в глубине вморожены золотые самородки, изумруды и рубины всех цветов и оттенков, агаты и множество драгоценных камней.

По камням уже побежали муравьи, спеша прорыть между ними новые норы, пока земля влажная, легко копаемая, надо расшириться, захватить территории, новые участки корма, вытеснить соседей.

Я поднялся первым, отпихнув Карашахина, он все не мог решить, ему ли идти, прикрывая грудью президента, или же из почтительности пропустить впереди себя. Ветер подул в лицо сильнее, все-таки Кремлевская стена защищает. Пространство между Покровским собором и почти до самого Исторического музея заполнено гудящей толпой, а с той стороны упирается в здание ГУМа. В разных концах площади гремят мегафоны, наконец с той стороны площади остановился грузовик, весь в цветах российского флага, оттуда звучит музыка, напоминая детство, когда вот так же здесь проходили первомайские праздники…

– Ну и как вам это? – спросил Карашахин брезгливо.

– Да никак, – ответил я раздраженно. – Подождем, посмотрим.

На площади, разогретые водочкой, красноморденькие мужички все веселее размахивали флагами. Грузовичок медленно протискивался в середину, наконец занял удобное место, остановился, музыка прервалась, послышалось мощное дыхание, затем сильный, хорошо поставленный голос:

– Дорогие друзья!.. Я не смогу назвать вас господами, господа сидят в Кремле и на наших шеях, пьют нашу кровь, но не рискну и называть товарищами, не по дороге нам с некоторыми из товарищей… Друзья!.. Вот уже…

Морщась, я слушал бред про коррумпированное беспомощное правительство, про разворованную страну, про бедный рабочий класс, что выброшен на улицы, голодает без работы, готов подаваться в криминальные структуры…

Карашахин сказал рядом нервно:

– Ага, так вас и ждут в криминальных структурах. Идите, идите…

– Не глумись над рабочим классом, – сказал я хмуро.

– Да какой же это рабочий класс? Рабочие все сейчас на работе, день-то не выходной!.. И время еще рабочее…

– Предусмотрено, – буркнул я.

– Меры?

– Адекватные меры, – уточнил я.

Он нервно поежился.

– Ох, что-то меня корежит. От гомосеков только подумали чиститься, и то сколько крику заранее!

– Надеюсь, – ответил я с неуверенностью, – обойдется без крови.

– А если нет?

– Тогда прольем. Их на земле семь миллиардов.

Оратор вошел в раж, уже не выкрикивал лозунги, а хрипел в микрофон, едва не грыз его зубами. Но толпа орала восторженно, над головами взлетали пустые банки из-под пива. На машину взобрался «человек из народа», оратор протянул руку, помогая взобраться, белый лист затрепетал в высоко вскинутой руке.

– Вот!.. Вот требования рабочих, что собрались здесь!.. Мы выражаем мнение всего рабочего класса!.. К экономическим требованиям наконец-то прибавились и политические!.. Наше терпение лопнуло!.. Мы требуем отставки правительства, изменения курса в сторону сближения с Западом!.. Только так получим богатые инвестиции…

– …и снова пропьем, – добавил Карашахин в тон.

Я тронул пуговицу под горлом и сказал негромко:

– Пора.

На площади не сразу обратили внимание, что из ворот Спасской башни вышло несколько человек министерского облика, то есть толстые, солидные, уверенные, хорошо одетые, все пошли на толпу уверенно, словно та не из человеческих тел, а из тумана, и как ни разогреты водочкой мужички, но никакой разгул демократии не успел и не сумел вытравить до конца нехороший страх перед властью, перед ними расступались, не пришлось даже останавливаться или проталкиваться.

Перед грузовичком стало понятно, что только один – власть, остальные не больше чем телохранители, а этот, который власть, быстро и ловко вскочил на борт, небрежно отпихнул плечом говоруна, тот не осмелился противиться, я увидел розовое и всегда довольное лицо Шандырина.

Он вскинул руку, призывая к молчанию, лишний жест, и так гробовая тишина, в другой руке появился не лист, а целая стопка листков.

– Дорогие друзья, – сказал он. Обернулся, подмигнул предыдущему оратору, теперь хмурому и настороженному, сказал громко: – Как хорошо, что вы пришли!.. Я сам, знаете ли, из рабочих, семь лет протрубил за токарным станком, пока вечерний институт заканчивал, дорожными работами подрабатывал, вагоны по ночам разгружал, чтобы жену и детей прокормить, так что я все ваши проблемы знаю. Мы рады сообщить вам, что самая главная ваша проблема, оказывается, разрешима. Да, разрешима прямо сегодня!.. Что у нас за пресса, что вам не сообщили?.. А еще говорят, что у нас СМИ работает для народа!.. Я примчался прямо из бюро занятости. Можете кричать «ура» и целовать меня в задницу, разрешаю, но у нас великий праздник! Вот свеженькие данные только по Москве: острая недостача ста семидесяти тысяч рабочих всех специальностей на заводы! На прокладку и ремонт дорог и метрополитена требуется еще двадцать пять тысяч… Я уж не говорю про частные фирмы, куда только на строительство требуется больше двухсот тысяч человек!.. Я уверен, что от вас эти цифры скрывали!.. Вот мерзавцы!.. Сейчас я прочту подробнее, я уверен, что все вы сломя голову ринетесь, чтобы захватить свободные вакансии… Хотя здесь вас около пяти тысяч, а только строительных рабочих требуется, как я уже говорил, больше трехсот тысяч!..

В толпе смотрели настороженно, Шандырин поднес к глазам листок и начал с подъемом зачитывать заявки от заводов на рабочую силу. Послышался ропот, все громче и громче, даже я услышал сперва редкие, а потом все более частые выкрики:

– Разве это работа?.. Платят гроши…

– …а работать в три смены!

– Пусть хохлы вкалывают!.. Они даже в выходные пашут…

– Дорожные работы? С ума посходили! Коренным москвичам на улице?

– Верно, а если дождь?..

– На это есть хохлы, такую работу – хохлам!..

Голоса Шандырина уже не слышно даже через мощные динамики, но он не смущался, читал, ему видно через головы, как из-под арки Спасской башни быстро-быстро выбегают фигурки в защитной форме, выстраиваются цепью вдоль всей стены. У всех в руках скорострельные пулеметы, выстроились тесно, плечом к плечу, застыли, стволы смотрят на толпу.

Шандырин опустил листок, помахал рукой. Грозный рев начал стихать чуть, но перед тем моментом, когда снова должен перерасти в разъяренный рык, после которого подогретая толпа сметет грузовик и постарается ворваться в Кремль, он прокричал:

– Те, кто в самом деле требовал работу, – получите!.. Кто пришел с другой целью… получите тоже!

Он указал в сторону Кремля. До этого я видел только затылки, а теперь вдруг вся огромная безликая масса запестрела светлыми пятнами хоть и пьяных, но все-таки людских морд. Смотрели не на меня, на застывшие зеленые фигурки, готовые открыть убийственный огонь, но я чувствовал, как будто меня самого пронзают пять тысяч холодных ледяных игл.

Оратор, что стоял рядом, поднес ко рту мегафон и прокричал:

– Вот так нам правящая преступная клика отвечает на справедливые требования трудящихся!.. Сами на мерседесах ездят, а мы должны дорожные канавы рыть… Сами в ресторанах черную икру едят, а нам селедку с черным хлебом?.. Не выйдет! Мы требуем…

Шандырин властно отобрал у него мегафон, мне показалось, что лицо оратора перекосилось от боли, Шандырин был не только токарем и грузчиком, но и когда-то служил в элитной десантной части, может какой-то болевой прием провести, не теряя любезной улыбки, над площадью прогремел его страшный усиленный железом голос:

– Эй вы, лодыри!.. Это я говорю, министр труда, Шандырин!.. Вы что же, думаете, вас сейчас будут уговаривать разойтись?

Он наклонился, подал руку, но Сигуранцев вскочил на платформу грузовика легко, Шандырин передал ему мегафон. Сигуранцев встал рядом с ним, рослый, подтянутый, улыбающийся страшно и весело.

Люди оглядывались, пьяный кураж как-то очень быстро выветривался. Нет привычной цепи омоновцев в три ряда, с опущенными на морды пластмассовыми щитками, в громоздких бронежилетах, с прозрачными щитами в полный рост. Нет барьеров, которыми будут сперва ограничивать движение толпы, что обязательно разъярится, а потом попытаются направить движение в один из переулков, подальше от центра, а стоят обычные солдаты с автоматами с руках. В обычной летней одежде, мягкотелые, которых так легко калечить камнями, арматурой, бутылками…

Сигуранцев поднес к губам мегафон, усиленный железом голос пронесся над площадью:

– Я не министр труда, как вот Шандырин, и даже не Босенко, министр МВД. Я – Сигуранцев, если кто знает, кто я такой. Кто не знает, перескажите!.. Вон там мои люди. А вон там, в переулке, видите? Это труповозки.

Оратор побелел, прокричал:

– Вот так с рабочим классом? Это же… преступно!

– Рабочий класс сейчас работает, – отрезал Сигуранцев. – Середина рабочего дня, не забыли?.. И четверг сегодня, не воскресенье! Даю вам десять минут, чтобы разбежаться, пьяные сволочи. Перецацкались с вами, скотами.

Он легко спрыгнул, сердце мое сжалось, однако перед ним расступались, словно он двигался в огромном шаре невидимого силового поля. Я со стеснением в груди наблюдал, как он бесстрашно двигается через всю толпу, на грузовичке тем временем появились еще трое, что-то кричали, вырывали друг у друга мегафон, толпа колыхалась, уже не однородная, а раздираемая на части, кое-где самые осторожные протолкались на край и поспешно уходили, пригибая плечи и пряча лица.

Карашахин сказал злорадно:

– Зачинщики? Почуяли, что жареным запахло.

– Берегут кадры для новых выступлений, – ответил я.

Сигуранцев дошел до цепи автоматчиков, они по взмаху руки передернули затворы, он встал за их спинами и нарочито очень внимательно посмотрел на часы. Потом вытащил из кобуры пистолет и выстрелил в воздух.

– Осталась минута! – прокричал он.

Толпа заволновалась сильнее, часть качнулась и двинулась навстречу, но большинство отпрянуло разом, словно распластанный зверь с тысячами пар ног, тут же начали разбиваться на группы и потекли грязными ручьями с площади обратно в переулки. Автоматчики сделали шаг вперед, черные дула автоматов смотрели на демонстрантов, солнце холодно блестело на вороненых стволах.

Сигуранцев прокричал:

– Еще три шага… и огонь открываем без предупреждения!

Они сделал шаг, еще один, идущий впереди здоровенный детина широко размахнулся и швырнул булыжник. Камень пролетел по дуге, звонко ударился о мостовую и подкатился к ногам автоматчиков. Тот, к кому камень оказался ближе всего, стиснул автомат, глухо пророкотала короткая очередь. Парень вздрогнул, выпрямился во весь рост. От него в испуге отпрянули, я успел увидеть на груди и животе красные точки. Его никто не подхватил, не поддержал, он грохнулся навзничь во весь рост и, если пули не поразили его насмерть, наверняка разбил затылок о булыжную мостовую.

Карашахин перестал дышать, я чувствовал его страшное напряжение, вся толпа может ринуться, автоматчиков сметут, не так уж их и много, ворвутся в Кремль, это их воодушевит, за ними вернутся и те, кто уже уходит, начнется бойня, резня, придется перебить всех… или же дать перебить себя, как положено в тихой богомольной Руси…

Толпа качнулась в обратную сторону. Через мгновение это уже стадо баранов, в панике бегущих от одинокого волка. Даже от запаха волчьей шкуры. Нет, бараны при виде волка становятся в круг и дают отпор, а это бегут именно русские, самые трусливые и никчемные люди на свете, потомки тех яростных пассионариев, что создали могучую Русь, отстояли и расширили ее пределы. Убегает дрянь, убегают ничтожества, и – подумать только! – я еще колебался, а не принять ли их требования, а не начинать ли, поторговавшись, создавать новые рабочие места, увеличивать занятость, только бы платить этим ничтожествам хоть за что-то, пусть за самую бесполезную из работ, а потом еще и повышать оплату этих работ, признавая их значимость для общества, даже необходимость, а они, оказывающие услуги населению, считали бы себя намного выше всех тех, кто добывает руду, плавит из нее металл, создает компьютеры, пишет программы…

Карашахин сказал рядом:

– Дмитрий Дмитриевич, что с вами? Вас прямо перекосило…

Я покачал головой:

– Да так… Подумалось, как легко попасть в сети привычности, как трудно выбраться… А потом смотришь и не понимаешь: какого черта? Какого черта был таким идиотом?

Четверо автоматчиков быстро подбежали к поверженному, а пока поднимали, из переулка к ним помчалась юркая «Скорая помощь». Общими усилиями солдат и санитаров переложили грузное тело на носилки, пристроили капельницу, Карашахин вздохнул с облегчением:

– Жив, дурак…

– Жив, – согласился я. – Ишь, Илья Муромец! Ему бы горы ворочать, а он… услуги населению. Дороги же в Москве пусть хохлы да лимитчики строят, дурак ленивый.

Носилки вдвинули в машину, та с места рванула на скорости, как гоночная на треке. Карашахин сказал задумчиво:

– Трусливый народ пошел… Такая толпа! Могли бы весь Кремль снести. Прошло время пассионариев, прошло.

– К сожалению, – ответил я трезво, – прошло для русских. Но не для кобызов.

Глава 3

За рубежом откликнулись даже раньше, чем свои СМИ, на резкий ответ бездельникам, явившимся с требованиями более престижной работы. В центральных газетах США появились фото, а по всем каналам прошли кадры ужасающего расстрела мирной демонстрации, когда преступный режим России вывел войска для подавления справедливых требований трудящихся. Стреляющего солдата засняли минимум с шести точек, снова и снова показывали трясущийся от выстрелов ствол автомата, хотя Сигуранцев объяснил, что это одиночный выстрел, просто скорострельность современных автоматов такова, что за один выстрел вылетает пять пуль, но, судя по кадрам юсовского телевидения, озверелый автоматчик поливал нескончаемой очередью толпу демонстрантов не меньше часа, а что жертв так мало, ну это ж косорукие русские стрелять не умеют, это же видно по компьютерным играм, когда американские солдаты идут по России и в одиночку разносят целые дивизии, а русские солдаты только чешутся, глупо раскрывают рты и стреляют в небо.

Европа реагировала на удивление вяло, отметили только, что впервые в России ответили резко. Обычно в стране, что недавно строила коммунизм, отношение к рабочим трепетное, брезгливо-уважительное. Все требования немедленно удовлетворялись, какими бы абсурдными ни выглядели. Зато наши СМИ с утра до вечера по всем каналам крутили эти материалы, правозащитники захлебывались от экстаза, клеймя преступный режим, озверелый преступный режим, тоталитарный режим, скатывающийся к фашизму… Нет, утверждали другие, в России всегда был фашизм, еще Рюрик был фашистом, Иван Грозный был фашистом, как и Сталин, вся Россия – фашист на фашисте, кроме русской интеллигенции, что уже почти Запад, почти люди, даже сморкаются в платочек, а не с размаху соплями о пол, как остальные русские.

Новодворский тоже не разразился демократическим негодованием: я назначил его руководителем делегации в ПАСЕ и еще пару всемирных организаций, он со всеми перезнакомился и даже дружит, и сейчас голова занята совсем не такой мелочью, как разгон демонстрации…

– Патриотизм, конечно, штука хорошая, – сказал он утром на другой день после инцидента на Красной площади. – Но подушка безопасности все же лучше… но если у кого-то еще есть желание отдать жизнь за… за эту страну, то прошу зайти ко мне в кабинет. При себе иметь заявление, две фотографии три на четыре и один патрон.

– К вам в кабинет? – спросил Босенко. – Думаю, что не по Хуану сомбреро… Не все то лебедь, что над водой торчит. Хорошо смеется тот, кто смеется в мегафон, да и то, как показала вчерашняя демонстрация, уже не совсем даже верно. Надеюсь, когда-то да придем к благородному и неотъемлемому праву каждого человека стрелять демократов прямо на месте, а сейчас мечтаю перевешать их хотя бы малость. У меня уже и кандидатуры есть…

Новодворский отмахнулся:

– Что ваши кандидатуры! Вот у Петра Петровича целый список. Верно?

Сигуранцев поглядел на него в упор, взгляд такой бесстрастный, что вокруг воцарилось молчание. Наконец Сигуранцев разомкнул губы:

– Да, Валерий Гапонович, обширный список. Подробный! В нем даже номера тайных счетов в швейцарских банках.

Молчание стало гробовым, все застыли, словно лихорадочно проверяли номера своих счетов, наконец Каганов хохотнул с преувеличенной беспечностью:

– Ну что вы, Петр Петрович, дуетесь за такую малость? Ведь это всего лишь деньги! А кого они радуют?

Новодворский возразил:

– Если деньги не радуют, значит, они не ваши. Свои радуют всегда.

– Деньги – не самое главное в жизни, когда они есть. А так вовсе не играют в жизни никакой роли… потому что сами пишут сценарий.

Новодворский лучезарно улыбнулся:

– Абсолютно с вами согласен! Деньги не играют никакой роли, потому что пишут сценарий, это признание в том, что миром правит экономика, и… ничего больше. Жаль, хотелось бы с вами пообщаться еще, но надо готовить своих к отлету. Я возглавляю делегацию в ПАСЕ и в другие всемирные организации, чтобы попробовать получить для России новые кредиты…

Перед отлетом он пришел еще на пару самых необходимых заседаний, по дороге на Запад успел заскочить к целому ряду самых влиятельных губернаторов, затем галопом пронесся по Европе, везде выступая с осуждением снова вспыхнувших репрессий в России, наступлений на права и свободы простого и даже очень простого человека.

Карашахин принес центральные газеты Англии, Франции, Германии, где Новодворский смотрит с первых страниц, лицо уверенное, жизнерадостное, простое и бесхитростное, каким и должен быть президент демократического государства. Неоднократно, но убедительно говорит о незыблемости демократических ценностей, что Господь вложил в души людские, о необходимости курса на дальнейшее внедрение общечеловеческих ценностей, приверженцем которых наиболее последовательно выступает он, Новодворский, основной кандидат на пост президента…

– Выборы скоро, – проговорил Карашахин хмуро. – Не знаю, не знаю… Похоже, он в самом деле уйдет в еще больший отрыв.

– А какой рейтинг остальных?

– По данным опросов, если бы выборы состоялись прямо сейчас, Новодворский получил бы сорок девять процентов голосов, Гусько – тридцать два, Мацак, Грущенко и Доннер близко к семи в сумме. Остальные не наберут даже полпроцента…

Я покачал головой. Инерция очень велика, а также велика власть общественного мнения. Народ всюду ворчит, что преступников распустили, что надо этих гадов расстреливать без суда и следствия, даже за карманные кражи – на каторгу, но едва доходит до действий, каждый голосует за «общедемократические ценности», при которых у преступника куда больше прав, чем у законопослушного гражданина. Западная система гордится тем, что в их судах Иисус Христос и Иуда Искариот имеют равные возможности, но любой адвокат скажет вам, что шансы Иуды выглядят намного предпочтительнее. А суды присяжных – вообще цирк, в самом ли деле надо набирать двенадцать человек, чтобы решить, чей адвокат лучше?

День уже с утра жаркий, снова заговорили о всемирном потеплении, но при всемирном – повышение на градус, максимум – на два, а здесь солнце как озверело, чувствую себя свежезарезанным поросенком под паяльной лампой. Рубашка взмокает и тут же высыхает, в молодости в таких случаях между лопатками белело от выступившей соли, но такое не позволят президенту. И то, что среди такого обилия кондишенов ухитряюсь ощутить жару, – удивительно.

Ксения не вскочила, как охранник, просто кокетливо поклонилась, давая возможность заглянуть в глубокий вырез открытого платья.

– Ах, какая жара, господин президент, – произнесла она томно, потом без всякого перехода деловито щебечущим голосом: – Членовозы уже прибыли, а сами члены правительства по одному собираются в нижнем зале.

– Я что, опоздал?

– Ох, господин президент, вы, наверное, только к женщинам опаздываете…

– Тогда зови, – сказал я. – Не жди, пока все соберутся.

Она взглянула с некоторым удивлением, я сам подумал и устыдился мысли, что стараюсь начать раньше в надежде, что без Новодворского, как будто это может ослабить его позиции.

– С удовольствием, – ответила она злорадно. – А то засмотрелись мужчины…

– Что, футбольный матч?

– Нет, прямой репортаж с мексиканской границы. Большая группа с оружием в руках прорывается в Штаты. Говорят, народно-революционная армия имени Боливара. Это кто? Я думала, это конь… Тот самый, что двоих не вынесет.

– Да, – подтвердил я, – народно-революционная имени коня. Сейчас за оружие только буддисты еще не берутся… Но скоро и они создадут свою армию.

– Тогда мир вовсе рухнет, господин президент!

– Если не подставим плечи. Зови.

Они проходили в кабинет, уверенные, властные, уже обеспечившие себя, родных и близких выше крыши, теперь можно и о стране подумать, разве что Каганов вошел с видом всеми обижаемого еврея да Забайкалец вдвинулся, как и положено появляться голливудовскому русскому ястребу, насупленный, взгляд исподлобья, одет безукоризненно, ведь какой демократ сейчас носит галстук и слушает Вагнера, сразу же примут за злодея…

Я ждал за столом, это в особо торжественных случаях должен стоять, как швейцар у двери, протягивать руку, одаривать пожатием пальцев, милостивой улыбкой и парой незначащих слов, которые потом одаренные будут пересказывать внукам. Да и не люблю этот нелепенький ритуал, как и вообще не люблю ритуалов, хрен знает зачем тащимых из каменновекного прошлого.

Пока вдвигались в кабинет, толкались, перешучивались, я напряженно всматривался в их лица. Хотя уже решил, как поступить, хотя подготовка к операции идет ускоренными темпами, но на душе скребут кошки, не говоря уже о том, что некоторых надо обязательно оторвать от демократического крыла. Их светлые мозги нужны мне в моем правительстве, кроме того, если встанут в ряды противника, могут побить всю посуду в этом и без того полуразрушенном доме. Все-таки за ними ряды их партий.

С Шандыриным, Агутиным, Павловым, Убийло и даже Кагановым понятно, эти стоят на своих демократических местах крепко, не столкнешь, хотя, конечно, все по соображениям самым разным: Павлов – искренне убежден, что лишь при демократии возможно поступательное движение и развитие человечества, Агутин наворовал столько, что при любом другом режиме его к стенке, а при демократическом прав тот, у кого лучше адвокат, Шандырин смотрит на общую расстановку сил в мире: Запад – демократия, Китай – коммунисты, Восток – автократия, значит, надо быть с демократами, а Убийло за демократию потому, что Новодворский обещает его сделать премьером в своем правительстве.

Все они прекрасные профи, работают хорошо не только друг с другом, но и с коммунистом Гусько, националистом Забайкальцем, даже с силовиками Громовым, Сигуранцевым, Босенко.

Сами силовики отсутствуют, они, как объявлено, готовят войска к маневрам. То есть Громов готовит, а Сигуранцев и Босенко оказывают содействие. Я с ними уже договорился, что держаться надо своих позиций, но не настаивать на спасении России немедленно, можно разве что вяло предлагать ужесточить по отношению к кобызам паспортный режим, посоветовать ввести кое-какие санкции, но ни в коем случае не настаивать на этих мерах. Словом, пусть враг видит, что в правительстве обычная вялая трепотня, за годы перестройки русские растеряли всю инициативу и волю, сами же страшатся своих решений, потому лишь с обочины смотрят безропотно и даже с облегчением, как сверкающая жизнь проносится мимо, где впереди могут, кроме цветов и криков «ура», быть столкновения, скрежет железа, а этого русские теперь боятся так, что вообще не сдвинутся с места.