Текст книги "Кровь драконов"

Автор книги: Юлия Сергачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 31 страниц)

– Сердце у него болит, – проворчал я. – За судьбу мира.

– Не шути так! – Взгляд Джеанны ожег, как пощечина. – Ты ничего о нем не знаешь!

– Так уж ничего… – вздохнул я, – Я бы даже сказал, что знаю гораздо больше, чем он.

– Ты… – она смолкла, неприязненно взглянув куда-то мимо меня. Я обернулся и увидел, что на нас неотрывно и с боязливой тревогой глазеет девочка лет семи. Мнет в пальцах поникший букетик. Шевелит губами.

Заметив, что оказалась в центре нашего внимания, она нерешительно приблизилась, выставив перед собой несчастный, истерзанный букетик, как щит.

– Вот, – серьезно произнесла она, уставившись на меня прозрачными, серыми глазищами. – Это вам…

Я покорно взял теплые от ее рук цветы, ожидая продолжения. С таким смятением на лице не подходят, чтобы дарить букеты. Скорее, чтобы попросить о чем-то невероятном.

– Я хотела узнать… Все говорят, что вы очень хороший музыкант… – смущенно проговорила девочка. – Мне понравилась ваша песня… Она красивая. Мама говорила, что прекрасная музыка – это тоже волшебство. Я вот подумала, если вы волшебник, то не могли бы вы написать такую песню, чтобы все помирились друг с другом?..

Мы с Джеанной молча переглянулись.

Цветные, полосатые, разрисованные павильоны распахнулись, как цветы на рассвете, приглашая всех желающих. Пустые до поры до времени площадки для состязаний и представлений наполнились суетным и громогласным движением. Ожили торговые ряды. Завертелись, стрекоча, карусели. Задымили костры, наполняя воздух ароматом благовоний, разноцветным дымом и сверкающими искрами.

Праздник начался. Первый день целиком принадлежал Городу, и он спешил продемонстрировать все свои сокровища и умения, своих мастеров и красавиц. Все, чем богат и славен. Второй день полностью передан во владение драконам и Птенцам. И соответственно третий день – общий и неделимый, символизирует единство нашего мира.

Разбегались в разные стороны извилистые ярмарочные ряды – длинные, пестрые, душистые, как коробочки со специями и звонкие, как девичьи ленты, увешанные колокольчиками. Высились разноцветные и темные шатры и купола, облюбованные мастеровыми, оружейниками, знахарями, ювелирами, стряпчими или фокусниками. Все вперемешку. Иногда по вывеске и не скажешь, кто обитает в палатке – юрист или предсказатель погоды. Звонкоголосые воспитанники детской музыкальной студии в клетчатых костюмчиках выводили заливистые рулады, заглушая речитатив смурного чтеца в черной мантии из городского клуба любителей томной лирики. Пухлые хозяйки наперебой нахваливали свою фирменную сдобу или изысканное рукоделье, а их бодрые мужья приценивались к табачному зелью из самого Беддорога. Кто-то торговался, кто-то восхищался, кто-то во весь голос делился впечатлениями, демонстрировал приобретения или молча слушал, наблюдал, пробовал…

Городу было чем похвастать.

Для театральных представлений отвели самую большую сцену, сколоченную хоть и быстро, но со знанием дела и тщательностью. Смастерили даже купол, чтобы создать иллюзию некоторой камерности, а заодно приспособить роскошные задники и вписать сложнейшие декорации, больше подходящие для закрытого театра, а не для полевых испытаний…

Хотя считается, что театральное искусство – это тоже вотчина обитателей Гнезд, но в городе театр любили и зачастую ставили своими силами весьма приличные спектакли. «Крепкие, ядреные, пряные и незамысловатые, как малосольный огурец» – ядовито, но не без толики некой смутной зависти, говорил о таких представлениях звезда столичной режиссуры господин Шляпник.

Спектакли шли один за другим, едва одна труппа сходила со сцены, как рабочие спешили сменить декорации, готовясь к следующему представлению. Мало кто из зрителей выдерживал этот марафон, но в основном, скамьи перед сценой не пустовали. Впрочем, учитывая, что трагедии шли вперемешку с фарсами, а драмы – с комедиями безо всякой закономерности в переменах, то текучка в зрительном зале была заметная и вполне объяснимая. К тому же в начале выступали в основном самодеятельные или провинциальные труппы, а зубрам и звездам было отведено вечернее время.

Кажется, поговаривали, что наш праздник почтил своим присутствием блистательный дуэт Кэриссы Вуколь и Стиана Верхогляда из Звеницара, но они выйдут на сцену завтра.

Я остановился посмотреть, как разворачивается на сцене пышное действо классической «Венчальной истории» в исполнении гостей из соседнего города.

– Не… – тут же авторитетно прокомментировал какой-то упитанный парень, смачно обсасывая сушенец, об литый хмельным медом, и наблюдая за страданиями ревнивого жениха. – Можно не смотреть. Тоска. Говорят, да говорят, ниче не поймешь. Вот прежде тут повеселее было, когда девок-то голых секли… Видал?

Я рассеянно покачал головой.

Представление соседей, несмотря на громоздкую эффектность декораций и костюмов, особой популярностью не пользовалось. Народ неумолимо перетекал к другим помостам, где вычерчивали в воздухе кульбиты циркачи или ткали из воздуха иллюзии заезжие цветофокусники.

Справа от театральной сцены, за хлипкой символической загородкой готовился реквизит к следующему спектаклю, и топтались молодые актеры. Худощавый, но ладно скроенный парень чистил неопределенной принадлежности военный доспех, а изящная девушка примеряла выточенную из кости маску. Они едва разговаривали друг с другом, но что-то таилось в жестах, в несколько напряженном поведении, в слегка натянутых, ломких улыбках… Нервозность и ощутимое, болезненное возбуждение окутывало их почти зримо, клубилось, заражало атмосферу вокруг.

Волнуются перед премьерой?

Девушка, не отнимая от лица тонкую, почти прозрачную маску оглянулась, и мне на мгновение показалось, что мы уже встречались раньте. Нечто знакомое было в этом взгляде, через плечо. В изящном изгибе шеи. В абрисе силуэта… Лица не разобрать, только сквозь прорези маски блестят глаза. Наши взоры скрестились, и мне мучительно захотелось различить, какого же цвета ее глаза. Отвести мешающую маску. Может, все-таки…

Нет, померещилось. Эта актриса блондинка, и волосы ее гораздо длиннее. И отвернулась она быстро, словно боясь снова взглянуть. А ее партнер отвлекся от чистки костюма и, наоборот, уставился в мою сторону тяжело и внимательно. Откуда-то из нагромождений декораций появился третий парень, волокущий спеленатый в холстину занавес. Остановился, тоже молча и настороженно глядя на меня.

Да что это они, в самом деле? Набычились, подтянулись друг к другу, будто готовясь держать оборону. Лихорадочная аура вокруг них только что не искрила…

Я прошел мимо, недоумевая. Пусть их, этих актеров. Перед началом спектакля они все слегка безумны,

И сам не заметил, как выписал извилистую траекторию, снова возвратившую меня к исходной точке недалеко от сцены. Как раз к началу представления. Словно магнитом притянуло.

… Толпа шелестела, волновалась, невнятно бормотала, как варево в булькающем котле. И над толпой, как над котлом, стелился горячий, терпкий, будоражащий аромат. По-своему притягательный. Даже если ты не голоден, то все равно невольно заглянешь под крышку из любопытства…

Еще недавно полупустой импровизированный зрительный зал сейчас был набит до отказа, и зрители наплывали со всех сторон, опасно обступая сцену.

– Это кто там сейчас? – спросил я привставшую на цыпочки девушку, которая пыталась рассмотреть происходящее на сцене в зрительную трубу.

– Кто-то из наших, – отозвалась она, не оборачиваясь. – Вроде труппа Разноцветного театра, что с окраины… Только сроду у них столько людей в зале не было.

– А чего все сбежались? Столичных-то гостей на самый конец ждут? – удивилась тетка с притихшей девочкой на руках. Девчонка сосредоточенно облизывала леденец и наблюдала за летающими огненными кольцами в небе. Дела театральные ее не занимали.

– Да слухи ходили… – неопределенно ответили женщине из толпы. – Интересно будет. Вроде представление дадут, даже столичным такое не снилось…

Заинтригованный, я остановился, вглядываясь.

Уже зажженные по случаю дымчатых сумерек огни рамп плясали, освещая почти пустую сцену, где из всех декораций имелся в наличии только скудно расписанный «под лес» задник. На авансцене разговаривали двое в странных костюмах. Такие костюмы, если не ошибаюсь, предпочитали актеры озерных провинций для обозначения условных фигур – это Герой, это Злодей, это Красавица, это Маг…

Ага, ведь я видел эти декорации недавно, возле сцены. Это же те самые нервные владельцы костюмов уже вышли на суд публики… Нервозности в их поведении заметно поубавилось. Зато появилось нечто, что зовется куражом. То самое, что заставляет зрителя, бросившего случайный взгляд на сцену, задержаться и смотреть действо до финала.

Актер в костюме Охотника разговаривал со своим Другом. Мощности легких и качества дикции исполнителю не хватало, и его реплики смазывались, но из того, что удалось разобрать, становилось ясно, что Герой-Охотник жалуется своему давнему мудрому Другу, которому всецело доверяет, на нелегкую участь безнадежно влюбленного и просить дать ему совет, как завоевать сердце любимой.

Легкий шепот пронесся над зрителями, когда молчаливый Друг выступил вперед. Шевельнулись огни в расставленных по периметру сцены плошках, рождая зыбкие, двусмысленные тени. Словно качнулись за спиной актера вместо плаща – крылья.

Я прищурился, разглядывая Друга. Что-то смутно знакомое было в его облике, угадываемое и одновременно чужое… Какая-то странная маска, неявных, но зубастых очертаний. Остроконечный гребень, нашитый на ворот и вдоль плаща.

От движения неопределенных теней на заднике стало неуютно.

– Это кто ж он такой? – тихонько, с трепетом спросила стоящая поодаль крестьянка своего супруга. – На болотного жмура похож…

– Не, больше на трепля смахивает, – прыснул кто-то слева, но тут же смолк, потому что никто из соседей не поддержал его. Только покосились.

– Это все будто куклы, – пояснил шепотом крестьянин своей жене. – Чтобы пострашнее и посмешнее. Ты на личины-то не смотри, ты слушай о чем речь идет…

Голос его звучал неуверенно. Кажется, он сам сомневался в своей правоте. И не зря. Потому что при желании можно было, конечно, увидеть в этой маске и болотного жмура, и любого иного нечеловека. Да только я вспомнил, где уже видел подобные очертания зубастой пасти. И различал намеки на крылья в раскрое плаща. Да и гребень вдоль спины «Друга» выступал характерно…

Сколько горожан побывало в музее и видело старинную гравюру?

Наверняка, все до единого.

Между тем Друг мудро посоветовал подарить девушке букет редких цветов, что растут только в Черном ущелье и добыча их – великий подвиг, который не может не оценить возлюбленная.

Вдохновленный Герой некоторое время изображал тяжкие испытания, выпавшие на его долю при путешествии в Черное ущелье и обратно. Играл он так себе, но отчего-то казалось, что на сцене и впрямь вырастают неведомые препятствия, что огонь жжет, лавины сходят, а ночь накатывает и обволакивает непроглядной тьмой… Зрители охали и ахали, сопереживая храбрецу. Наконец, искомый букет был сорван, упакован и преподнесен.

Любовь Героя – грациозная, невесомая с виду, блондинка в тонкой светлой маске, благосклонно приняла цветы, но тут же изобразила ужас и швырнула их прочь: «Они ядовиты!»

Разочарованный Герой поплелся прочь.

– От дурачок, – проворчал простодушно некий деревенского вида дедок, восседающий на облучке своей телеги, которую он вопреки негодованию окружающих пристроил так, чтобы с удобством глазеть на представление. – А то ж не знает, что ущельные цветы все сплошь отрава!

Понурый Герой со своими жалобами снова пришел к Другу. Тот, как и полагается, дал новый дельный совет. Добудь, мол, для своей любви драгоценное ожерелье, коего и верховные владыки не носили.

Понятное дело, добыча такого ожерелья сопряжена с массой новых трудностей. Герой сражался, а иногда и хитрил. Мрачный Друг-советчик ухмылялся из угла, наблюдая за маетой Героя. Девушка, которой было вручено с трудом добытое ожерелье, вернула его: «Мне не нужны драгоценности!»

– Экая цаца, – раздосадовано, и как-то слишком лично прокомментировал женский голос из зала. – Ничем ей не угодишь.

Грубая ткань незамысловатого сюжета обретала в спектакле плотность и смутные, тревожные оттенки. Эта троица на сцене будто ткала новые волшебные узоры по скучной канве. Каждый из них, сам по себе играл неблестяще, но все вместе плюс текст пьесы – уверенный, немногословный, изящный – неожиданно вдыхали в происходящее нечто сильное и жизнеспособное.

… В третий раз Герой по рекомендации Друга поплелся совершать подвиг, убивать страшного Врага. Убил, отрезал голову, принес в подарок любимой.

Девушка отшатнулась в ужасе.

– Ничем ей не угодишь, – проворчали из зала. – Капризная какая…

Друг на сцене, утешая незадачливого Героя, высказывался в том же смысле: «мол, может, девица слишком разборчива, да привередлива? Сама не знает, чего хочет?»

И тогда Герой решил вынуть из своей груди сердце и отдать его любимой. Услышав это, девушка разгневалась, замахала руками и закричала: «Не смей этого делать! Уходи! Я не люблю тебя!..» Или что-то этом духе. Разобрать стало сложно, потому что взволнованные зрители, увлеченные перипетиями сюжета, живо сопереживали происходящему и загомонили наперебой, давая участникам сцены советы и обмениваясь комментариями. И тут же дружно смолкли, когда угрюмый Друг взмахнул полами своего плаща и зыбкие тени на заднике внезапно разнесли это движение до взмаха исполинских крыл.

Стало зябко и как-то не по себе. Даже актеры скованно переглянулись, сбились, замешкались, пытаясь восстановить ход действия. Что-то незримое, обнявшее залитую огнями сцену и тонущий во тьме импровизированный зрительный зал, ощутимо содрогнулось. Будто те самые исполинские крылья качнули стылый, весенний воздух…

А дальше спектакль плавно покатился к финалу. Где страдающий Герой, в тоске прохаживаясь среди трех бутафорских елок, наконец набрел на не менее страдающую Любимую, которая рыдала под одной из этих елок. И бедная девушка созналась, что любит Героя всей душой, только, как водится, прямо сказать ему не в силах, вот и отвергала его подарки. Цветы и рада бы принять, да ядовиты оказались. Золото ей не нужно, потому что любовь дороже. Военные трофеи не привлекают, потому что любимый мог пострадать в сражении за них. А уж вырванное из груди сердце погубило бы Героя навсегда, и отчаянная девушка готова была солгать, что не любит юношу, лишь бы он жил…

Томительная пауза… И грянула оглушительная овация.

Актеры вразнобой кланялись, явно не удивленные произведенным эффектом, но все-таки ошарашенные и опустошенные. Девушку в светлой маске едва держали подламывающиеся ноги… Зато довольные зрители утирали слезы, сморкались, аплодировали, топали ногами, громогласно выражали восторг и норовили протиснуться поближе к сцене. Таких простосердечных было большинство. А меньшинство молча переглядывалось с соседями; или отводило глаза, пряча в них недоумение и беспокойство; а кто-то хмурился, либо, наоборот, понимающе ухмылялся…

И прочитывалось в этом молчании, как и в лихорадочных воплях дно спрятанное, неявное, имеющее совсем другой смысл, чем казалось на первый взгляд.

– Эк они закрутили, – заключил, крякнув, дедок на телеге.

– Ну и чего такого в этом спектакле? – недовольно вопрошал кто-то. – Говорили будет скандал! И где?

– Чего скандал-то? История, как история, – разочарованно вторили ему.

– А дружок героя хорош, все советы какие бестолковые давал, – отозвался один из зрителей. – Мудрый вроде, а все будто назло… Вроде и дельные советы, а вишь, как все оборачивалось?

– Может, он вовсе и не хотел, чтобы друг его любил девчонку? – откликнулся другой в ответ,

– Так я не понял, – громко и простодушно спросил некто неразличимый в сутолоке. – Этот, который дракона играл, он вредил что ли?.. А я-то думал помогает…

Толпа вокруг простодушного сразу же поредела. Окружающие отворачивались, застывая лицами и спеша отойти. Или, наоборот, озадаченно стучали пальцем по лбу, мол, говори, да не заговаривайся.

– А играли так себе, – неожиданно внятно произнес мужской голос рядом со мной. – Руки не знают куда пристроить, жестикуляцией злоупотребляют… Хотя девочка ничего… – Я обернулся, увидев высокого, узколицего мужчину в столичного покроя костюме и анемичного облика, но яркоглазую, красивую женщину рядом с ним. Кэрисса Вуколь и Стиан Верхогляд, собственными персонами. Решили полюбоваться игрой местных талантов.

– Ничего, – отозвалась женщина медленно, с легкой царапинкой в тоне. – И спектакль… удался. Здесь содержание с лихвой покроет все недостатки актерской игры. Для простецов – мелодрама, для остальных же… – Она поморщилась, не договорив.

А над сценой, в сгущающихся сумерках, почти неразличимый уже умирал неведомый дракон, распростерший крылья лишь на короткий час, пока шло действо; дракон, опаливший всех присутствующих огненным дыханием… Чей? Может быть автора пьесы, может быть рожденный куражом игравших на сцене, может быть созданный зрителями, а скорее всего – один на всех, сотворенный странным, возможным лишь ненадолго, единством слов, игры, понимания… и волшебства ночи.

Из ниоткуда внезапно, как всегда, вынырнул Тучакка.

– Видал спектакль? – осведомился он, ничуть не сомневаясь, что я был там и все видел. Впрочем, на этот раз он не ошибся.

– Ну и что?

– А то, что это только начало. Я же говорил вам, что Город наглеет, – он выразительно сгримасничал, – и переходит в наступление. И вам придется ответить. За все. Даже за того душителя.

– Мало ли кретинов, на свете. Почему мы должны отвечать за них?

– Это только начало. Хотя уже то, что подобный спектакль рискнули показать прямо на Празднике, говорит о многом. Жаль, что вы слушать не хотите.

– Сдается мне, что я только и делаю, что слушаю тебя.

– В таком случае, ты, возможно, избежишь общей участи, – хмыкнул Тучакка самодовольно.

– Они не посмеют.

– Понимаешь ли в чем дело, Птенец, еще лет десять назад даже городского душителя со всеми его призрачными драконообразными скорее всего не сочли показательным фактором. Так, мелкий эпизод, не оставивший на сияющей ауре великих и могучих драконов крохотного пятнышка. Сейчас же – время иное. Сейчас этот мерзавец послужит последней каплей. Людям просто нужен повод. Нарыв созрел. Вам следует быть осторожнее…

– Да что они смогут сделать? Всего лишь люди…

– Ха, ты никак заразился драконьей болезнью – высокомерием? Что ж, тоже не ново. Вот только однажды надменность драконов дорого обошлась их владельцам, если вспомнить Великую войну. Всего лишь люди свели на нет поголовье драконов…

– Да что это вы все словно сговорились – война, война, война…

– Жизнь указывает актуальные темы разговоров… – Тучакка внезапно хихикнул. – Между прочим, если тебе любопытно, сюжет для того спектакля был написан семь веков назад. И автора его – кстати, владельца дракона, – изгнали из лиги драматургов за ересь. А как нынче свежа темка-то… Да! Я же не поздравил тебя с сегодняшней премьерой? Это было изумительно, прими мое благоговение… А народ так просто в экстазе. Поверь, я спрашивал, – он весело булькнул.

– Сейчас скажешь какую-нибудь гадость, – проницательно предположил я.

– Непременно, – хищно осклабился Тучакка. – Ты знаешь, о чем теперь некоторые беспокоятся? Если ты на столько гениален, что способен писать подобные, как они выразились, «живые» песни, то что тебе помешает однажды сочинить что-нибудь эдакое, смертоносное? При твоем-то умении воздействовать на слушателей…

– Действительно, – пробормотал я слегка ошарашено. – И что мне помешает?..

Мимо все еще текли, расходившиеся зрители – неохотно, возбужденно переговариваясь. Мелькнуло несколько знакомых лиц. Весьма озабоченных, надо заметить.

Потащили наспех снятые декорации. Из охапки плетущегося мимо парня торчали кое-как перевязанные бутафорские еловые ветки. За собой он волок деревянную стойку на колесах с вешалками, где, криво прикрытые холстиной, висели костюмы – длинный плащ Друга, костюм и лук Охотника. За парнем следом спешили сам актер, игравший Охотника с коробкой, из которой торчали маски и его партнерша, в наброшенном поверх костюма плаще, с тонкой светлой маской в одной руке и с белокурым париком в другой…

Капюшон прикрывал ее лицо, Я лишь мельком успел различить блеск спрятавшихся в тени глаз и короткие пряди русых волос…

– Куда?! – поразился Тучакка, когда я сорвался с места.

Толпа сомкнулась вокруг актеров, словно темная, мутная вода. Увлекла, сразу же стерла следы. Когда я бросился следом – было снова поздно. Казалось бы не так сложно даже в толпе найти актеров, нагруженных костюмами и декорациями. Но когда вокруг полно других актеров в костюмах, когда декорации и реквизит выстроены в замысловатые лабиринты, когда людей поблизости море и каждый спешит в свою сторону, то…

В общем, через несколько минут, запыхавшись, я вернулся к сцене и обратился к женщине в старинном, расшитом золотом платье, которая читала какие-то листки под качающимся фонарем, пока рабочие готовили новые декорации.

– Скажите пожалуйста, тут только что играли представление трое актеров…

Женщина, как мне показалось, напряглась и обернулась без особой охоты. Густо подведенные черным глаза смотрели неприязненно и встревожено. Взгляд их наткнулся на значок на моей куртке и мгновенно, словно уколовшись, затаился среди наклеенный искусственных ресниц, как затравленный зверек в траве.

– Играли, – снова отворачиваясь, подтвердила она. – Только ушли уже. Как закончили, так сразу ушли. Теперь наша очередь…

– А вы не знаете, где бы я мог их найти?

Листочки в ее пальцах дрогнули. Посыпалась невесомая пудра, оседая на потертой золотой вышивке костюма.

– Не знаю, – резко отозвалась актриса, бесцельно скользя взором по исписанным страничкам. Пальцы заметно сминали уголки бумаги.

– Говорили, что они местные. В городе все актеры знают друг друга…

– И никто здесь их не знает. И незачем вам выспрашивать, господин. Здесь у каждого свое дело, – сердито произнесла женщина, повернулась и поспешила отойти к группке своих товарищей, разговаривающих возле кулис.

Я озадаченно смотрел ей вслед. Да что я такого спросил?

Актеры, к которым присоединилась дама в вышитом платье, один за другим принялись исподтишка бросать на меня оценивающие взгляды, колкие, как мелкие шипы. Неопасно, но раздражает. А вот если сунуться с новыми вопросами – и оцарапаться можно.

А что там говорила девушка еще в самом начале представления? Что-то про Разноцветный театр с окраины