Текст книги "Метресса фаворита. Плеть государева"

Автор книги: Юлия Андреева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Псковитинов понятия не имел об этой жалобе, поэтому для него, как и для всех судейских, явление в середине января 1826 года сенатской проверки было как гром среди ясного неба. Разумеется, тут же было поднято дело об убийстве Анастасии Шумской.

Когда проверяющие запросили все имеющиеся документы по делу, губернский прокурор предъявил им собственноручное письмо, адресованное министру юстиции, в котором он поведал о допущенных новгородской Судебной палатой нарушениях установленного законом порядка судопроизводства. Которое, он, бывают же совпадения, как раз собирался отправлять в столицу. После чего прокурор с готовностью первым дал показания против губернатора, не забыв упомянуть о трёх погибших в результате чрезмерно тяжёлого телесного наказания, среди которых, какой сюрприз, оказалось двое несовершеннолетних!

Глава 22. Дело Жеребцова

С заметным скрипом завертелись колёса государственной юридической машины, поначалу никто в городе и не догадывался, что губернатор Жеребцов получил запрос от министра юстиции, в котором тот предлагал объяснить все допущенные в результате следствия о гибели госпожи Шумской нарушения. Дмитрий Сергеевич написал расплывчатый ответ, но, должно быть, данные губернатором объяснения не удовлетворили министра, и тот передал жалобу Мусина-Пушкина вместе со всей перепиской с губернатором Новгорода в Сенат.

Теперь расследовать вопрос о злоупотреблениях, допущенных в отношении Ивана Петровича Мусина-Пушкина, должен был Пятый департамент Правительствующего Сената. Тут же пришло требование выслать все документы по убийству Шумской, так как Мусин-Пушкин был арестован в связи с расследованием этого дела. Кроме того, особым постановлением от 1 апреля 1826 года Сенат потребовал от новгородского губернатора остановить исполнение вынесенных Уголовной палатой приговоров, если те ещё не исполнены. То есть это означало, что хоть мёртвых и не воскресишь, но, по крайней мере, губернское правление обязано задержать этапирование в ссылку и на каторгу осуждённых, которые туда ещё не были отправлены, или, если осуждённые уже идут по этапу к месту назначения, их следовало остановить и вернуть в Новгород. Предписание Сената шло из Петербурга в Новгород четыре дня и было доставлено 5 апреля, но, несмотря на ясный приказ, 10 апреля губернатор всё же подписал приказ об отправке в ссылку дворецкого Ивана Малыша и велел спешно подготовить к отправке Семёна Алексеева и Илью Протопопова. Что было грубейшим нарушением данного предписания и не могло уже не повлечь за собой самих строгих дисциплинарных мер. Впрочем, после этого, должно быть, кто-то наконец довёл до сведения Жеребцова, с каким огнём он играет, потому что он вдруг решил спешно перекинуть свою вину на графа Аракчеева, написав в Сенат рапорт, в котором, в частности, говорилось, что он действовал на основании личного приказа его сиятельства, у которого на то имелись особые полномочия, дарованные ему покойным императором. На этом основании Жеребцов просил Сенат не задерживать исполнение приговоров Уголовной палаты.

После этого в высшей степени дерзкого письма Сенат уже не мог не начать особо тщательного расследования. Так что, в поистине рекордные и небывалые для Российской империи сроки, аж 17 апреля 1826 года Первое отделение Пятого департамента составило список злоупотреблений, за которые должен был ответить лично Жеребцов. Причём все выдвинутые против него обвинения были более чем серьёзны. Подводя итог обвинениям против новгородского губернатора, сенаторы Мартенс, Уваров, Баратынский и граф Толстой предлагали императору: «...лиша Жеребцова всех чинов, дворянства и орденов, сослать в Сибирь на поселение, передавая, впрочем, мнение сие высокомонаршему Его Императорскому Величества благосоизволению».

Впрочем, всё это ещё не успело дойти до следователей Уголовной палаты Новгорода и не коснулось наших героев: Псковитинова и Корытникова, но зато о случившемся узнал ушлый прокурор, который поспешил доложить в Санкт-Петербург о нарушении губернатором предписания от 1 апреля. Из данного рапорта сенатским чиновникам стало известно, что осуждённый Иван Малыш был отправлен в ссылку уже после получения постановления и в данный момент как раз находится в пути.

29 апреля Сенат потребовал от Жеребцова объяснений ещё и этого нарушения. Всех отправленных в ссылки по делу об убийстве Шумской следовало вернуть в Новгород. Что же до проштрафившегося губернатора, новый государь Николай Павлович повелел назначить следствие, которое должно было установить степень личной вины всех должностных лиц новгородского губернского правления, причастных к означенным нарушениям. Жеребцова отстранили от должности и отправили дожидаться решения комиссии в Тихвин, где он уже не мог помешать следствию. Так что 18 мая губернатор сдал все дела председателю Гражданской палаты Строеву, после чего отбыл в указанном направлении. Это было более чем разумное решение, так как в Новгород приехала специальная комиссия во главе с сенатором Барановым. Тут же под судом оказались все крупные и мелкие чиновники Новгородской губернии, Псковитинов и Корытников были помещены под домашний арест и теперь давали показания в суде, не имея даже возможности перемолвиться между собой парой слов или обменяться записками.

Комиссия работала тщательно, поднимались документы, то и дело вызывались старые и новые свидетели. За сенатской проверкой следил непосредственно его величество, который курировал весь новгородский процесс. Большую помощь следствию оказал Пётр Петрович Корытников, который представил собранные им сведения относительно злоупотреблений губернатора. Так, с подачи Корытникова удалось установить, что в канцелярии губернатора без всякого движения пылятся более 2700 документов, требующих немедленного разбора, около тысячи из которых остались Жеребцову от его предшественника. За восемь лет губернаторства Дмитрий Сергеевич не нашёл времени ими заняться! Мало этого, после убийства Настасьи Шуйской губернатор появился в своём кабинете всего лишь раз.

Кроме этого произведённая ревизия вскрыла многочисленные финансовые махинации, которыми много лет существовал Жеребцов и его приближённые. Комиссия узнала всё о так называемой губернской «экономии», созданной исключительно на незаконном повышении размера земельных повинностей, и о дальнейшем движении ворованных денег.

Вызванный на допрос граф Аракчеев вежливо попросил предъявить хотя бы один свой приказ, личное письмо или служебную записку, в которых он отдавал те или иные распоряжения относительно ведения дела об убийстве его домоправительницы. Ничего подобного в канцелярии не было обнаружено, один раз граф действительно отправлял Жеребцову список крестьян, которые, по его сугубо личному мнению, могли быть в той или иной степени замешанными в заговоре с целью убийства экономки. Но составлял он его в ответ на письмо самого губернатора, причём ни на чём не настаивал.

Аракчеев был из тех людей, которые хорошо делали своё дело и не должны были отвечать за нерадивых и постоянно вводящих их в заведомое заблуждение помощников. То же самое можно сказать и о Петре Андреевиче Клейнмихеле, который хоть и вёл дело от имени покойного государя, но ничего толком не успел совершить, подписать или приказать. Бегло просмотрев материалы дела, он сразу же кинулся в Грузино утешать друга.

На момент ревизии в казначействе наблюдался денежный резерв, возникший в результате «режима экономии» губернатора, а на самом деле ввиду незаконного повышения налогов излишек составлял 223 тысячи рублей, и комиссия направила их все без исключения в Приказ общественного призрения, дабы те перечислили их в больницы для малоимущих.

Так как с каждым новым открытым нарушением губернатора под суд попадали всё новые и новые лица, слушание дела было перенесено в Городской Совет, который составил список новгородских чиновников, повинных в тех или иных нарушениях и преступлениях. Без малого был смещён весь губернаторский аппарат власти, а также абсолютно все чиновники, принимавшие участие в расследовании убийства Анастасии Шумской. Пётр Петрович Корытников мог надеяться только на свою активную помощь следствию, благодаря которой удалось разоблачить бывшего губернатора, Псковитинову особенно было не на что уповать. Вместе со своими коллегами он уже полетел со службы и теперь находился под домашним арестом, который в любой момент мог обратиться тюремным заключением или ссылкой...

Но совершенно неожиданно государь снял все обвинения со всех подследственных, кроме ворюги-губернатора. Это произошло 23 октября 1827 года. Прочитав поданное ему «Решение Государственного Совета», Николай Павлович наложил на него следующую резолюцию: «Губернатора Жеребцова как виновного во всех противозаконных действиях подчинённых ему присутственных мест предать суду; прочих же, яко подходящих под манифест от 22 августа 1826 года, от суда освободить».

Глава 23. Ещё о любви

– Как же тяжко, Настенька, мне одному, как холодно и неуютно! Вот уж правильно русский народ говорит, что имеем – не храним, потерявши, плачем. Вот и я плачу, хожу по дому, тебя вспоминаю, где сидела, что кушала, о чём рассуждала. И женщин мне других не надо. Миллер – доктор наш, мне это дело прямо так и посоветовал, мол, клин клином, а взрослый мужчина для своего здоровья... нет уж. Не хочу. Не тянет нынче на пуховые перины, не гляжу на молодок. То ли постарел, то ли понял наконец, осознал, кем ты для меня была.

Помню, шёл я однажды по Грузино, дела в хозяйстве проверял, понятно, замаскированный в парике, в очках, в платье стареньком дорожном, которое ещё ты мне чинила, помнишь? Иду себе, никто меня не узнает, я же за всем доглядываю. И вдруг, откуда ни возьмись цыганка немолодая, но и не старуха, в цветастой шали. Подскочила. «Дай, – говорит, – барин, погадаю», и руку мою хвать. Смотрела, головой качала, языком цокала, а потом как выдаст: «Береги, – говорит, – свою Настасью, пока она жива – и ты жив, здоров и счастлив!»

Не уберёг.

Вспоминаю я тебя, голубушка моя ясноглазая, одним только добром, а если и были про меж нас ссоры да непонимания, про то я теперь с улыбкой думаю, потому как злости во мне на тебя никогда настоящей не было. А теперь и вовсе. Молиться на тебя готов.

Одно только не понимаю и у тебя теперь же выведать хочу, вот Марфа, которой я в твоё отсутствие ключи было доверил, говорила де, видела тебя, по особнячку твоему из угла в угол бродящую. А садовник тебя в беседке приметил, прибежал, дрожит весь, трясётся, Анастасия, говорит, Фёдоровна, свят-свят... Я побежал, хотел на личико твоё дивное поглядеть, ан нет тебя. Скрылась от глаз моих. Почему так? Почему ты им являешься, а ко мне ни разочка не приходила?

Уже сколько грузинских крестьян мне рассказывали, видят-де тебя во сне. Там ты прошлась, на клумбу кротом разрытую, неопрятную указала, тут дорожку велела подправить, а ещё как-то ребёнка по голове погладила и пряником одарила. К чему бы это? И почему, коли ты в снах к простым крестьянам являешься, ко мне не зайдёшь? Нешто я бы тебя прогнал? Посидели бы, поговорили. Рассказала бы мне о том, где ты теперь? Как там живёшь, можешь. Я и в церковь на твою плиту прихожу просто поглядеть. Если никого нет, сверху ложусь и представляю, будто бы с тобой в нашей спаленке. Умру я скоро в этой церкви от тоски к тебе. Там и найдут хладный прах мой, подле твоей плиты.

А вот встретишь ли ты меня на том свете? Позволят ли нам воссоединиться в этом самом раю? Я Фотия спрашивал, но он как-то мудрёно всё объясняет.

Настенька, голубушка. Приснись мне хотя бы во сне. А то я всё говорю, говорю, а твоего ответа не слышу. Или явись, как другим являешься. Очень жду.

Твой Алексей Аракчеев.

Глава 24. Спецоперация

Он вставал в четыре часа утра и,

употребивши несколько времени

на устройство домашнего своего

хозяйства, в котором у него был

примерный порядок, и на чтение

периодических сочинений, он

принимался за дела государственные

в шесть часов, когда всё ещё в

Петербурге покоилось во сне.

Из воспоминаний А. И. Михайловского-Данилевского об Аракчееве

В последний день октября 1827 года у дома отставного следователя Петра Петровича Корытникова зазвенел колокольчик, дворецкий Гаврила поспешил открывать. На пороге стоял высокий светловолосый господин в распахнутой шубе и лисьей шапке.

– Пётр Петрович дома? Передай, любезный, Пётр Андреевич Клейнмихель за ним срочно.

Гаврила отступил на шаг, пропуская перед собой гостя, навстречу им из своего кабинета уже спускался одетый в дорожный костюм хозяин дома, рядом с которым шла красивая девушка в креповом платье. Машенька было дёрнулась в сторону вошедшего, но вовремя спохватилась, взяв под руку отца.

– Простите мою дочку, она думала, что приехал её крёстный – Александр Иванович Псковитинов. – Корытников пожал протянутую ему холёную руку Клейнмихеля.

– Псковитинов приехал со мной, собственно, мы сначала с ним договорились, что он заберёт вас, а уж потом мы встретимся на въезде в Грузино, а потом... В общем, его карета едет за моей, но, грешен, кони-то у меня получше, нежели у Александра Ивановича, вот первыми и добрались.

Пить чай гость отказался и, поцеловав руку Машеньке и дождавшись, когда, шлёпая в калошах по раскисшей дорожке, в дом войдёт Псковитинов, потопал к своей карете. Слуги загрузили все вещи в экипаж Александра Ивановича, Ермошка сидел на козлах, в то время как Яша и Селифан устроились на местах для пассажиров. Оба следователя были приглашены в просторную и весьма удобную коляску Клейнмихеля.

– Более двух лет прошло, а Алексей Андреевич всё убивается. – Пётр Андреевич смотрел в окно кареты, с сожалением пропуская проплывающий мимо трактир, в котором некоторое время назад он встречался с Псковитиновым, договариваясь об обыске. – До Грузино оставалось всего несколько миль, а перед этим они плотно поужинали в новом ресторане деревни Палички не более часа назад. Остановка была почти что вынужденная, не будучи уверенными, что в знакомом трактире им сумеют на ночь глядя подать горячее, приезжие соблазнились на неопробованное заведение – и не прогадали. Еда оказалась простой, но вкусной. Что же до любимого трактира, то кто его на самом деле знает, заведение-то стоит, куда ему деться, а вот прикажет ли хозяин топить печь? Или подаст всё холодное? Рисковать не хотелось.

– Спрашивал вас в Новгороде, ещё раз задаю вопрос здесь: вы уверены, что он допустит совершать обыск двум отставным, да ещё и некоторое время находящимся под судом следователям?

– Вы амнистированы, стало быть, чисты перед законом. Если же вы намекаете на то, чтобы я наперво вернул вас на ваши прежние должности, то сие не в моей нынешней компетенции. – Клейнмихель выразительно развёл руками.

– Я имел в виду, что мы не имеем права копаться в вещах Анастасии Фёдоровны. Собственно, мы всего лишь частные лица, и обнаружь нас там Аракчеев или его люди...

– Дворовые Алексея Андреевича о вашей отставке, скорее всего, не слышали, его самого я возьму на себя. Появилась возможность вывезти его сиятельство в одно место, так что... всё в ваших руках. Единственный человек, который в силах совершить справедливый поступок, а возвращение вас на службу – это именно дань справедливости, Алексей Андреевич Аракчеев. Кроме него, никто в этой губернии, уверяю вас, не станет связываться с людьми хоть и амнистированными, но всё равно бывшими под подозрением. Ни у кого, кроме Аракчеева, пороху на такой подвиг не хватит.

– Не думаю, что о нашей отставке в Грузино никто и не слышал. – Корытников смотрел в окно, он ненавидел предзимье за его холод и почти неизбежную грязь. – Сами посудите, те из людей Аракчеева, которых не услали в Сибирь, давно вернулись к своему хозяину. Никто их от него не отторгал, не освобождал. Десять из двадцати двух, и любой из них может доложить графу о...

– Граф ненавидит всех этих людей, так как всё ещё верит, что они в той или иной степени повинны в страшной смерти его метрессы. – Глаза Клейнмихеля выражали крайнее нетерпение. Его бы воля – не поехал – полетел в Грузино, яко ангел небесный, со следователями на шее. – Недавно писал мне в Петербург о том, будто его кучер, ну, тот, что проходил по нашему делу, Иван Яковлев, был смертельно ранен. Лошадь, что ли, новую привезли, а она ему голову копытом проломила или ещё что... не помню, но он из этого, знаете, какой вывод сделал? Почти дословно: «Иван Яковлев замешан в смертоубийстве покойного милого друга Н. Ф., вот Бог его и наказал. Туда плуту и дорога». Что до остальных, все они настолько неприятны графу, что Алексей Андреевич услал их со двора, как говорится, с глаз долой – из сердца вон. В общем, ваше дело – теперь же найти серьёзный компромат на Минкину или...

План такой: я вас привезу в усадьбу. Там мой новый адъютант Белозерский, вы его должны помнить, доложит обстановку, после чего, если всё спокойно и удача пока на нашей стороне, я забираю графа в гости к фон Фрикену. Фёдор Карлович давно осведомлён относительно нашего дела и полностью его поддерживает. Он и повод нашёл графа к себе зазвать. В общем, мы уезжаем, а Белозерский, Кириллов, Медведев, Алексеев – всё те же, я подумал, вам так проще будет, проводят вас в особняк Настасьи Фёдоровны. Они же встанут на часах: один у входа, другие под окнами. В случае, если произойдёт что-то непредвиденное, предупредят. Если же всё пойдёт по плану, на всё про всё у вас будет более шести часов, потому как граф заранее уведомил меня, что не намерен оставаться ночевать в гостях. Стало быть, явимся часа в четыре ночи. И к тому времени вы должны либо раздобыть улики и ждать нас в приёмной, либо спрятаться там же в комнатах, дабы в случае неудачи уехать с первым лучом солнца. Страшно представить, что произойдёт, коли Аракчеев узнает, что вы осквернили своим обыском дом его возлюбленной.

– Если будет такая возможность, мы и раньше сбежим, – поёжился Корытников.

В этот момент они как раз поравнялись с церковью Святого Андрея, впрочем, в потёмках мало что можно было разглядеть. Вспомнив, как они присутствовали здесь на казни, Псковитинов про себя прочитал короткую заупокойную молитву.

– На ваше усмотрение. Я в свою очередь всё же очень надеюсь, что вам удастся разоблачить перед графом эту курву, и он наконец излечится от своей фатальной одержимости.

До особняка, как и предсказывал Клейнмихель, добрались в половине одиннадцатого ночи, деревня видела десятый сон, по пустым аккуратным улочкам звонко раздавались цоканье копыт и шорох колёс. В слабом фонарном свете дорога разве что угадывалась.

– Кто ездит в гости в такую пору? – только что дошло до Псковитинова. Впрочем, графский дом был почти полностью освещён. В свете окон особнячок Минкиной смотрелся, как полупрозрачный призрак. Высунувшись в окно, Клейнмихель приметил человека с фонарём, стоящего возле полосатой будки, и велел кучеру дать условленный сигнал. Следователи не успели разглядеть, какой. Впрочем, какой сигнал? Можно подумать, что на улочках Грузино за час до полуночи вдруг обнаружилось столпотворение различных транспортных средств, и адъютант Клейнмихеля без условного сигнала не разобрался бы, какую карету встречать.

– Если бы приехали днём, мы бы не наделали столько шума! – проворчал Псковитинов.

– М-да, да и для осмотра в особняке не пришлось бы лишний раз свет жечь, привлекая внимание, – поддержал его Корытников. Затея, которая поначалу казалась блестящей, в реальности оказалась точно специально списана из второразрядного бульварного романа.

– Но, я думал, все тайные дела обычно делаются ночью? – Клейнмихель озадаченно пожал плечами. – Все спят, нас никто не видит.

– Да мы уже перебудили всю деревню! – Псковитинов был вне себя от злости.

– Перебудили?! – усмехнулся генерал. – А вот я ясно вижу, ни одно окно не зажглось!

– Для того, чтобы глазеть из окон на освещённую фонарями улицу, как раз света и не нужно. Так они видят нас, а мы не можем разглядеть их, – пояснил Корытников.

– Да... пожалуй, с этим я соглашусь, – смилостивился Клейнмихель и первым выбрался из кареты. Друзья последовали его примеру.

У ограды их поджидали шестеро офицеров, четырёх из которых Псковитинов моментально узнал, это были его адъютанты по расследованию, проведённому два года назад в Грузино: Аркадий Белозерский – согласно признанию самого Клейнмихеля в настоящий момент его адъютант, Николай Кириллов, Семён Медведев и самый младший, служивший в то лето у Псковитинова писарем, Сергей Алексеев.

– Я думал, что вам будет приятно снова встретиться и поработать в компании людей, которых вы лично знали. – Довольный реакцией Александра Ивановича просиял Клейнмихель. – Разрешите представить капитана сапёрного отряда Путятина.

Тощий настолько, что на первый взгляд показалось, что у этого человека, каким-то неестественным образом, имеется один только профиль, по крайней мере, в фас он представлял весьма жалкое зрелище, человек вышел вперёд, неожиданно крепко сжав протянутую ему руку Псковитинова.

– Ну и ваш хороший знакомый – Александр Карлович Гриббе, прапорщик гренадерского полка графа Алексея Андреевича Аракчеева. Писатель, историк...

Одного взгляда на физиономию надоедливого литератора хватило на то, чтобы Псковитинов впал в настоящее уныние. Вот без кого он с радостью провёл бы этот чёрт знает когда запланированный обыск, так это без сующего нос куда не нужно писаки.

– Всё спокойно, – доложил Белозерский Клейнмихелю, его сиятельство ждёт вас, ни о чём не догадывается, карета готова к отправлению.

– Вы уж, Александр Иванович, пожалуйста, командуйте, – влез Гриббе, – какие будут со стороны вашей милости распоряжения, в атаку ли дозволите сходить, отступление протрубить или иную какую диверсию любезному Алексею Андреевичу назначите? – По всей видимости, он упивался ситуацией.

Псковитинов скривился, точно лимон раскусил.

– Может, в таком случае нам хотя бы подождать, пока вы с Алексеем Андреевичем проедете мимо? – попытался внести свою лепту в отвратительно организованную операцию Корытников.

– Ну да, ждать у всех на виду, чтобы назавтра болтали, что два отставных следователя прятались за каким-то амбаром, пока Аракчеев не уберётся из своего дворца. – Псковитинов был зол и не считал нужным этого скрывать.

– Я смог уговорить его съездить к фон Фрикену, потому что тот пригласил к себе в гости итальянского медиума, который обещал явить его сиятельству образ погибшей возлюбленной, – наконец открылся Клейнмихель.

– Разрешите доложить, я был сегодня у Фёдора Карловича, – вытянулся перед генералом Николай Кириллов, – он просил передать, что итальянец заболел и прибыть не сможет. Но Фёдор Карлович уже нашёл тому достойную замену, пригласил какого-то актёра из губернаторского театра, и он сыграет роль медиума, что же до...

– Он что, раньше меня не мог предупредить?! – взорвался Клейнмихель. – Какой ещё актёр?! Да он небось дрянь какую-нибудь нанял, а не актёра...

– Каков актёр не знаю, но Фёдор Карлович сделал очень хорошо, даже лучше, чем можно было, он, оказывается, ещё не зная, что с медиумом такое произойдёт, в Тихвине отыскал родную племянницу Минкиной. Я уже видел её – Татьяна Борисовна[78]78
  Минкина Татьяна Борисовна (род. около 1800 г.). Дочь Бориса Фёдоровича Минкина, жена Владимира Андреева.


[Закрыть], молода да пригожа, личиком вылитая Настасья, только младше её лет на пятнадцать. И главное, с ангельским характером и сразу же согласилась помочь. В общем, она выйдет во время сеанса, как будто бы призрак Настасьи, и скажет графу, чтобы не кручинился без неё. Что она в раю, что у неё всё хорошо и он должен не печалиться, а делом заниматься.

Клейнмихель обречённо уставился на Псковитинова, тот же просто не мог удержаться от приступа смеха. Серьёзное дело было превращено в самый настоящий балаган.

– Если вы теперь развернётесь и уедете, я пойму и пенять вам за то не буду, – тихо произнёс генерал.

– Ведите нас. – Псковитинов сделался необыкновенно серьёзен. – Так или иначе, я желаю сделать то, что намечено – и будь что будет.

Они прошли за Белозерским к особняку, но вошли не через главный вход, где их мог встретить Агафон, а через чёрную лестницу для слуг. Поднялись на второй этаж и, свернув в один из не знакомых Псковитинову залов, заперлись там на ключ.

Так как практически весь особняк сиял зажжёнными окнами, свет зажгли сразу же, говорили между собой тоже не шёпотом. В доме было полно народу, они занимали одну из комнат, отведённую людям Клейнмихеля, так что можно было не опасаться, что их вдруг обнаружат.

Должно быть, после долгой и утомительной дороги Клейнмихель получил от графа лишь чашку кофе, во всяком случае, достаточно быстро по лестницам и коридорам застучали шаги, и вскоре Алексей Андреевич вышел из дома в сопровождении Петра Андреевича и горстки офицеров, Псковитинов следил за их отбытием из окна.

– Возьмите с собой фляжки. – Белозерский протянул сыщикам две армейские фляги, – в особняке никто не живёт, следовательно, и не топит.

– Я так и знал. – На Корытникова было больно смотреть.

– Полагаю, в таком напряжении ты не успеешь продрогнуть, – подбодрил приятеля Псковитинов. После того как Медведев проверил коридор, они вышли, спустились по лестнице и, без помех добравшись до особняка Минкиной, прошли внутрь.

– Зажжём свет, тут-то нас и сцапают, – мрачно предрекал Пётр Петрович.

– Мы будем дежурить внизу и заворачивать каждого любопытного, – успокоил его, должно быть, ответственный за эту операцию Белозерский.

– Скажем, приказ графа. – Сергей Алексеев принуждённо улыбнулся. – Мало ли какие приказы и кому отдаёт его сиятельство, он же не обязан докладывать своим дворовым, что допустил нас в особняк.

– С Богом. – Псковитинов прошёл в мрачную холодную комнату, в свете ещё горящих окон Аракчеевского дворца он с трудом узнавал столовую, где когда-то ужинал в компании Миллера.

– И мне с вами! Можно мне с вами?! – засуетился Гриббе. – Я же историк, я должен знать.

– Свечи зажгите, историк. – Псковитинов стоял несколько минут, дожидаясь, когда глаза немного привыкнут к полумраку, и, обнаружив на стене прикреплённый канделябр, вынул его и протянул наугад стоящему за ним Алексееву.

– Есть фонари, – спохватился Белозерский. – Оказывается, он и не собирался прикрывать следователей вне дома, а последовал за ними.

– Зажигайте всё, что есть, – нетерпеливо бросил Корытников. – Мы всё равно как на ладони. Один раз помирать.

Добравшись до будуара Анастасии Фёдоровны, следователи остановились на пороге, изучая и запоминая обстановку, Корытников делал быстрые рисунки в блокнот.

– Вот он – чертог зловещей дамы! – Гриббе поспешил проскользнуть перед Псковитиновым, но тот грубо схватил его за локоть.

– Стойте смирно, ничего руками не трогайте! – злобно зашипел он, и прапорщик был вынужден подчиниться.

– Ну что же, приступим. – Александр Иванович прошёл в комнату и, остановившись перед туалетным столиком, принялся изучать содержимое ящичков, Корытников подошёл к широкой постели, расположенной в алькове, и быстрыми точными движениями начал ощупывать полочку в изголовье.

Со двора донёсся какой-то шум. Должно быть, кто-то из слуг заметил свет в особнячке и пошёл выяснить, кто пробрался в «святая святых». Стоявший в дверях Медведев давал отрывистые, похожие на команды пояснения, из-за двойных рам слов было не разобрать, но армейский тон ни с чем не спутаешь. Скорее всего, человек удовлетворился ответом, во всяком случае, голоса затихли.

– То ли ещё будет. – Корытников аккуратно снял вазочки и статуэтки, автоматически отмечая отсутствие пыли. По всему выходило, что в особняке, вопреки полученной от Клейнмихеля информации, регулярно убирали, после чего начал ощупывать саму полочку.

Женщины обычно не изобретательны, и если нужно спрятать письма или личный дневник, хоронят его под подушкой или матрасом, верх секретности – в книгу, из переплёта которой предварительно вынуты все страницы, а внутри расположена удобная коробочка. Конечно, если нужно спрятать деньги или ценности, можно проявить фантазию и засунуть их, скажем, в цветочный горшок. Но если женщина ведёт дневник, он нужен ей чуть ли не каждый день, а стало быть, нет смысла прятать его в дырку под паркет или над плафоном люстры. То, что может понадобиться в любой момент, никто не станет хоронить в труднодоступном месте.

Псковитинов представил себе Минкину со стамеской в руках и невольно рассмеялся. Нет, если она и держала дома какой-нибудь компромат, он должен быть где-то рядом, с другой стороны, к чему женщине хранить документы, которые могут свидетельствовать против неё самой? И не лучше ли от него избавиться? Впрочем, это зависит от того, что это за женщина и какой компромат. Если речь идёт о пачке любовных писем или о дневнике, содержание которого может вызвать ярость мужа или любовника, такие документы обычно дома не держат. В огонь их, в топку. С другой стороны, мало какая женщина способна просто бросить в огонь страстное письмо какого-нибудь прекрасного юноши. Опять же, если женщина имела неосторожность завести интимный дневник, то понятно, что она не станет жечь его, заслышав шаги благоверного. Не для того заводила.

Ничто не говорило о том, что у Минкиной мог быть такой дневник. Неоткуда было взяться привычке каждый день записывать свои мысли, она и грамоту-то освоила, когда с Алексеем Андреевичем познакомилась. По его данным, Аракчеев обучил Минкину русской грамоте и Закону Божию, так что она была способна читать Евангелие. Была попытка научить любовницу французскому, как-никак каких только гостей в доме ни бывает, но тут у Аракчеева, должно быть, терпения не хватило. Да и когда ему? Псковитинов надеялся найти любовные письма, впрочем, и книга с тайной бухгалтерией могла бы пролить свет на тёмную личность Настасьи. В конце концов, если граф требовал отчёта по самому мелкому вопросу, ему не могло понравиться, что его домоправительница, которая и так жила на всём готовом и получала более чем приличное жалованье, воровала у него из-под носа.

В гардеробной, расположенной рядом с будуаром, на дальней стенке, за платьями, обнаружился встроенный незаметный ящичек, в котором, немного поколдовав над замком, следователи обнаружили десять тысяч рублей и богато украшенный браслет.

– Если браслет подарил любовник, это будет служить доказательством измены. – Корытников предъявил находку.

– А если это презент от графа? – поднял брови Псковитинов. – Кстати, ты не замёрз?

– Я даже забыл, что собирался замёрзнуть, – пошутил Корытников. – Впрочем, это действительно странно, господа, одному мне кажется, что здесь тепло?

– Совершенно верно, здесь недавно топили. – Гриббе подошёл к украшенному ангелами камину, но зола в нём была холодна. – Странно, впрочем, тут такие стены, что, посмотрю-ка я лучше в соседней комнате. – Не задержанный никем, писатель шмыгнул за дверь, откуда вдруг раздался его истошный визг. Следователи вскочили, офицеры схватились за шпаги, в проёме двери показался сам Гриббе, причём он не просто шёл, а в панике пятился, отступая от...