Текст книги "Метресса фаворита. Плеть государева"

Автор книги: Юлия Андреева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Глава 19. Подготовка к обыску

Приготовления уже начались с 1810 года. В области

военной два человека сделали очень много. То были

Барклай и Аракчеев. Они неустанно работали для

приведения в порядок всех отраслей русской армии.

Работа была не из лёгких, многие открыто выражали

недовольство, но железная воля Алексея Андреевича

и методичный, спокойный Барклай сделали, что могли,

не обращая внимания на критику и интриги.

Великий князь Николай Михайлович

Так как невиновность Мусина-Пушкина доказывать, по определению, труднее, нежели вину Минкиной, Александр Иванович решил сосредоточиться на последнем. К слову, ещё будучи молодым юристом, как-то он уже получил наглядный урок по сбору улик и доказательств невиновности одной молодой и весьма привлекательной дамочки, которую муж обвинял в супружеских изменах. Его тогдашний начальник и учитель Пётр Агафонович Корытников, пестуя только что получившего место в Уголовной палате Новгорода Псковитинова, давал ему разной степени заковыристости задания, которые юноша был обязан выполнять, полагаясь на закон и собственную сообразительность. Несмотря на то что его собственный сын учился вместе с Александром Ивановичем и был обласкан учителями за прилежание, отличную успеваемость и кроткий нрав, старший Псковитинов ни на секунду не позволял ввести себя в заблуждение радостью за успехи единственного сына. Понимая, что именно в Александре Ивановиче наиболее ярко запечатлёна та самая искра Божья, которая делает просто талантливого следователя настоящим гением криминалистики.

Пётр Агафонович Корытников вместо того, чтобы доказывать ангельскую невиновность несчастной женщины, предполагал на суде выставить в чёрном свете её мужа, в то время как юный и горячий Псковитинов как раз утверждал, что доказать невиновность означенной дамы проще. Кроме того, если он докажет, что никаких измен не было, после супругам будет легче помириться и продолжать жить под одной крышей.

Пётр Агафонович позволил ему заняться этим нелёгким делом самостоятельно. А сам принялся ждать, когда Александр Иванович вернётся к нему, не найдя ровным счётом ничего ценного, но получив полезный во всех отношениях опыт.

Так и получилось. Псковитинов полагал, что достаточно просто выяснить расписание дня дамочки, установить, что в указанный период она не принимала гостей, а если сама и наносила визиты, то всё время была на людях. И дело в шляпе – никто не приходил – стало быть, не с кем было изменять. Ву-а-ля!

Ничего подобного. Если дама сидела дома, занимаясь невиннейшим вышиванием, в доме кроме неё находился целый штат прислуги, которых в случае, если бы факт измены был доказан, можно было рассматривать и как свидетелей и как соучастников. Если дворовому человеку приказано тайно провести такого-то господина и затем под страхом наказания никому не говорить об этом, он так и поступит. При этом, если означенный крепостной – умный и опытный, есть вероятность, что он не только не допустит ошибок, но и по возможности уничтожит ценные для следствия улики. С прогулками и визитами тоже не всё слава богу. То ли гостья поднялась в будуар к своей подруге, чтобы посекретничать, то ли встречалась там с кем-то. Опять же та, что устраивает свидание, ни за что не проболтается о своём нелицеприятном хобби, слава сводни ей без надобности, а прислуга рот на замок.

Несомненно, старший Корытников был абсолютно прав: доказывать злодейство легче, нежели добродетель. Там, по крайней мере, всё понятно, записки, подслушанные разговоры, следы на клумбе под окном... да мало ли что ещё. Вот и на этот раз Псковитинов заранее потирал руки при одной мысли, что Клейнмихель не потребовал от него доказательства непричастности к заговору Мусина-Пушкина. Как это можно доказать? Несомненно, если нарочно составить списки знакомых Алексея Андреевича и Ивана Петровича, выяснится, что совпадений более чем достаточно, при этом непременно окажется, что Мусин-Пушкин дружил с недоброжелателями, а то и с открытыми врагами Аракчеева. Потянется ниточка, и всё. Запутался Иван Петрович, угодив в петлю доказательств. Раз, два дёрнется да и... Совсем другое дело – доказывать вину Минкиной. Вот здесь Александр Иванович предчувствовал богатую добычу. У него с Корытниковым и так о данной особе сколько всего было нелицеприятного нарыто: и подлог, и доведение до самоубийства, и кража детей, и истязание крепостных... Наверняка покопайся как следует – и что-нибудь посерьёзнее получится раздобыть: к примеру, воровство у своего благодетеля, ещё лучше – если измену. Себялюбивый граф может, сколько хочет, покупать себе красивых девок, но терпеть соперников в собственном доме, делить любовницу с лакеями – это вряд ли!

Конечно, было опасно вести в Грузино Корытникова, верные Настасье люди могли давно уже уничтожить улики против Минкиной, а тогда бы уже не только ему одному, а ещё и Петру Петровичу пришлось испытать на себе графский гнев. Но да узнав, куда и зачем собирается Александр Иванович, Пётр Петрович всё равно не усидел бы на месте.

Безусловно, Клейнмихель мог солгать и отказаться прикрывать следователей в случае грозы, мог честно встать между ними и графом и тут же пасть в неравном бою, тогда бы Аракчееву не составило труда расправиться с явившимися без приглашения, да ещё и с обыском следователями. Частные владения – это частные владения и посторонним, кем бы они ни были, тут не рады. Клейнмихель же явно не собирался обеспечивать их разрешающим подобные действия ордером или судебным предписанием.

Об этом не хотелось и думать. Вернувшись в Ям-Чудово (где они, больше не имея собственного угла, были вынуждены временно обитать в избе деревенского головы, а то и в соседней деревне, у гостеприимного доктора Корфа), Псковитинов первым делом посетил церковь, возжёг свечи к образам Спасителя, Пресвятой Богородицы, Георгия Победоносца и Николая Угодника. А после молитв, уже немного успокоившись и придя в себя, направился на встречу со своим другом детства.

Если бы Корытников отказаться, Александр Иванович бы его понял и не стал настаивать. Но, разумеется, Пётр Петрович, и думать не мог отправлять друга одного на растерзание хищнику.

– Вероятность того, что горюющий Аракчеев до сих пор не позволяет что-либо трогать в особняке Анастасии Минкиной, пожалуй, равна тому, что он туда вообще не заходит, а слуги успели попрятать всё то, что говорило бы о преступлении покойной хозяйки, – рассуждал Корытников.

– Если эти самые слуги грамотные и способны вникнуть в её записи, – парировал Псковитинов.

Минкину обучал письму и счёту сам Алексей Андреевич, Псковитинов не помнил, откуда у него такая информация, должно быть, давным-давно кто-то рассказывал, вот и всплыло. Ко всему прочему было общеизвестно, что Аракчеев требовал ежедневного обязательного отчёта о положении дел в хозяйстве. Это относилось и к военным поселениям, и к Грузино, и к дому в столице. Письма по состоянию дел в Грузино писали управляющий и Минкина. Следовательно, она же должна была вести какие-то расходные книги. Здесь Александр Иванович рассчитывал обнаружить скрытые недоимки, впрочем, Анастасия была достаточно умна для того, чтобы не оставлять следов своих преступлений на самом видном месте.

Заранее припрятанный им в рукаве козырь по имени Михаил Андреевич Шумский оказался битой картой. Если Аракчеев давно узнал о подлоге, стало быть, давно и простил. Во всяком случае, Михаил находился в Пажеском корпусе, состоял в ординарцах при императоре, служил под началом от Алексея Андреевича, а теперь жил за счёт своего названого отца где-то в Европе.

Глава 20. Казнь у села Грузино

Всю Отечественную войну и последующие

заграницей военные действия против

Наполеона, а также и всю подготовку в

этой грандиозной работе вынес на своих

плечах граф Аракчеев.

Великий князь Николай Михайлович

Пока Клейнмихель занимался Аракчеевым и строил планы дискредитации светлого имени Настасьи Минкиной, гражданский губернатор Жеребцов продолжал дознания в Новгороде. Приняв дело «Об умышленном ходатайстве за преступницу Константинову» наиважнейшим из имеющихся в судебном производстве, он приказал доставить в суд секретаря новгородского земского суда Линькова, который обвинялся в пособничестве Мусину-Пушкину.

В частности, удалось доказать, что именно он посоветовал исправнику Лялину не замалчивать беременность Константиновой, коли таковая обнаружится, запугивая его страшными последствиями, в случае, если вопреки закону на эшафот поднимется беременная женщина.

Призванный для дачи показаний, Линьков и не думал отпираться. С нескрываемым удивлением на непонятливость губернатора он поведал суду о трудностях беременных женщин, ссылаясь на опыт своей ненаглядной супруги, подарившей ему на этот момент двенадцать детей, и горькими слезами оплакивая несчастную судьбу так и не родившегося и умершего во чреве тринадцатого.

На очной ставке с Мусиным-Пушкиным Линьков простодушно сознался, что действительно надоумил последнего написать рапорт на имя исправника, послав копию губернатору Жеребцову.

Этот документ был подшит к делу. Так что Жеребцов немедленно потребовал заключить под стражу государственного преступника и важного заговорщика – бывшего секретаря суда Александра Валентиновича Линькова, и заточить его в одной из камер в здании суда, где его будут охранять денно и нощно.

После Лялин признался, что кроме Мусина-Пушкина и Линькова надавить на него по поводу Константиновой пытался ещё и смотритель новгородского острога коллежский секретарь Михаил Камаринов.

Вызвали Камаринова, бледный и дрожащий Михаил Семёнович вышел на середину зала, где и рухнул, не проронил ни слова в своё оправдание. Находящийся тут же доктор констатировал скоропостижную смерть от сердечного приступа.

Кончина добрейшего Михаила Семёновича в одно мгновение взбаламутила весь суд. Камаринова все знали и любили, у многих он крестил детей и не пропускал именины даже стоящих несравнимо ниже его по рангу коллег, всегда стараясь сказать доброе слово и подарить хотя бы недорогой, но милый подарок.

Поняв, что судейские начинают его тихо ненавидеть, Жеребцов временно переключился с подследственных дворян на давно дожидавшихся своей участи грузинских крестьян.

«Приговоры были вынесены, но до сих пор не приведены в исполнение. И всё из-за этого выскочки Мусина-Пушкина! Сдалась ему эта толстуха!»

На самом деле казнь отложили именно до того времени, когда Константинова будет наконец освидетельствована медиками. Так как изначально Жеребцов мечтал устроить не просто порку перед отправкой в Сибирь, а сделать показательный суд, осуждённых следовало отвести в Грузино, где они получат заслуженное наказание на глазах у своих же односельчан. Но самое замечательное, что казнь отложили, а вот врачей в тюрьму вызвали, только когда в Новгород пожаловал генерал Клейнмихель.

И вот наконец осуждённые были доставлены к месту своей казни, в Грузино. Точнее, лобным местом была выбрана открытая поляна на дороге из деревни Палички в село Грузино, аккурат против колоннады церкви Святого Андрея Первозванного.

Приехавшие к имению по вызову Клейнмихеля Псковитинов и Корытников выбрались из кареты и прошли несколько метров в полном молчании, пока их не остановил кто-то из офицеров, отвечающих за оцепление. Следователи предъявили письмо Клейнмихеля, и их не решились задержать, так что друзья заняли места в первом ряду. Проходя мимо дежурных офицеров, Псковитинов поймал взгляд знакомых серых глаз и признал надоевшего ему ещё по расследованию в Грузино начинающего писателя Гриббе. На счастье, тот оказался при исполнении и не мог занять следователей каким-нибудь увлекательным разговором.

По случайности или нет, пригласивший их обыскать особняк Минкиной Клейнмихель не удосужился предупредить о казни. И вот теперь отстранённый от дела Псковитинов мог локти кусать, а вот попытаться помочь, хоть как-то смягчить наказание... нет.

Жеребцов разразился прекрасной речью относительно тяжести совершенного преступления и необходимости возмездия.

– Интересно, они учли, что брат и сестра Антоновы – несовершеннолетние? – тихо осведомился у Псковитинова Корытников.

Тот только и мог что пожать плечами. Аракчеев казался мрачнее тучи, рядом с ним стоял бледный Клейнмихель. Михаила Шумского не наблюдалось, да и стал бы он ради такого дела прерывать свой вояж. Позади цепи солдат стояли принудительно согнанные посмотреть на казнь крестьяне, многие с жёнами и малыми детьми, чисто на глаз их число выходило за четыре тысячи, впрочем, Псковитинову не пришло в голову считать зрителей.

В центре лобного места, должно быть, ещё с ночи был врыт станок который экзекуторы давно уже прозвали «кобылой», по обоим сторонам которого были разложены костерки и стояли бутыли с водкой, к ним в ожидании начала казни то и дело прикладывались палачи.

Первым на лобное место был выведен Василий Антонов, в одной рубашечке, несмотря на морозец. Впрочем, ему недолго оставалось мучиться от холода, палачи привязали парня к станку, доктор Миллер тут же вышел вперёд, бледный и взволнованный, он встал неподалёку, всем своим видом показывая, что готов следить за тем, чтобы казнь проводилась по всем правилам.

Кнут свистнул, юноша испустил приглушённый стон, толпа ахнула, за спиной Псковитинова какие-то офицеры делали ставки на то, сколько ударов выдержит приговорённый, пока в первый раз не потеряет сознание.

На пятнадцатом ударе Василий действительно обмяк, перестав реагировать на кнут, и Миллер остановил порку, приводя его в чувство при помощи нюхательной соли. Когда Антонов захлопал глазами и застонал, Карл Павлович дал ему возможность немного очухаться, после чего отошёл на безопасное расстояние, разрешая палачам продолжать свою работу.

– Слабак. – Проигравший офицер отсчитал деньги и тут же поспорил на следующий обморок.

Теперь Василий то и дело впадал в беспамятство, и раз за разом Миллер был вынужден «воскрешать» его. Когда на сотом ударе юноша начал агонизировать, доктор решительно остановил казнь. Василия сняли с «кобылы» и положили на землю. Доктор склонился над ним измерить пульс, в то время как на место брата уже вели его сестрёнку.

Судя по оживлённым голосам за спинами следователей, к пари подключились новые спорщики. После того как кнут опустился на истерзанную спину девушки в восемьдесят первый раз, у Прасковьи началась агония, и её так же сняли с «кобылы» и уложили на землю рядом с умирающим братом.

Псковитинов не чувствовал холода, экзекуторы привязывали к станку Дарью Константинову. Он посмотрел на склонённого над распростёртыми на земле телами брата и сестры Миллера, и тот, перехватив его взгляд, закрыл лица Антоновых куском рогожки.

Константинова вопила посильнее, чем брат и сестра, вместе взятые, от её криков звенело в ушах, бабы начали падать на колени, прижимая к себе детей. Вопреки ожиданию, Константинова вынесла все полагающиеся ей девяносто пять ударов, после чего её, живую и так и не лишившуюся чувств, сняли с «кобылы» и положили рядом с мёртвыми подельниками.

После Дарьи «кобылу» «оседлали» сначала Федосья и затем Татьяна. Обе получили по семьдесят ударов кнутом и, живые, покинули станок. Заработавшая пятьдесят ударов за то, что не донесла на подруг, Елена Фомина во время экзекуции то и дело теряла сознание и, когда её снимали со станка, выглядела не многим лучше, чем умершие во время порки Антоновы.

По окончании казни Дарья Константинова, Федосья Иванова, Татьяна Аникеева и Елена Фомина, последняя находилась в глубоком обмороке, были на телегах отправлены в местный эдикюль, где им предстояло отдохнуть и подлечиться перед дальней дорогой.

На третий день после порки Елена скончалась, так ни разу и не придя в сознание. Лучше всех чувствовала себя Константинова, но тут, скорее всего, не обошлось без весьма существенной взятки. Потому как количество ударов всякий грамотный может подсчитать, а вот определить, когда экзекутор всю свою силу вкладывает, а когда и придерживает хлыст, без опыта невозможно.

Подавленные увиденным и услышанным, Псковитинов и Корытников были пропущены со своей коляской в Грузино и поселены в том же помещении, в котором жили в свой первый приезд. Аракчеев видел их на казни, так что не имело смысла и скрываться. Впрочем, теперь граф не пытался установить контакт с отстранёнными от дела следователями, целыми днями беседуя с Клейнмихелем и, должно быть, надеясь в ближайшее время покончить с остальными участниками заговора.

Глава 21. Возмездие

Целых три дня следователи просидели впустую, после чего их навестил Клейнмихель.

– Вывезти графа из Грузино не представляется возможным, по крайней мере, до начала ноября, потому как в это время, возможно, потребуется его присутствие в столице, – сообщил он с порога.

– Что же делать? – Псковитинов закусил губу. – Может, пойти в открытую?

– Не советовал бы ни открыто, ни тайно. – Клейнмихель казался раздосадованным. – Особнячок сами знаете, в окно видно, чуть вы там свет зажжёте, граф сразу же разглядит.

– Так что же – там даже прислуги не бывает? После убийства там ведь полно народу проживало, – попытался вставить словечко Корытников.

– Теперь не бывает. Не знаю, убирают ли когда. Но, вы же и сами изволите видеть, ночью света там не заметно, да и не видел я, чтобы кто-то теперь там жил. Музей.

– Но... – Псковитинов напряжённо думал. – Три дня уже потеряли, а теперь, что же, ещё две недели тут дурака валять? Как вы считаете, Пётр Петрович?

– Я бы тогда домой съездил. В Ям-Чудове расследование прекращено, но я бы эти две недели лучше, в самом деле, с дочерью провёл. Отец у меня там сейчас живёт, его бы тоже проведать нелишним было. – Он вопросительно покосился на Псковитинова, но ответил Клейнмихель:

– Ждать здесь – только время терять. Тем более что не далее как сегодня губернатор прислал мне письмо, прося отпустить Александра Ивановича в Великий Новгород. Проблема у них там с этими... – он покраснел до корней волос, – заговорщиками.

– Иван Петрович заболел? – невольно возвысил голос Псковитинов.

– Согласно моим сведениям Мусин-Пушкин в добром здравии, губернатор требует вас, дабы поручить продолжить расследование дела об убийстве Анастасии Фёдоровны.

– Что за дичь? – Александр Иванович казался озадаченным. – Он же меня сам и отстранил.

– Тогда отстранил, а теперь прямо требует. В связи с вновь открывшимися фактами о влиянии на следствие заговорщиков из дворянского сословья, – по памяти процитировал Клейнмихель.

В тот же день Псковитинов и Корытников отправились в Ям-Чудово, где, забрав вещи и своих людей, тронулись в путь на двух экипажах.

В новгородской Уголовной палате после казни первой партии осуждённых творилось что-то неописуемое. Бывший управляющий мирским банком, а ныне арестованный по делу об убийстве Шумской, Семён Алексеев, страстно спорил с судейскими, снабжая свою пламенную речь цитатами из статей закона и весьма грамотно доказывая неправомочность своего ареста. В частности, ему вменяли в вину то, что его жена – Дарья Константинова – принимала от горничных барыни на хранение яд, которым в результате Шуйская действительно была отравлена, о чём Алексеев будто бы не знал.

– Да как я мог это знать? – с пеной у рта доказывал бывший банкир. – Да нетто мужья, когда роются в вещах своих жён? Да у неё на трюмо каких только коробочек, баночек, мазей, помад да притираний нет. Как вы себе представляете, я должен всё это пересмотреть, перенюхать или, упаси бог, себе на рожу намазать? А вы, господа судьи, чай, все женатые, вы на столиках своих благоверных часто роетесь? Пудры, духи пользуете? Вот и я тоже.

– Отчего же, имея жену-заговорщицу, вы не донесли графу о планируемом заговоре? – не слушая подсудимого, вопрошал прокурор.

– Как человек может доложить то, о чём не знает? – парировал Алексеев.

– А не потому ли вы не доложили, что сами были участником вышеупомянутого заговора?

В результате в приговор вошла следующая формулировка: «Если бы он не участвовал во всём этом, то, конечно бы, донёс о том графу Аракчееву».

Суд так и не смог получить признательных показаний от Алексеева, но это не помешало приговорить последнего к девяностам ударам кнутом, после чего на него должны были набить кандалы и отправить к месту его вечной ссылки – в Тобольск.

Псковитинова к допросам крестьян не допускали, так как ему предстояло, по мнению Жеребцова, распутать более серьёзный и заслуживающий пристального внимания суда заговор, в котором участвовали лица дворянского сословия, реально служащие в суде, а следовательно, продолжительное время вводящие своим примерным поведением в невольную ошибку относительно их подлой сущности высокое начальство.

Поэтому ещё до приезда Псковитинова Жеребцов догадался отправить в отставку непосредственных начальников Мусина-Пушкина и Лялина, последние находились теперь под домашним арестом, но могли по первому требованию губернатора быть препровождены в узилище.

Проклятый заговор собирал всё больше и больше участников.

Теперь перед Псковитиновым стояла новая и весьма странная для следователя, практически закончившего это дело, задача: заново исследовать всё дело, поскольку появились веские основания полагать, что коварные Мусин-Пушкин, Лялин, Линьков и покойный Камаринов, имея возможность и допуск к следственным документам, реально влияли на ход расследования.

– Как влияли? К каким бумагам? – опешил Александр Иванович. – Ну, Линьков, ладно, секретарь суда, а Лялин? А Камаринов, царствие ему небесное, эти ведь из острога не вылезали. Разве что на заседание суда, но да ведь это от чрезмерного усердия и редкого радения по службе! Что же до Мусина-Пушкина... – Псковитинов внезапно осёкся, вспоминая, как сам же посылал приятеля в Грузино, забрать документы Настасьи Фёдоровны.

– Я понимаю ваше искреннее возмущение, – по-своему расценил вспышку следователя губернатор, – но факт остаётся фактом. У них были возможности и связи. – Впрочем, я вполне могу допустить, что Мусин-Пушкин или исправник Лялин и не испытывали личной неприязни к его сиятельству и его окружению, поэтому необходимо выяснить, чьи повеления они выполняли? От чьего имени действовали? Полагаю, что в скором времени нам ещё предстоит встретиться с истинными заговорщиками, в столице... – Он мечтательно поднял очи к небу.

Всё начали точно с чистого листа, допрашивая оставшихся в остроге крестьян и то и дело вызывая на допросы уже отчаявшихся когда-либо выбраться на свободу дворян. Псковитинов разрывался на части, пытаясь любым путём выгородить Мусина-Пушкина, Лялина и Линькова, у последнего дома осталось двенадцать детей! Так что в конце концов Псковитинову пришлось сдаться и без боя уступить разбор дел подследственных крестьян другим следователям. Корытников составлял отчёт относительно поджога и покушения на жизнь своего отца, и Александр Иванович счёл за благо не привлекать его без серьёзной необходимости ещё и к этому делу.

Впрочем, он знал, что главный доносчик в Грузино – кухмистер Иван Аникеев, за верную службу Анастасии Фёдоровне был избавлен судом от телесных наказаний. При этом суд учёл и то, что Аникеев давал чистосердечные показания против собственной дочери. Впрочем, полностью избежать наказания Глазку-смотрку не удалось, судьи отказались верить, что, сообщавший своей госпоже о малейшей провинности её дворни, он не донёс ей о покушениях на её высокую особу. А действительно, трудно поверить, что человек, прекрасно осведомлённый даже о том, с кем та или иная девка намерена согрешить, ничего не знает о готовящемся заговоре. «Невероятно, чтобы он не участвовал в заговоре или не знал о том от дочери», – значилось в протоколе.

Аникееву вменяли в вину и то, что в 1821 году он, не зная о том, собственными руками подал барыне отравленное мышьяком кушанье. «Сомнительно, чтобы он не мог того не заметить», – хлестал рыдающего подсудимого словами ловкий прокурор.

Читая протокол допроса, Псковитинов мог только в затылке чесать: любопытно, а как он должен был распознать этот самый яд? По цвету? По запаху? Может быть, на вкус? И это в чесночной-то подливке?

Кроме того, страстно не любивший доносителей всей мастей прокурор ещё и уязвил Аникеева в том, что де он специально оговаривал дворовых людей перед Шумской, дабы вызвать её гнев с последующими наказаниями, что в результате и привело к отчаянию дворовых и последующему убийству графской экономки.

В результате Иван Аникеев был приговорён к семидесяти ударам кнута и отправке в Тобольск. Восемьдесят ударов, клеймение лица и отправку на каторжные работы получил несовершеннолетний кондитер Николай Николаев. На суде он добровольно признался в том, что знал о готовящемся покушении на домоправительницу. Мало этого, он был готов отдать Антоновым все свои деньги, дабы те могли скрыться сразу же после убийства.

Не помогло даже заступничество Псковитинова, который, не участвуя в разбирательстве, умудрился всё же довести до сведения суда, что подсудимый Николаев не достиг ещё двадцати одного года, а стало быть, не является совершеннолетним. Суд был неумолим.

Повар Лупалов и казначей Иван Пупта приговаривались к сорока пяти ударам кнута. Суд счёл, что они вели подстрекательные речи, часто собираясь в людской или на кухоньке, последними словами ругая госпожу Шумскую и суля графской экономке кары небесные и земные. Дворецкого Ивана Малыша приговорили к пятидесяти ударам кнута, так как тот не только желал покойнице зла, но и лихо фантазировал, как можно было бы извести или хотя бы как следует отколотить проклятую домоправительницу, предварительно накинув ей на голову мешок. Всех после наказания следовало отправить в Тобольск. Приговор был зачитан 8 декабря 1825 года. Но на этот раз Псковитинов не поехал к месту казни. Клейнмихель не вызывал его в Грузино, он же, как ни стремился поскорее вызволить Мусина-Пушкина, не спешил напоминать генералу о своей скромной особе. Не до того было, в конце ноября вся Россия оделась в траур по ушедшему во цвете лет государю Александру Павловичу, которого при жизни нарекли Благословенным.

Формально действие монаршего рескрипта от 3 октября, согласно которому генералу Петру Андреевичу Клейнмихелю давались полномочия на расследование обстоятельств убийства в Грузино, оказалось приостановленным. Новый государь должен был либо подтвердить данные полномочия либо отменить рескрипт.

Что же до простых следователей, им нужно было продолжать расследование, как продолжили свою работу гончары и плотники, дворники и каменщики, несущие свою службу солдаты и школьные учителя. Теперь Псковитинов мог спокойно подготовить в Сенат отчёт о проделанной работе, несмотря на то что число обвиняемых по делу было невелико, Александр Иванович настоял на том, что, так как все обвиняемые состояли на службе в суде или при тюрьме, данное дело следует рассматривать как особо важное.

Впрочем, кто бы ему это позволил? Уж слишком много произошло злоупотреблений по этому проклятому делу, мало того, что наказания были из ряда вон тяжёлыми, так ещё никто не счёл нужным смягчить их хотя бы для несовершеннолетних. Во время порки погибли брат и сестра Антоновы и Елена Фомина. Кто-то должен был за это ответить. Понимая это, Псковитинов делал всё возможное, чтобы вызвать грозу на себя и затем повернуть её против действительного виновника произошедшего – губернатора Жеребцова, последний делал всё возможное, чтобы не допустить подобного исхода. Поэтому 11 декабря 1825 года гражданский губернатор Новгорода Дмитрий Сергеевич Жеребцов утвердил судебное решение от 8 декабря, приказав привести приговор в исполнение. С глаз долой – из сердца вон. Последние участники проклятого дела должны были пропасть в далёкой Сибири, так, чтобы и памяти о них не осталось.

В лютую зиму осуждённые добрались до того же места, где произошла первая казнь, всё так же посреди поляны возвышалась «кобыла», ещё жарче горели костры, снова был согнан народ из окрестных деревень и поселений, но на этот раз никто из осуждённых, а все они были рослые, сильные мужчины, не погиб. После порки все они были отправлены пешим этапом в Тобольск.

На казни, разумеется, присутствовал, отдавая этим скорбный долг своему двадцатипятилетнему другу Настасьи, Алексей Андреевич Аракчеев.

В то время в Санкт-Петербурге на Сенатской площади произошли роковые события, в результате которых новый государь – Николай Павлович[77]77
  Николай I Павлович (25 июня (6 июля) 1796 г., Царское Село – 18 февраля (2 марта) 1855 г., Петербург) – император всероссийский с 14 декабря (26 декабря) 1825 по 18 февраля (2 марта) 1855 г., царь Польский и великий князь Финляндский. Третий сын императора Павла I и Марии Фёдоровны, родной брат императора Александра I, отец императора Александра II.


[Закрыть] оказался втянут в сложное и невероятно болезненное для него расследование мятежа. В этой ситуации вдруг стало понятно, никто не будет уделять особое внимание заговору против внезапно оставшегося не у дел Аракчеева. Даже говорить о таком заговоре больше не хотели – какой Аракчеев, когда злоумышленники планировали убийство императора и его семьи!

Как и следовало ожидать, Николай Павлович не счёл нужным подтверждать рескрипт своего брата от 3 октября, Клейнмихель отбыл в столицу, желая принести пользу там, где ведётся большое расследование, в котором задействованы сотни офицеров гвардии, среди которых у него было немало знакомых и даже друзей.

Благодаря всем этим событиям 23 декабря 1825 года из тюрьмы были наконец выпущены Мусин-Пушкин, Лялин и Линьков. Правда, они ещё не были оправданы, Псковитинов сумел добиться только изменения условий содержания под стражей, так что теперь подследственные находились под домашним арестом, но Псковитинов уже хлопотал о разрешении им выезжать в имения, расположенные за городом. Вода камень точит, полностью снять обвинения и вернуть должности не получалось, но да хотя бы так. День за днём Александр Иванович расшатывал прутья тюрьмы своих подследственных, пока в один прекрасный день не получил возможность и вовсе снять караул.

Наверное, всё бы так спокойно и завершилось тем, что о незадачливых участниках «заговора против Аракчеева» попросту забыли бы, но тут совершенно неожиданно восстал до этого кротко терпевший притеснения Иван Петрович Мусин-Пушкин. Возмущённый допущенными в отношении него несправедливостью и произволом, бывший заседатель Уголовной палаты написал жалобу в Сенат. «Ни за что ни про что просидел под стражей целых девять недель, был уволен от должности, опорочен настолько, что новой службы теперь уже не сыскать».

На самом деле служба его мало интересовала, было бы понятнее, если бы просьба восстановить его на прежнем месте исходила от вечно безденежного Линькова. Мусин-Пушкин жаждал добиться полного оправдания, а сделать это можно было только одним способом – в третий раз поднять материалы дела, с тем чтобы на скамье подсудимых в итоге оказался губернатор Жеребцов.