Текст книги "На изнанке чудес (СИ)"
Автор книги: Юлия Флоренская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
– Тебе уже пора? Иди, давай. Охотники Грандиоза скоро выйдут… на охоту.
Она попыталась сдвинуться с места, но Киприан лишь крепче притянул ее к себе и прислонился щекой к ее щеке.
– Погоди, – прошелестел он. – Давай еще немного побудем так.
Юлиану пробрал озноб. В груди гулко заколотилось сердце.
«Нервы», – сказала она себе. Вышло неубедительно.
В глуши сосна с треском избавилась от неугодной ветки. Филин, ночной сторож, промелькнул так близко, что при желании можно было бы коснуться его крыла. Но Юлиана даже не обратила на него внимания.
– Уверен, что справишься? Что если тебя убьют? Что если ты не сумеешь себя исцелить?
– Такого не случится, – обнадежил Киприан. – Мне есть кого защищать. Стало быть, справлюсь. Жди меня к утру.
Он отстранился неожиданно резко, перемахнул через ограждение (хотя никто не мешал сойти по ступеням) и нырнул в лесной мрак. Просторные одеяния устремились за ним шелестящей волной.
В кадушку с водой, где настаивалась хвоя, одиноко слетел березовый лист.
26. Полночный джаз
Марта специально надела самые толстые носки, чтобы, как следопыт, красться по дому бесшумно. Но ей, будто нарочно, попадались половицы одна певучее другой. И мало того, что скрипучий концерт выходил на редкость громким. Судя по всему, на каждой из половиц сидел коварный Держи-Хватайка. Он нащупывал у носков «слабые места» и ловко вытягивал из них нитки. До комода, где хранилась шкатулка с лунной пылью, Марта добралась на честном слове.
А потом начали происходить жуткие вещи. Камин, в котором едва тлели угли, вспыхнул сам собой. В настенных канделябрах, передавая эстафету, без чьего-либо участия зажглись свечи. Граммофон вообразил, что ему всё дозволено, водрузил на пластинку корундовую иглу – и из рупора тихо полился старый, заезженный джаз. Марта остолбенела. Но окаменеть до состояния статуи ей не дала съехавшая с катушек мебель. Похоже, у секции и комода возникли разногласия с ящиками. Ящикам было приказано убираться вон. Их с душераздирающим скрежетом стали выпихивать наружу. Но ящики не собирались так запросто сдаваться. Они вздумали проявить характер и с точно таким же скрежетом принялись заезжать обратно. В ходе ожесточенной борьбы их содержимое обрело невесомость, вырвалось на вольный воздух, да там и зависло. Марту в мгновение ока окружили расчески, зубочистки, мыло ручной работы и носовые платки далеко не первой свежести. Шкатулка с лунной пылью, окутанная призрачным сиянием, очутилась прямо перед ее носом, но открываться не пожелала. Чтобы ее открыть, требовался ключ. А до него попробуй дотянись! Ключ застыл так высоко над головой, что ни прыжки по скрипучему полу, ни увещевания, ни уж тем более угрозы не помогли. Марта чуть не заплакала с досады. Будь здесь Киприан, с его-то ростом… Впрочем, лучше обойтись без свидетелей.
– Ну, попадись мне, мелкое шкодливое привидение! – сквозь зубы процедила она и подпрыгнула еще раз. В том, что ее дразнит привидение, она ни капли не сомневалась. В конце концов, если в комнате для гостей имеется выход в открытый космос, кладовая плавно перетекает в лесную глушь, а хозяйка при всяком удобном случае обращается горлицей, разве можно удивляться таким обыденным вещам, как расхулиганившийся призрак?
Но Марта упустила из виду кое-кого более реального и гораздо более шкодливого. Черный кот лениво прикрывал в темноте глаза-прожекторы, разевал пасть, демонстрируя белые клыки, и всячески показывал, что к парящим в гостиной предметам никоим образом не причастен. А на морде у него прочно водворилось выражение: «Отстаньте от меня, презренные холопы». Марта подошла к нему вплотную, уперев руки в бока. И тут за спиной начала с шорохом зыбиться бисерная занавеска. Обормот сделал вид, что не царское это дело – с занавеской играть, сладко потянулся, а потом вдруг возьми да уставься на Марту горящими глазищами. Впился – и держит. Не вздохнуть. Гневная тирада, приготовленная специально для того, чтобы призвать кота к ответу, растворилась в свете двух желтых лун с зеленоватым отливом и глубокими кратерами посередине. Марта почувствовала, что и сама она медленно, но верно растворяется, соскальзывая то ли в дремоту, то ли в небытие.
– Что, полуночница, собралась вызвать духов из царства мертвых? – вырвал из забытья веселый голос.
Между ней и усатым негодяем встала Пелагея. И надо сказать, очень вовремя. Помедли она секунду-другую, можно было бы смело отправляться за верной помощницей в иное измерение. А уж в какое именно, Обормот ни за что бы не признался.
Марта пришла в себя, потрясла головой. И только теперь заметила, что предметы носятся по комнате в огромном количестве, кованая медная люстра трясется и дребезжит, а граммофон наигрывает джаз с такой прытью, словно боится опоздать на последний поезд.
– Да не я это! – в сердцах воскликнула Марта. – У зловредины своего спроси!
Пелагея сняла тяжелую заплечную корзину, где серебряными слезами плакали искалеченные арнии, и погрозила коту пальцем.
– Обормот, фу таким быть! Быстро прекращай безобразничать!
Она только что вернулась из леса и даже не успела переобуться. На подошвах сапог принесла в гостиную грязь с прилипшими листьями ольхи, в перевернутом белом цилиндре – пару свалившихся туда сосновых шишек. На полах непромокаемого плаща – запах туманов, раннего заката и влажной земли.
– Марта, душенька, – попросила Пелагея. – Раз ты всё равно здесь, давай занесём птиц наверх.
Круговерть в гостиной поулеглась. Обормот недовольно отправлял носовые платки, сорванные с крюков вязаные салфетки и дубовые табуреты на свои места. Нещадно раздирая когтями диванную обивку, укладывал мыло, зубочистки и расчески туда, где им положено быть. Шкатулка с лунной пылью плавно вернулась в ящик, а ящик снова задвинулся в комод.
«Значит, сегодня не судьба», – вздохнула Марта и осторожно приняла арнию из рук Пелагеи. Из крыла у птицы сочилась кровь.
* * *
Тишина тайной комнаты сковывала, томила душу неясным предчувствием, и Теоре казалось, будто тучи заволокли горизонт навечно. Хмурые, дождливые дни усиливали печаль, с которой было не совладать ни арниям, ни даже самому остро заточенному Коруту. С наступлением ночи тоска усиливалась вдесятеро, проливалась слезами на горячую подушку, отдавалась под сердцем тянущей болью. Незримый больше не мог этого выносить.
Имелся последний, весьма ненадежный и опасный способ. Когда сутолока образов в голове у Теоры плавно перетекла в сон, Незримый окутал девушку плотным и мягким покоем, сквозь который было не достучаться, не пробиться ни одному из смертных. Сгрёб ворох разноликих чувств, подобно груде палой листвы, и призвал осень – стылую, увенчанную короной из кривых черных ветвей. Ту самую осень, с которой так нехотя встречаются и которую с поспешностью провожают.
Во сне Теора очутилась посреди мёртвого леса, нацепившего на сучья и коряги клочья седого тумана, чтобы прикрыть свою наготу. Небо было сплошь затянуто пластами свинца и платины. От липкой мороси свербело в носу. Под босыми ногами чернела голая, сырая земля. Теора вздрогнула от прозвучавшего над ухом проникновенного голоса.
– Ты вольна выбирать: радоваться тебе или грустить. Природа всего лишь часть тебя. Подаришь ей любовь – и любовь приумножится. Отнесешься с отвращением – и природа не замедлит это подтвердить. Научишься видеть красоту в малом – станешь счастливее любого человека во всех мирах.
Хранитель, вновь светлый и божественно прекрасный, обошел ее, ласково обнял за плечи и подвёл к кустарнику, где, на ветвях, точно жемчуг, висели капли дождя. В каждой из них отражался холодный, скупой свет небес. Но Теора смотрела только на Незримого. В его присутствии всё вокруг для нее начинало играть дивными красками: буйно цвели сады, под сотнями драгоценных радуг колосились пшеница и рожь, а покрытые лишайником деревья-великаны заброшенного леса в единый миг обрастали стеклярусом сочной зелени.
Незримый с лёгкой досадой взглянул на подопечную. Та стояла, в благоговении сложив руки, и не могла отвести от него глаз. Щёки у нее разгорелись, а на лице застыло совершенно неземное выражение. Точно Теора вот-вот вознесется к облакам.
– Сейчас ты заложница своих чувств, – сказал Незримый. – Что будет, если я исчезну?
– Ой! Не исчезай, пожалуйста! – взмолилась Теора. Но было поздно. Слова выплеснулись в пустоту.
Краски померкли в одночасье, словно природу вдруг вымазали серой гуашью. Теора развернулась, и каскад кипенно-белых волос рассыпался по плечам. Лес, прореженный жадными руками осени, сделался пустым и безжизненным.
– Зачем ты играешь моими чувствами? – крикнула Теора. В ее голосе звенели крупицы колкого льда. – Почему не отзываешься, когда нужен твой совет? Почему появляешься, когда не жду, и ставишь препятствия?! Ты постоянно твердил о чистоте ума, но что за польза от этой чистоты, если любовь во мне медленно угасает?!
– Знаю, о чем ты.
Теора вздрогнула и повертела головой. Откуда идет этот голос? Неужто Незримый вздумал поиграть в прятки?
Теперь он говорил с нею издалека, скрываясь в облаке тумана:
– Тебя захлестывают эмоции – не покоряйся им! Не давай власти над собой. Я всего лишь твой учитель. И я прошу: обрети для начала опору в себе. Любовь к созданиям эфира не должна и не может иметь продолжения. Старейшины Энеммана наложили на нее запрет. Откажись от нее, пока она не лишила тебя воли!
– Ни за что не откажусь, – с расстановкой проговорила Теора, дивясь собственному упрямству. Щеки горели огнем, но в груди разгоралось куда более лютое пламя. – Слышишь, я собираюсь запомнить каждую линию твоего лица, каждое движение и слово!
Она недоумевала, откуда взялась в ней эта непреклонность и неповиновение, но не могла остановиться. Всё, что копится внутри, рано или поздно вырывается на поверхность бурным потоком. Вот и ее поток бурлил, сметая наскоро выстроенные плотины.
– Я не откажусь, – уже тише повторила она. – Даже если ты уйдешь навсегда.
Молчание тянулось слишком долго. Обросшие мхом снизу доверху, сонные деревья застряли кронами в пологе душных туч и тягуче стонали. Наконец Незримый заговорил:
– Это не в моих правилах, но ради твоего же блага… Останешься здесь, пока не передумаешь.
Теора ахнула, сделала шаг назад, но тут же сжала кулаки. Идти на попятный не для нее. Пусть прячется, сколько угодно, пусть приказывает забыть. Пусть запрет ее во сне хоть на год, хоть на два. Незримый может читать мысли, но он и понятия не имеет, на что Теора способна на грани здравомыслия.
Она искала выход с одержимостью кладоискателя. Вымокла под сонным дождем, изорвала платье о шипы сонных кустарников и даже умудрилась подхватить сонную лихорадку.
Незримый первым выбросил белый флаг. Он гнал от себя это чувство, но оно возвращалось и с каждым разом становилось всё крепче, всё отчетливей. Чувство далеко не однозначное и уж точно более глубокое, нежели простая братская привязанность. Некоторые зовут его проклятием и святотатством. Иные именуют не иначе как благословенный дар.
Как может случиться, что дети высшего эфира, существа совершенные и бесстрастные, вдруг теряют голову из-за обычного человека? Вот каким вопросом Незримый задавался вновь и вновь. Если старейшины прознают об этом, его, как некогда Киприана, изгонят из Энеммана и во что-нибудь превратят.
Теора лежала у него на коленях, трясясь от озноба и думая, что бредит. Она видела его так же чётко, как и в Час Встречи вечность тому назад. Незримый отказался от идеи ее перевоспитать. Пусть полюбуется хотя бы во сне, раз уж в Вааратоне ему всё равно суждено быть тенью.
В предрассветных сумерках из открытого космоса кто-то швырнул на пол горсть звездной пыли. Майю выдернуло из дрёмы, и она увидела, как черный человек – с длинными черными волосами, в длинных грифельных одеяниях – гладит Теору по голове. Тихонько пискнув, девочка зарылась под одеяло.
А непролазный лес снаружи уже шумел – протяжно, рассерженно. Рядом с крыльцом собирались горожане. На крыльце лежала убитая арния.
27. Несостоявшаяся смерть
Селена надолго запомнила эту ночь. Она насилу упросила отца отпустить ее с охотниками.
– Только попробуй сорви мне дело! – ворчал Грандиоз. – Спугнешь птицу – будешь неделю на сухом пайке сидеть.
– Не спугну. Кто я, по-твоему, дурёха неопытная?! – ворчала в ответ Селена. – Застрелить арнию и подложить на крыльцо Пелагее – чем не детская забава?
Она надела свой лучший костюм для вылазок – гладкий, в обтяжку, точно у аквалангиста. Проверила тетиву, набрала стрел с запасом. Если не вмешается хозяин леса, должно хватить.
«Хозяином леса» Селена прозвала Киприана. И очень уж ей хотелось, чтобы он вмешался. Чтоб появился, как в тот день, из ниоткуда, разбросал охотников в стороны (или подвесил их на деревьях вниз головой, что тоже неплохо). А потом приблизился бы к ней с быстротою молнии – и…
Домечтать Селене не дали. Главарь тех самых охотников, которые в ее воображении успели подвергнуться всяческим несчастьям, созывал отряд гудением берестяного рожка. Поднялся сильный ветер, и стоило Селене выйти за порог, как она угодила в его студеные лапы. Он то подталкивал в спину, то набрасывался спереди, словно бы упрашивая вернуться. Ночное пиршество было в самом разгаре. По небу рассыпали крошки – белые, дрожащие. Ветру никак не удавалось их сдуть.
Охотники – в сапогах с широкими голенищами и плотных куртках – шагали строем, не разбредаясь. Как только сошли с опушки, командир зажег факел. По лицу хлестали ветки, сбрасывая на прелую листву редкие капли. С боков напирал непроглядный, удушающий мрак. Тянулся к Селене липкими щупальцами, крался позади. Она не хотела признаваться себе, что отправилась в сегодняшний поход исключительно из-за «хозяина леса». Это противоречило всем ее принципам.
Вода чавкала под ногами, норовя просочиться в обувь. Но ботинки у Селены на толстой рифленой подошве, из кожи высшего качества. Такие еще поискать.
Охотники злили ее. Шли в гнетущем молчании, дымили трубками, перебрасывались короткими, сухими фразами. Ни дать ни взять, конвоиры. Вот если бы снова, как тогда, отправиться на вылазку в одиночку, выследить и убить зверя, увидеть силуэт мельком, среди гирлянд темных зарослей, поймать на секунду медовый взгляд проницательных глаз…
Ей впервые хотелось вступить в схватку и оказаться побежденной. Она впервые стыдилась своих желаний.
Киприан чудился ей повсюду: у стволов, на прогалинах, у излучин тихих, задумчивых рек, которые берут начало под землей и зовутся лесными жилами.
Наконец командир дал сигнал – и факел был брошен в лужу, а трубки тщательно выколочены. Пришли.
Охотники все до единого были бородаты, знали местность как свои пять пальцев и стреляли исключительно из ружей. Селена, сколько Грандиоза ни уговаривала, разрешения на ружьё так и не добилась.
«Если у тебя задатки стрелка, неважно, из чего стрелять», – сказал он и, в общем-то, был прав. Вот только пули, в отличие от стрел, занимают гораздо меньше места, и их не нужно носить в колчане.
– Зачем погасили огонь? – шепотом спросила Селена. – Ладно, я. Но вы-то едва ли что увидите.
– Арнии летят прочь от огня, – пробасили ей в спину. – Стрелять ты будешь.
– Распоряжение Великого, – добавил кто-то.
Ей в руки сунули стальную двустволку. Селена нащупала спусковой крючок и закусила в улыбке губу. Значит, Грандиоз решил пойти на уступки и отправил с нею охотников в качестве охраны? Напрасно, она бы и сама прекрасно справилась.
Селена вскинула ружье, коснувшись щекой гребня, и уперлась плечом в приклад. Именно так говорилось в самоучителе по стрельбе. Охотник рядом с нею одобрительно кивнул. Оставалось лишь прицелиться. Она в предвкушении навела стволы на близстоящее дерево. «Хозяин леса», схватка и поражение – всё это глупости несусветные. Позорная, мимолетная слабость. Даже вспоминать тошно. Ее призвание – попадать в цель.
Она прищурила правый глаз, но тут сердце ни с того ни с сего подскочило к горлу и ухнуло в пятки. По коже подрал мороз. Мишенями Селены оказались блёклые, слегка отливающие голубым птицы-призраки, облепившие дерево, точно тля. Откуда они взялись? Ведь минуту назад не было!
Новоявленная охотница бросила вызов своему испугу. Живая арния или фантом – не всё ли равно?
А вот Киприан так не считал. Лунный луч, каким-то чудом прорвавшийся сквозь замысловатые сплетения крон, лёг ему на макушку, высветил левый ботинок, после чего выхватил из тьмы кусок развевающейся хламиды. Охотников немедленно объял суеверный ужас. Вокруг личности Киприана уже успел сложиться зловещий, нагоняющий страху миф. Только командир, хладнокровный, непрошибаемый, потянулся к стилету на поясе.
Селена не могла точно сказать, когда именно очутилась на спине. Ружье было переломано о колено, точно сухой стебель. Бравая дружина телохранителей – скована корневыми путами. А «хозяин леса» навис над Селеной – надо полагать, вовсе не затем, чтобы запечатлеть на челе долгожданный поцелуй.
– Нельзя стрелять в призрачных арний! – прошипел он. – Деревья вас проглотят! Живьем под землю уволокут!
– А вам откуда знать? – парировала Селена. Одну руку она утопила в его золотых кудрях, а другою с извращенным удовольствием обвила шею. Да так крепко – вот-вот задушит.
– Уж мне известно.
Сцепившись, они покатились по жухлой листве, пересчитывая каждую кочку и каждый камень. Киприан и рад бы прекратить поединок, но Селена отпускать не собиралась. Впилась, точно клещ.
– Мы уже как-то встречались, – навалившись на противника, процедила она. – Стрелы… Не припоминаете? За вами должок.
– Завязывай с этим, пока не случилось чего похуже, – предупредил Киприан, подминая ее под себя. В лесном мраке его взгляд казался особенно притягательным. Как если бы глаза вобрали весь летний зной, весь жар полуденного солнца и липкую сладость мёда. Селене захотелось остановить время и увязнуть в этом взгляде, распрощавшись с ничтожной гордостью. Пальцы разжались, из груди рвалось наружу безудержное желание. Она больше не принадлежала себе, когда дивный лик Киприана неожиданно исказила гримаса боли. Командир, единственный, кто не дрогнул при виде человека-клёна, сумел разрезать путы и вонзил стилет меж ребер по самую рукоять.
– Получай, мерзавец! – прорычал он, вынимая окровавленное лезвие. – Молодая госпожа, вы целы?
Он отпихнул Киприана, помогая девушке встать. Но, та, казалось, вовсе не была рада спасению и не приняла протянутой руки.
– Вы убили его?! – не то вопрос, не то утверждение слетело с ее уст.
– И поделом!
Они одновременно повернулись в сторону, куда был отброшен «хозяин леса». Селена – с мыслью во что бы то ни стало излечить страшную рану, охотник – с намерением добить. Но Киприана и след простыл. В пятне лунного света, на палой листве, блестела его вязкая кровь.
* * *
Воздух пах тревогой. Воздух пах ненавистью. Глава отряда выхватил ружье у одного из незадачливых охотников и пальнул по призракам не целясь.
– Он не мог далеко уйти! Ищите! Ищите же его, трусы! – взревел он.
Полоснул лезвием по корневым ловушкам. Стилет прочертил глубокие борозды, но разрезать не смог. Распались они лишь благодаря Киприану. Вернее, из-за того, что слишком быстро уходила из него жизненная сила. Тьма и широкий дубовый ствол скрыли его от посторонних глаз, но дикая усталость росла наравне с болью, усиливалась с каждым мигом, подчиняя Киприана своей непреклонной воле. Затем до него донесся вопль, придушенный, нечеловеческий. Потом – еще и еще один. Они молили, они заклинали небо и землю, дёргались в смертельных узлах, но душа леса была потревожена и жаждала возмездия. Киприан слышал мысли деревьев и знал: сейчас с ними не договориться, их гнев слишком велик. Он надеялся только, что той девушке удалось спастись. Ведь она еще почти дитя, неразумное, не нашедшее себя по-настоящему.
Крики оборвались, и тишина обрушилась на его, зажав в калёные тиски. Он почувствовал во рту привкус железа, поперхнулся. Хлынула горлом кровь, и Киприан с горьким отчаяньем осознал, что на подступах его собственная кончина.
«Нет, рано! Потерпи чуть-чуть!» – услыхал он голос Юлианы. Такой близкий, такой родной! Но откуда Юлиане взяться в этой глуши?! Невозможно. Скорее всего, просто мираж. Наваждение, прощальный дар леса. Отныне Киприану не будет места ни в верхних, ни в средних мирах. В нижних мирах его тоже не примут. Теперь он ни дерево, ни человек. Вот-вот сделается бестелесным духом, чтобы неприкаянно бродить под сенью крон и сожалеть…
Кто-то, ругаясь последними словами, разбавил мглу бледным светом и принялся стаскивать с него башмаки.
– Есть кого защищать, жди к утру. Как бы ни так! – ворчала Юлиана, швыряя ботинки в заросли папоротника и суетливо натягивая Киприану на ноги теплые гольфы. Застигнутый врасплох, папоротник зашуршал и дважды жалостливо тявкнул. Но Юлиане было не до него.
– Горе ж ты луковое! – выговорила она раненому и насухо вытерла его подбородок носовым платком. В свете масляной лампы Киприан походил на вынырнувшего из болот утопленника. Черты лица невообразимо истончились. Кожа приобрела мраморный оттенок. А под глазами залегли глубокие тени. Кровотечение остановилось, но рана на спине всё еще пульсировала.
– На тебя ведь могли напасть, – слабо проговорил Киприан. – Те же охотники. Или медведь.
– Ничего. Я живучая. И везучая. Медведи от меня шарахаются, за километр обходят, – попыталась отшутиться Юлиана. Но бравада начисто улетучилась, уступив место желанию хорошенько проплакаться у Киприана на груди.
Она самозабвенно рыдала, прильнув к нему, точно плющ прилипчивый, и бормотала в перерывах между судорожными всхлипами.
– Теперь ты будешь жить… Я успела… Всё хорошо…
– Интересно еще, кто кого здесь утешать должен. – Киприан попытался рассмеяться, но тотчас скривился от боли и застонал.
– На тебе же быстро заживает, да? – с надеждой спросила Юлиана, обратив к нему заплаканное лицо.
– Не будь тебя рядом, испустил бы я дух, – вяло усмехнулся он. – Если бы не ты…
– Ой, вот только не надо этих лирических отступлений! – сказала Юлиана. – Всё дело в чулках. А их вязала Пелагея. Не я.
Она громко шмыгнула носом и высморкалась в край его рукава.
– Радость ты моя ненаглядная! – заулыбался тот и поцеловал ее в лоб, отведя непослушную прядь окровавленными пальцами. – Как ты меня нашла? Неужели научилась слышать древесные беседы?
– Не беседы древесные, а тебя я слышу, глупый! Твою дурную головушку, как раскрытую книгу, читаю. А пошла следом, потому что сердцу неспокойно было.
Киприану, похоже, совсем полегчало. Если поначалу он сидел, прислонившись к стволу могучего великана, то теперь приподнялся и с хитрой усмешкой ткнул пальцем в сторону папоротников.
– А этот чего за тобой увязался? Тоже, наверное, переживал?
Скосив глаза в указанном направлении, Юлиана разглядела комок шерсти, притаившийся среди широких листьев. Комок засмущался, чихнул и принялся старательно рыть окоп, чтобы схорониться подальше от всевидящего ока.
– Пи-и-ирог! А ну, выходи! – потребовала Юлиана.
Пёс закряхтел и шумно завозился, раздумывая, не задать ли ему стрекача. Утром скажет, мол, привиделось тебе, хозяйка. Никакие Пироги средь ночи по лесам не шастали и окопов не рыли.
Хотя, если поразмыслить, все свободные тапки (то есть ботинки) исчерпались. А запустить в пса своими дорогущими туфлями Юлиана не отважится. К тому же, ни в чем таком он не провинился. Не на воровстве ведь погорел. Всего лишь на слежке.
Он выпрыгнул на скользкую тропку и без всякого умысла исполнил танец коровы на льду. Юлиана рассмеялась сквозь слезы.
– Пирог преданно шел за тобой сквозь мрак и трущобы, – сказал Киприан. – Цени.
– А я и ценю!
Она притянула вредного пса за ошейник, посадила на колени и всласть почесала за ушами. Пирог недовольно зарычал. Кошке, может, и приятно, а ему вот ни капельки. Заёрзав, он кое-как вырвался из неволи и оббежал Киприана вместе с деревом, после чего остановил свой сыщицкий выбор на чулках. Больно уж знакомый был у них запах.
– Те самые, полосатые, да? Которые Пелагея связала? – полюбопытствовал пёс.
– Они, – кивнула Юлиана и провела контрольный осмотр «пациента». Дыхание выровнялось, цвет лица мало-помалу пришел в норму. Чулки Пелагеи вновь сотворили чудо.
«Сколько раз еще придется его воскрешать?» – с тоской подумала Юлиана.
Впервые мрачный жнец настиг Киприана, когда он преспокойно рос на Звездной поляне и шелестел себе листвой под ясным небом. Роль жнеца в тот день досталась одному из назойливых воздыхателей Юлианы: он воспылал ревностью, вооружился электропилой – и оставил от Вековечного Клёна гладкий пень размером со среднюю театральную сцену. А заодно море опилок и не меньшее море слёз, которые Юлиана пролила, вздыхая по своему сердечному другу. Тут-то и подоспела на выручку Пелагея с чулками. Уж неведомо, откуда взялась в них сила целительная, да только едва коснулись они распиленных частей ствола, как части срослись. А Клён, не мудрствуя лукаво, обратился безымянным чудищем. Стоило разок на него взглянуть – и по коже начинали в три слоя ползти мурашки. Вместо глаз – мертвые глазницы, спина утыкана шипами, выгнута, как у исполинского ящера. Руки и ноги точно плети – ни мышц, ни костей. Даже отважного рыцаря кондрашка хватит. Должное нужно отдать Юлиане. Не наберись она храбрости чудище признать, не видать бы ей Киприана, как своих ушей. Ведь обрести человеческий облик Клён сумел лишь благодаря ей.
Живо припомнив события давней поры, Юлиана вздрогнула и поёжилась. А потом вдруг приблизилась к другу вплотную, едва не расшибив ему нос. Заглянула в янтарные очи и долго смотрела, опасаясь, как бы их свет не поглотили бездонные, слепые воронки.
– Ты чего? – удивился Киприан. Она отшатнулась.
– Да так, проверяю. Мало ли… Встать-то сможешь?
Он приподнялся на руках, склонил курчавую голову набок, разглядывая полоски на чулках, и пошевелил пальцами ног.
– Спина по-прежнему ноет, – наконец объявил он. – Как думаешь, кинжал не был смазан ядом?
Юлиана прикрыла лицо и сжала ладонями виски – убедиться, что от прилива ярости у нее не снесло крышу. Кто только осмелился пырнуть его кинжалом!
– Ух, попадитесь мне, убийцы проклятые! – проскрежетала зубами она.
– Уже попались, – с грустью вздохнул Киприан. – Жаль, я был не в форме. Иначе уговорил бы деревья не расправляться с ними столь жестоко.
– Неужели… – Юлиана побоялась озвучить свою догадку. Она не успела стать свидетельницей жуткой расправы. Тропинка вывела ее к дубу-великану, когда леденящие душу вопли прекратились.
– Их утащили в подземное царство, – подтвердил Киприан. – Охотники стреляли в призрачных арний. А ведь я предупреждал.
– Погоди. Что еще за призрачные арнии? Ты о них не рассказывал… Хотя нет, стоп. – Юлиана передумала и взяла быка за рога: – Что там с твоей раной? А ну, раздевайся! Вдруг заражение пошло?
– Дай до дома добраться! – взмолился тот. – Со скоростью звука передвигаться я не смогу. Но обычным шагом вполне. Где наш пёс-поводырь?
Пирог решил не встревать в их задушевный разговор и предаться безобидной шпионской забаве под названием «напади на след и узнай, куда он тебя приведет». Пока что нос учуял лишь пару белок, зайца и ежа – на редкость ушлых лесных обитателей. Они как будто нарочно старались запутать следы и сбить с толку матёрых сыщиков. Про себя Пирог наградил их кличками «Хвостатые», «Ушастый» и «Колючий». Он представил, как эта пронырливая банда будет смотреться на скамье подсудимых, ведь за каждым из них наверняка значится особо тяжкое преступление. Иначе с чего бы им наворачивать круги?
Очередная цепочка следов оборвалась у ноги Киприана. И Пирога тотчас взяли в оборот.
– Показывай дорогу, – сказала Юлиана. – Надо вернуться домой к утру.
– Что я вам, компас, что ли? – проворчал Пирог. – Сами справитесь. Добралась же ты сюда без посторонней помощи!
– Это потому что связь между нами. Энергетическая.
– А теперь что, связь отключили? – съехидничал пёс. – Ладно, идите за мной.
Киприан поднялся, держась за ствол, и глянул наверх. Где-то на горизонте уже проклюнулись первые ростки солнца.
– К утру никак не успеем, – проговорил он, опираясь на плечо Юлианы. Высоченный, два метра ростом. Юлиана с трудом устояла на ногах.
– Дома не отвертишься, – пригрозила она, после чего произнесла совсем уж страшное слово: – Продезинфицирую.
