Текст книги "Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 10
В этом доме мою профессию сочли дерзостью, а мою тишину – слабостью

Горничная Селесты ждала в конце галереи так, будто ее не позвали на разговор, а вывели на суд, где пока еще не решили, станут ли душить сразу или сначала дадут соврать. Молодая, темноволосая, с красивым, но уже испуганным лицом. Рядом с ней стояла женщина постарше из оранжереи – сухая, с натруженными руками и тем осторожным взглядом, какой бывает у людей, давно научившихся не иметь мнения там, где оно может стоить места.

Мира держалась в стороне, но так, чтобы при необходимости успеть подать мне и стул, и яд, и свидетеля. Умная девочка.

– Идемте, – сказала я. – Не в коридоре же позориться. У стен здесь, похоже, слух лучше, чем у половины слуг.

Я отвела их в маленькую пустую комнату рядом с бельевой. Не потому, что люблю тайные беседы. А потому, что в домах вроде этого правду лучше добывать там, где люди не чувствуют за спиной хозяйский взгляд. Иногда это делает их смелее. Иногда – только заметнее в трусости. Мне подходили оба варианта.

Я поставила на стол коробку с цветами, сама села напротив и кивнула Мире на дверь.

– Никого не впускать.

– Да, госпожа.

Горничная сглотнула. Женщина из оранжереи побелела, когда увидела белые бутоны в коробке.

Вот и первая реакция.

– Имена, – сказала я.

– Лина, миледи, – прошептала горничная.

– Ханна, миледи, – отозвалась женщина из оранжереи.

– Прекрасно. Тогда начнем без кружева. Кто из вас касался этой корзины последней?

Обе молчали.

Я дала тишине повисеть. Люди очень не любят пустоту после вопроса. Она заставляет их или говорить, или слишком заметно не говорить.

Первой сдалась Ханна.

– Цветы срезали у нас утром, миледи. Я сама отбирала лучшие. Но дальше корзину забрала не я.

– Кто?

– Девушка от северного крыла. От леди Селесты.

Я перевела взгляд на Лину.

– Ты?

– Да, миледи. Но я только отнесла корзину в комнату госпожи.

– И что там было потом?

– Ничего, миледи.

– Врать надо увереннее, – сказала я спокойно. – Или хотя бы не так дрожать на слове «ничего».

Лина вспыхнула и стиснула пальцы.

– Я не… я правда…

– Еще раз. После оранжереи корзина попала в комнату леди Селесты. Потом?

Она бросила быстрый взгляд на дверь. На Миру. На коробку. Потом – на мои руки. Правильно. Обычно люди лучше всего врут тем, кто выглядит мягким. А я сейчас явно не была похожа на мягкую женщину, которой можно скормить домашнюю версию событий.

– Госпожа велела мне уйти, – сказала Лина наконец. – А когда я вернулась, корзина уже стояла на столике у окна.

– И?

– И она сказала отнести ее в восточное крыло. К вам.

– Не к милорду?

– Нет, миледи. К вам.

Очень интересно.

– Значит, цветы предназначались мне.

Ханна втянула воздух сквозь зубы. Лина закрыла глаза, будто уже пожалела, что открыла рот.

– Вы знали, что они обработаны? – спросила я.

– Нет! – выдохнула она слишком быстро. – Я клянусь, миледи, я не знала.

– А теперь давай проверим, насколько ты любишь клятвы. Почему у тебя руки дрожат сильнее, чем у человека, который просто отнес цветы?

– Потому что я знаю, что вы уже что-то нашли.

– Отлично. Значит, голова работает. Продолжай.

Лина сглотнула.

– Когда я взяла корзину во второй раз, от нее пахло сильнее, чем раньше. Не просто цветами. Чем-то… сладким. Но я подумала, может, госпожа велела добавить ароматическое масло. Она любит, когда в комнатах пахнет одинаково.

– Одинаково чем?

– Белыми цветами, миррой и сладкой настойкой… иногда мастер Орин присылает ей флаконы.

Я постучала пальцем по столу.

– Вот это уже интереснее. Орин часто присылает леди Селесте флаконы?

Лина поняла, что зашла слишком далеко. Поздно.

– Иногда, – прошептала она.

– Для чего?

– Я не знаю.

– Неправда.

Она закусила губу.

– Для сна. Для успокоения. От головной боли.

– И она сама велела тебе нести цветы мне в комнату?

– Да, миледи.

– С какими словами?

Лина побледнела.

Я смотрела не мигая. Иногда человеку достаточно понять, что отмолчаться уже не получится, и он начинает выдавать нужное сам, лишь бы это быстрее закончилось.

– Она сказала… что новой госпоже в восточном крыле будет полезно привыкнуть к запаху дома.

Вот оно.

Я чуть склонила голову.

– Полезно привыкнуть к запаху дома, – повторила я. – Какая удивительно точная фраза для женщины, которая носит траур, как корону.

Ханна впервые подала голос без вопроса:

– Миледи, я не знала, что в цветы что-то подмешают. У нас в оранжерее такого не делают. Мы только срезаем, упаковываем и отдаем. Но…

Она замолчала.

– Но?

– Иногда для северного крыла отдельно просят белые астралии. Только их. И всегда с самыми длинными стеблями.

– Почему это важно?

– Потому что в полый стебель легче ввести что угодно, если делать это тонкой иглой, – сказала я.

Ханна закрыла рот, словно проговорилась не мне, а собственной беде.

– Кто тебя этому научил? – спросила я.

– Никто, миледи. Я просто… видела однажды, как мастер Орин держал стебель над светом и что-то проверял. Тогда подумала, что это из-за болезни растений.

Я усмехнулась без радости.

– Конечно. Болезнь растений. А потом эти растения оказываются у постели больных людей. Как удобно устроен мир, когда никто не любит задавать следующий вопрос.

Лина уже почти плакала, но старалась делать это тихо. Дисциплинированная прислуга. Мне всегда особенно жаль именно таких: их ломают не потому, что они злы, а потому, что они приучены бояться точнее, чем думать.

– Селеста знает, что ты сейчас здесь? – спросила я.

– Нет, миледи. Я сказала, что меня позвали помочь в бельевой.

– Хорошо. Значит, у нас есть немного времени до того, как она поймет, что ее цветы заговорили.

Я взяла один из бутонов и осторожно покрутила в пальцах.

– Слушайте меня внимательно обе. Сейчас вы выходите отсюда и ведете себя так, будто этот разговор был о расшитой скатерти и нехватке лавандового мыла. Никому ни слова о коробке, о запахе, о стеблях, о северном крыле и о том, что я знаю про Ориновы флаконы. Если одна из вас проговорится раньше времени, вас не спасет даже то, что я сегодня в хорошем настроении. Ясно?

Обе кивнули.

– Но, – добавила я, – если кто-то из дома попытается заставить вас молчать слишком настойчиво, приходите сразу ко мне. Не к Марвен. Не к Орину. Не к Селесте. Ко мне.

Лина подняла заплаканные глаза.

– Почему вы нам помогаете?

Я посмотрела на нее.

– Не льсти себе. Я помогаю себе. Просто в этой истории наши интересы пока совпадают.

Это ее, кажется, даже успокоило. Честность часто действует на перепуганных людей лучше, чем ложная доброта.

Я отпустила их через задний коридор, чтобы не сталкивались с лишними глазами. Когда дверь за ними закрылась, Мира подошла ближе.

– Вы правда думаете, леди Селеста работает с мастером Орином?

– Думаю, она слишком давно научилась жить рядом с его схемами, чтобы случайно приносить такие букеты. Вопрос только в другом: она в деле с самого начала или просто привыкла пользоваться тем, что уже построили без нее.

– Это хуже?

– Это умнее.

Я взяла коробку и направилась обратно в восточное крыло. На полпути нас встретил управляющий – тот самый плотный мужчина с осторожными глазами, которого я видела в храме. Сегодня он выглядел так, будто уже трижды хотел исчезнуть из этого дома, но жалованье и возраст все еще держали крепче здравого смысла.

– Миледи, – поклонился он. – Позвольте слово.

– Если это слово не «извините», начнем с плохого.

Он моргнул. Наверное, местные женщины редко разговаривали с ним так, будто он тоже часть интерьера.

– Меня зовут господин Тальвер, – сказал он. – Я управляю домом уже шестнадцать лет.

– Прекрасно. Тогда вы шестнадцать лет наблюдаете здесь очень интересные совпадения. Что вам нужно?

Он понизил голос:

– Я бы не хотел, чтобы в доме начались слухи.

– Поздно. В домах вроде этого слухи начинаются раньше правды и живут дольше всех.

Тальвер вздохнул.

– Тогда я скажу прямо. Сегодня после вашего разговора с леди Марвен и мастером Орином слуги уже шепчутся, что новая госпожа вмешивается в лечение и настраивает лорда против семьи.

– Очаровательно. Значит, мою профессию уже перевели на местный язык как «дерзость».

– Я не разделяю этих слов, миледи.

– Тогда зачем вы их мне принесли?

– Чтобы вы были осторожнее.

Я остановилась.

– Господин Тальвер, вы сейчас напоминаете мне человека, который увидел пожар и решил прежде всего предупредить свечу, чтобы она не выглядела слишком вызывающе.

Он потер переносицу, явно устав от меня еще до того, как успел стать полезным.

– Леди Марвен привыкла, что дом живет без потрясений.

– А лорд Рейнар привык, что ему подмешивают покой в чай, колют удобство в вену и носят цветы с сюрпризом. Не кажется ли вам, что масштаб неприятности слегка неравный?

На лице управляющего мелькнуло что-то вроде испуга. Значит, про цветы он пока не знал. Хорошо.

– Миледи… – начал он.

– Не надо, – перебила я. – У меня сегодня уже был переизбыток мужского тона, объясняющего, что мне следует быть мягче. Если вы хотите мне помочь – принесите список тех, кто за последние полгода отвечал за поставки лекарств, уход за восточным крылом и доступ в северное. Если не хотите – просто отойдите с дороги.

Он молчал. Долго. Потом очень медленно кивнул.

– Я постараюсь.

– Не старайтесь. Сделайте.

Я пошла дальше, не оглядываясь. За спиной Тальвер так и остался стоять в коридоре, словно впервые понял, что новая жена не просто шумная. Новая жена умеет превращать его осторожность в поручение.

Когда я вошла в спальню, Рейнар уже не спал. Лежал на спине, одну руку закинув за голову, и смотрел в потолок с видом мужчины, которому мир снова выдали плохо собранным.

– Ну? – спросил он, не повернув головы. – Дом уже признал вас стихийным бедствием?

– Пока только вредной привычкой. Но я работаю над ростом репутации.

Я поставила коробку на стол и рассказала ему все. Про Лину. Про Ханну. Про флаконы, которые Орин присылает Селесте. Про фразу «полезно привыкнуть к запаху дома». Про длинные полые стебли. Про то, что цветы, вероятнее всего, предназначались мне, а не ему.

Он слушал молча. Только под конец резко выдохнул и прикрыл глаза ладонью.

– Значит, они начали работать и через вас тоже.

– Да. Видимо, сочли, что проще немного притупить мне голову, чем спорить вслух. Не люблю, когда люди выбирают легкие решения за мой счет.

– Вы держитесь странно спокойно.

– Я не спокойно держусь. Я просто уже дошла до того состояния, когда злость начинает работать точнее эмоций.

Он убрал руку с лица и посмотрел на коробку.

– Селеста давно приносила Элизе такие корзины. Та ставила их сначала в спальне, а потом всегда просила вынести. Говорила, от них становится душно.

– И никто не считал это странным.

– В доме, где всем удобнее думать, что женщины просто капризны, вообще многое не считают странным.

Я подошла к окну и распахнула створку сильнее. В комнату вошел холодный воздух. Белые бутоны в коробке качнулись едва заметно.

– Сегодня я поняла одну неприятную вещь, – сказала я.

– Только одну?

– Не язвите. Да, одну главную. В этом доме мою профессию уже сочли дерзостью, потому что она мешает врать складно. А мою тишину, вероятно, заранее приняли бы за слабость.

– И это вас оскорбляет.

– Нет. Это меня развлекает. Потому что теперь я точно знаю, чего они ждали. Покорной жены при полуживом хозяине. Немного испуганной. Немного благодарной. Немного сонной. А получили женщину, которая режет их цветы, вскрывает шкафы и требует списки поставщиков.

Угол его рта дрогнул.

– Тяжелое разочарование для дома.

– Пусть терпят.

Я повернулась к нему.

– Завтра я хочу осмотреть северное крыло.

– Без приглашения Селесты?

– Разумеется. Я же не сошла с ума, чтобы ждать приглашения от женщины, которая присылает одурманенные букеты.

– Марвен поднимет шум.

– Прекрасно. Мне уже начинает казаться, что без шума здесь вообще ничего не двигается.

Он смотрел на меня долго. Потом сказал:

– Вы действительно не умеете бояться вовремя.

– Умею. Просто не вижу в этом высокой доходности.

– А если они ударят сильнее?

Я подошла ближе к кровати.

– Тогда ударю в ответ точнее.

Он молчал. И в этом молчании впервые не было прежней настороженной враждебности. Недоверие – да. Усталость – безусловно. Но уже не та ледяная дистанция, с которой он встретил меня у алтаря. Мы все еще не были союзниками в красивом смысле слова. Просто двумя людьми, которых один и тот же дом пытался сделать удобнее разными способами.

– Отдохните, – сказала я. – Вечером попытаемся пройтись еще раз. И да, я хочу, чтобы ночью здесь дежурила только Мира.

– А если тетка пришлет другую сиделку?

– Тогда эта сиделка очень быстро поймет, что у меня тяжелый характер и свободная рука.

– Обнадеживает.

– Для меня – да.

Я накрыла коробку тканью и поставила ее подальше от кровати.

За окном темнело. В длинном коридоре за дверью уже начинала копиться вечерняя тишина – та самая, которую в этом доме, видимо, считали признаком порядка. А я уже знала, что это не порядок. Это просто хорошо выученная привычка не шуметь, пока рядом кого-то медленно душат удобством.

И именно поэтому я не собиралась быть тихой.

В этом доме мою профессию сочли дерзостью.

А мою тишину – слабостью, которой можно воспользоваться.

Очень жаль для них.

Я умею работать и в первом режиме, и во втором.

Но если уж меня заставляют выбирать, я всегда выбираю тот, от которого потом плохо спят виноватые.

Глава 11
Он впервые встал с постели, и в комнате стало тесно всем, кроме меня

К вечеру дом притих так, как притихают люди после неудачной попытки отравить воздух и назвать это воспитанием. Никто больше не ломился в восточное крыло с заботой, настоями или рекомендациями сохранять семейное достоинство. Это было почти подозрительно.

Я не люблю затишье после первой драки. Оно всегда означает одно из двух: либо противник испугался, либо ушел думать. Второе обычно опаснее.

Рейнар полулежал в постели, уже заметно собраннее, чем днем. Лицо по-прежнему оставалось бледным, но взгляд был ясным и тяжелым, как у человека, которому слишком долго мешали быть собой, а теперь вдруг отдали часть головы обратно – и он не знает, то ли благодарить, то ли сразу кого-то убить.

Я сидела у окна с листом бумаги, на котором успела набросать схему того, что уже знала: Элиза заметила странности – Элиза умерла; после ее смерти начались приступы; Орин вел двойные записи; Марвен контролировала дом; Селеста носила траур и приносила цветы с примесью; восточное крыло держали под надзором; все попытки Рейнара встать или ожить заканчивались ухудшением. Очень семейная картина. Почти идиллия, если не смотреть слишком внимательно.

– Вы так хмуритесь на бумагу, – сказал Рейнар, – будто она лично виновата в моей родне.

– Бумага хотя бы не улыбается, когда подмешивает дрянь в стебли.

– Справедливо.

Я отложила лист и посмотрела на него.

– Как голова?

– Лучше.

– Честно?

– Для первого дня без их любимого тумана – да.

– Тошнота?

– Почти ушла.

– Ноги?

Он помолчал секунду.

– Злят.

– Отличный симптом. Значит, чувствуются.

Угол его рта дрогнул. Я уже начинала замечать, что его чувство юмора появляется именно там, где другим мужчинам больше нравится величественно страдать. Это было приятно. Не как женщине. Как врачу. У людей, у которых еще хватает сил на злую иронию, обычно больше шансов не лечь красиво навсегда.

Снаружи послышался осторожный стук.

– Да? – отозвалась я.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула Мира.

– Госпожа… господин Тальвер прислал список, как вы велели.

– Уже? Удивил.

Она подошла и протянула мне сложенный лист. Я раскрыла его и быстро пробежала глазами. Поставки лекарств, имена слуг, ответственных за доступ в восточное крыло, перечень людей, работавших попеременно с северным. Среди имен два повторялись особенно часто: старшая сиделка Авена и камердинер Марвена, который официально числился в хозяйственной части, а фактически имел ключи почти от всего дома.

– Неплохо, – сказала я. – Значит, у управляющего все-таки есть хребет. Просто он его прячет под жилетом.

Мира неуверенно кивнула и осталась стоять.

– Что еще? – спросила я.

– Леди Марвен велела передать, что через час в большом зале будет семейный вечерний чай. И что милорд, если ему лучше, может спуститься хотя бы ненадолго. Для спокойствия дома.

Я медленно подняла голову.

– Для спокойствия дома?

– Да, госпожа.

Рейнар тихо хмыкнул.

– Надо же. Тетя решила проверить, насколько я еще мебель.

Я посмотрела сначала на него, потом на Миру.

– Кто будет?

– Леди Марвен. Леди Селеста. Мастер Орин, наверное. Еще господин Тальвер. И… кое-кто из старших слуг, если потребуется.

– Если потребуется что? Подтвердить, что хозяин дома по-прежнему дышит по расписанию?

Мира опустила глаза.

– Не знаю, госпожа.

– Зато я, кажется, знаю.

Я отпустила ее жестом. Когда дверь закрылась, в комнате стало очень тихо.

Рейнар смотрел на меня внимательно.

– Вы уже придумали что-то опасное.

– Я? Нет. Это ваша тетка придумала. Она просто еще не поняла, что приглашать меня на семейный чай после отравленных цветов и дневного укола – это не жест примирения. Это шанс, который я не собираюсь упускать.

– Вы хотите, чтобы я спустился.

– Я хочу посмотреть, что сделают лица в этом доме, если вы впервые не будете лежать там, где им удобно вас помнить.

Он отвел взгляд к окну.

– Рискованно.

– Да.

– Мне может не хватить сил.

– Может.

– Я могу упасть посреди их прекрасного чая.

– Тогда я подниму вас. Но они это все равно увидят.

Он молчал. Я ждала. Не потому что хотела надавить. А потому что некоторые решения мужчина должен произнести сам, иначе потом слишком легко сделать вид, будто его снова повели против воли.

– Почему вам так важно, чтобы они увидели? – спросил он наконец.

– Потому что сейчас вся власть в этом доме держится на привычке считать вас наполовину отсутствующим. Пока вы лежите в восточном крыле, они могут спорить о дозах, комнатах и доступе. Но как только вы появитесь перед ними на ногах, даже плохо, даже ненадолго, даже с моей рукой под локтем, им придется заново распределять страх.

Он перевел на меня тяжелый взгляд.

– Вы говорите о моем появлении как о хирургическом вмешательстве.

– А что, по-вашему, это будет? Семейный выход? Нет, Рейнар. Это маленькая операция без наркоза. Я хочу вскрыть их уверенность.

Он медленно сел, спустил ноги с кровати и потер ладонью лоб.

– Если я откажусь?

– Тогда я не стану тащить вас вниз за волосы. Но вы будете знать, что сами отдали им еще один вечер привычного спокойствия.

– Умеете выбирать формулировки.

– Не жалуйтесь. Я еще мягкая.

Он поднял на меня взгляд.

– Это у вас мягкость?

– Да. Жесткость начинается, когда я перестаю предупреждать.

На этот раз он усмехнулся отчетливо. Но потом лицо снова стало серьезным.

– Хорошо, – сказал он. – Я спущусь.

– Отлично.

– При одном условии.

– Ну конечно. Мужчины вашего склада даже на пути к собственной реабилитации умудряются выдвигать условия. Говорите.

– Если я пойму, что сейчас рухну, вы не станете делать из этого красивый урок. Вы просто уведете меня обратно.

Я пару секунд смотрела на него молча.

– Согласна.

– И никаких речей о том, что мне надо терпеть ради эффекта.

– Согласна.

– И если Марвен попробует…

– Я ее переживу. Не отвлекайтесь.

Я подошла к шкафу и вытащила темный сюртук, который утром висел там как часть гардероба, в который, видимо, давно никто не верил всерьез. Ткань была дорогой, плотной, без лишней вычурности. Я встряхнула его и бросила на кровать.

– Одевайтесь.

– Командовать вам нравится все больше.

– Да. Видимо, привыкание к запаху дома пошло не по плану.

Первые минуты ушли на то, чтобы привести его в вид, который не выдавал бы всей тяжести дня с первого взгляда. Он сам застегнул рубашку, хотя пальцы пару раз соскользнули с пуговиц. Сам надел сюртук. Сам встал. Я вмешалась только тогда, когда увидела, как слишком резко потемнел его взгляд после движения.

– Секунду, – сказала я и подошла ближе.

Моя ладонь легла ему на грудь раньше, чем он успел съязвить. Просто чтобы почувствовать ритм дыхания, степень напряжения, насколько близко сейчас та грань, за которой начнется бессмысленное геройство.

Он замер.

– Ну? – спросил тихо.

– Ну, вы упрямый, тяжелый и пока еще живой. Продолжаем.

– Это, по-вашему, поддержка?

– Нет. Это клиническое заключение.

Я поправила ворот его рубашки, потом отступила на шаг и окинула взглядом.

Высокий. Слишком бледный. Чуть осунувшийся. Но на ногах. И этого уже было достаточно, чтобы у некоторых людей в доме началась тихая внутреняя паника.

– Что? – спросил он, заметив мой взгляд.

– Думаю, сколько лиц сегодня побелеет раньше, чем вы дойдете до стола.

– Вы получаете нездоровое удовольствие.

– Не спорю.

Мы вышли в галерею медленно. Я шла рядом, не вцепляясь в него, но достаточно близко, чтобы подхватить, если потребуется. Слуги, попадавшиеся нам навстречу, сначала опускали глаза по привычке, потом поднимали снова – уже слишком резко, не веря. Один молодой лакей так и замер у стены с подносом, будто увидел привидение в очень дорогом сюртуке.

Прекрасно.

Работает.

– Не останавливайтесь, – тихо сказала я.

– Я и не собирался.

Лестница стала первым настоящим испытанием. Я это поняла еще до того, как мы к ней подошли. Ровная галерея и короткие переходы – одно. Спуск, особенно на глазах у дома, – совсем другое. Рейнар тоже это понял. Я увидела по тому, как чуть жестче стала линия его рта.

– Можем спуститься медленнее, – сказала я.

– Мы и так ползем с достоинством раненой гвардии.

– Главное слово тут «с достоинством».

Первую ступень он взял сам. Вторую тоже. На третьей его ладонь почти незаметно сжалась на перилах сильнее, чем нужно. Я подвинулась ближе.

– Если сейчас начнете строить из себя героя, я вас ненавижу заранее.

– Вы удивительно воодушевляющая жена.

– Я врач. Не путайте жанры.

К середине пролета я уже чувствовала, как от него идет напряжение волнами. Но он держался. Не на силе. На злости, дисциплине и каком-то мрачном достоинстве, которое, кажется, не позволяло ему рухнуть хотя бы из принципа. Когда мы спустились в нижний холл, там стало тихо. Не потому, что людей было много. Наоборот, их было немного. Но каждый успел увидеть достаточно, чтобы новость пошла дальше быстрее ветра.

– Милорд… – выдохнул кто-то из старших слуг.

Рейнар даже не повернул головы.

– Да, – сказал он сухо. – Пока еще.

Я почти улыбнулась.

Большой зал оказался освещен мягко, по-вечернему. Круглый стол, чайный сервиз, свечи, серебро, безупречно разложенные салфетки. Семья снова пыталась делать вид, будто все у них прилично, благородно и спокойно. Это было трогательно.

Марвен сидела во главе стола. Селеста – справа от нее, в черном, как аккуратно поданная угроза. Орин – чуть поодаль, будто хотел одновременно быть ближе к хозяину и дальше от любой ответственности. Тальвер стоял у буфета, и, к его чести, лицо у него оказалось не таким каменным, как у остальных. Скорее усталым. Будто он уже понял, что сегодняшний вечер потом придется долго разгребать по углам памяти.

Когда мы вошли, никто не встал сразу. На секунду они все просто смотрели.

И в этой секунде было видно все.

Марвен – не ожидала.

Селеста – поняла, что букет не сработал так, как хотелось.

Орин – быстро считал, насколько плох его день.

Тальвер – мысленно начал составлять новые списки слуг, которым придется заткнуть рты до утра.

А вот мне, как ни странно, стало легче.

Потому что в этой комнате внезапно всем стало тесно.

Всем, кроме меня.

– Добрый вечер, – сказала я. – Надеюсь, мы не слишком разрушили вашу веру в стабильность.

Марвен первой вернула себе голос.

– Рейнар. Я не ожидала, что ты спустишься.

– Это видно, – ответил он и медленно подошел к столу.

Я не тянула его за руку, не подпирала демонстративно. Просто шла рядом. Но, кажется, именно это бесило их сильнее всего: он не был один, но и не выглядел прикованным ко мне, как к сиделке. Мы не играли ни в слабость, ни в любовь. Мы просто вошли как два человека, которым уже надоел чужой сценарий.

Селеста поднялась, изобразив очень чистое удивление.

– Милорд, вы выглядите… лучше.

– Благодарю, – сказал он. – Ваши цветы, полагаю, должны были помочь еще больше.

Повисшая тишина была почти музыкальной.

Селеста не моргнула. Очень хорошая школа. Но я заметила, как побелели пальцы, легшие на спинку стула.

– Не понимаю, о чем вы, – ответила она мягко.

– Жаль. А я уже начала верить, что вы приносите букеты осознанно.

Марвен резко повернулась ко мне.

– Что это значит?

Я села, не дожидаясь приглашения.

– Это значит, леди Марвен, что в ваш дом, похоже, очень любят приносить вещи, после которых людям становится мягче, слабее и тише. Кто-то делает это через настои. Кто-то – через шприцы. Кто-то – через цветы.

– Вы опять устраиваете сцену, – холодно произнес Орин.

– Нет. Сцена у вас была до нашего входа. А теперь это называется неудобная беседа.

Рейнар опустился в кресло рядом со мной. Медленно. Контролируя каждое движение. Я видела, чего ему это стоит, и именно поэтому не посмотрела на него слишком явно. Не дала Марвен удовольствия увидеть слабость там, где он сам выбрал сидеть.

– Чай? – спросила она сухо.

– Нет, – сказала я.

– Я не спрашивала вас.

– Зря. Потому что если чай нальют ему без моего взгляда, я могу случайно решить, что этот дом окончательно разлюбил доживать до старости.

Тальвер кашлянул. Очень вовремя. Почти благородно.

Марвен стиснула челюсть.

– Вы забываете, с кем говорите.

– Наоборот. Я все лучше запоминаю.

Селеста медленно села обратно.

– Полагаю, – произнесла она, – нам всем будет легче, если новая леди перестанет видеть яд в каждом предмете.

Я повернула к ней голову.

– А мне будет легче, если вы перестанете носить его в декоративной форме.

Орин отставил чашку.

– Милорд, вы позволяете своей жене слишком многое.

Рейнар посмотрел на него с той самой усталой, ледяной ясностью, которой днем уже успел напугать его сильнее любого крика.

– А вы, мастер Орин, слишком долго позволяли себе еще большее.

Этого оказалось достаточно.

Даже свечи, казалось, горели тише.

Я опустила ладони на стол и впервые за весь вечер ощутила не просто раздражение, а точность момента.

Он сидел рядом со мной. Не в постели. Не в тумане. Не в роли почти покойника, которого обсуждают в третьем лице. Слабый – да. Но живой, ясный и достаточно опасный, чтобы его снова начали бояться.

И именно поэтому в комнате стало тесно.

Всем, кроме меня.

Потому что я с самого начала вошла сюда не за покоем.

Я вошла сюда за трещиной.

И она наконец пошла по их идеально сервированному столу.