Текст книги "Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4
Женой пациента меня сделали, но послушной вдовой я быть отказалась

Утро в восточном крыле началось не с солнца, а с чужого раздражения за дверью.

Я проснулась в соседней комнате – узкой, холодной, явно предназначенной не для хозяйки дома, а для тех, кто должен быть рядом по необходимости и исчезать по щелчку. Меня это не задело. Я вообще плохо оскорбляюсь мебелью. Куда сильнее меня раздражал тот факт, что ночью мне пришлось просыпаться трижды: один раз от шагов в галерее, второй – от того, что кто-то слишком долго возился у двери Рейнара, и третий – от собственного желания встать и проверить, не вкололи ли ему чего-нибудь, пока я сплю.

Привычка дежурного врача – паршивая штука. Даже в чужом мире от нее не отделаться.

Я быстро оделась в темное платье, которое нашлось в шкафу рядом с комнатой. Не траурное, но достаточно строгое, чтобы никто не ждал от меня нежной новобрачной глупости. Волосы собрала сама, без помощи Миры. Чем меньше рук будет надо мной суетиться, тем меньше людей решат, что им можно что-то контролировать.

Когда я вошла в спальню Рейнара, он уже не спал.

Сидел в постели, опираясь на подушки, и смотрел в окно с таким выражением, будто утро лично перед ним провинилось. На столике у кровати стояла чашка с водой. Подноса с настоем не было. Хорошо. Значит, ночью никто не рискнул сунуться мимо моего запрета или ему хватило упрямства послать всех к черту без меня.

– Вы живы, – сказала я, закрывая за собой дверь.

Он медленно повернул голову.

– Разочарованы?

– Нет. Пока это мой лучший аргумент в споре с вашим лекарем.

Я подошла ближе. Лицо у него было серым от недосыпа, тени под глазами легли еще глубже, движения давались тяжело, но взгляд был чище, чем вчера вечером. Уже не такой вязкий. Не такой утопленный в невидимую вату.

Он заметил, куда я смотрю.

– Ну? – спросил он.

– Ну, – ответила я. – После ночи без вашей волшебной бутылки вы выглядите хуже телом и лучше головой. Что и требовалось доказать.

– Благодарю за утренний комплимент.

– Не привыкайте. Дайте руку.

– Вы очень быстро освоились в роли жены.

– Я быстро осваиваюсь в роли человека, которому не нравится, когда пациента превращают в интерьер.

Он все же протянул руку. Пульс был быстрее, чем вчера, кожа – прохладная, пальцы чуть напряжены. Ночью ему явно было нехорошо. Возможно, ломало от отмены очередной дряни, возможно, организм просто пытался вспомнить, как жить без постоянного притупления.

– Тошнота? – спросила я.

– Немного.

– Головная боль?

– Да.

– Судороги были?

– Нет.

– Потеря памяти?

Он посмотрел на меня долго и без удовольствия.

– Пока нет.

– Прекрасно. Уже на редкость скучное утро.

Я отпустила его руку и подошла к столу с флаконами. Ночной настой действительно не обновляли. Но кто-то переставил два пузырька местами и убрал книжку с записями. Значит, ночью заходили. Не для ухода. Для контроля.

В дверь постучали.

– Войдите, – сказала я раньше, чем успел он.

На пороге стояли Орин и леди Марвен. Как трогательно. Семейное утро началось с визита тех, кому моя спокойная ночь явно показалась личным оскорблением.

Марвен была в темно-синем платье, которое делало ее лицо еще суше и жестче. Орин – собранный, гладкий, с тем выражением, какое бывает у людей, заранее приготовивших мягкий тон и неприятные слова.

– Доброе утро, – сказала я. – Или в этом крыле принято сначала проверять, не сдох ли пациент, а потом уже желать добра?

Молчание вышло коротким, но полезным. Я уже начинала любить утренние паузы после своих реплик. В них люди всегда на секунду показывали настоящее лицо.

– Вижу, вы провели ночь весьма деятельно, миледи, – сухо произнесла Марвен.

– И очень успешно. Ваш племянник проснулся с головой, а не с туманом внутри. Советую запомнить это как клиническое наблюдение.

Орин шагнул к столу, бросил быстрый взгляд на пустое место, где должен был стоять флакон с настоем, и так же быстро вернул лицу ровность.

– Вы вмешались в лечение, не имея ни знаний о природе болезни, ни права принимать подобные решения.

– Ошибаетесь дважды, – сказала я. – Знания у меня как раз есть. А право мне вчера лично обеспечили кольцом и вашим замечательным семейным спектаклем у алтаря.

– Вы не врач этого дома.

– Зато я единственный человек в этой комнате, которому не выгодно держать его полуживым.

Марвен резко повернулась ко мне.

– Следите за словами.

– Я как раз слежу. Это вы нервничаете на правильных местах.

Рейнар молчал. И это молчание было ценнее любой поддержки. Он не вмешивался, не одергивал меня, не делал вид, что все нужно сгладить. Просто смотрел. На тетку. На лекаря. На меня. И, кажется, впервые за долгое время позволял ситуации идти не по их сценарию.

Орин взял со стола другой флакон и аккуратно поставил передо мной.

– Если вы действительно считаете себя вправе спорить, миледи, извольте хотя бы понять, что именно отвергаете. Это средство снимает ночное возбуждение, мышечное напряжение и уменьшает частоту приступов.

– Удобно. А еще, судя по составу, делает его сонным, вялым и зависимым от следующей дозы.

– Вы не можете определить состав по запаху.

– Могу определить достаточно, чтобы понять общий принцип. Но если хотите, продолжим: вы либо очень посредственный лекарь, либо очень полезный сообщник.

Марвен шагнула вперед.

– Немедленно прекратите этот тон.

Я повернулась к ней.

– А какой вас устроит? Благодарный? Плачущий? Может, тон женщины, которая заранее готовится к красивому вдовству? Боюсь, у меня в наличии только этот.

В ее глазах вспыхнула такая ярость, что я почти увидела, как ей хочется ударить меня чем-нибудь тяжелым и фамильным. Очень обнадеживающий признак. Я все делала правильно.

– Эстер, – произнесла она низко, уже не изображая холодную вежливость, – вам следует помнить, из какого положения вас сюда взяли.

Я усмехнулась.

– Во-первых, не следует давить на женщину ее прошлым, если вы сами не хотите услышать о настоящем. Во-вторых, Эстер вы вчера потеряли. Проснулась я.

Орин моргнул. Марвен замерла. Даже Рейнар перевел на меня взгляд чуть резче.

Отлично. Пусть переваривают.

– Миледи, – сказал Орин осторожнее, – если вы плохо себя чувствуете после вчерашнего…

– Не начинайте. Попытка представить меня безумной работает только там, где рядом нет трезвых наблюдателей. А сегодня утром ваш пациент впервые за долгое время сидит с ясными глазами. Неудачный день для такой стратегии.

Я подошла к кровати и встала рядом с Рейнаром так, чтобы Марвен увидела это движение как следует.

– Сегодня он ничего не принимает, пока я не посмотрю все записи целиком, не пойму, на каком основании вы держите его на этой схеме, и не увижу, что именно происходит во время приступов.

– Это невозможно, – отрезал Орин.

– Прекрасно. Значит, начнем с невозможного.

– Вы ведете себя так, будто вам здесь принадлежит право решать.

– А вы ведете себя так, будто вам давно никто не мешал. Привыкайте.

Марвен наконец повернулась к племяннику.

– Рейнар, – произнесла она тем особым тоном, которым женщины говорят с мужчинами, когда хотят завернуть контроль в заботу, – ты понимаешь, что она делает? Это опасная самоуверенность. Она может довести тебя до нового срыва.

Он смотрел на нее несколько секунд. Потом сказал спокойно:

– Вчера ночью я впервые спал без вашего вечернего дурмана.

Орин сжал челюсть.

– Милорд, это временное ощущение. К вечеру станет хуже.

– Возможно, – ответил Рейнар. – Но сегодня мне хотя бы не хочется забыть собственное имя до обеда. Это уже освежает.

Уголок моего рта дрогнул. Не от нежности к нему – от удовольствия видеть, как красиво у некоторых людей рушится чужая уверенность.

Марвен это заметила.

– Вам не следует вмешиваться в то, чего вы не понимаете, – сказала она мне.

– Тогда объясните. Я вся внимание.

– Это семейное дело.

– Как удобно. Обычно этой фразой прикрывают либо кражу, либо насилие, либо и то и другое вместе.

Она побледнела. Орин резко поставил флакон обратно на стол.

– Достаточно. Если миледи намерена отравлять здесь атмосферу подозрениями, я настаиваю, чтобы у лорда оставался хотя бы один человек, действительно понимающий течение его болезни.

– Вы имеете в виду себя? – спросила я. – Как трогательно. Поджигатель очень просит не забирать у него ведро.

Рейнар коротко выдохнул сквозь нос. Не смех. Но уже близко.

Марвен резко развернулась ко мне.

– Вам позволили остаться в этом доме на правах жены, но не хозяйки.

– Не волнуйтесь, – сказала я. – Хозяйкой я становиться не спешу. Для начала мне достаточно перестать быть статисткой при вашем удобном умирающем родственнике.

Она прищурилась.

– Вы забываетесь.

– Нет. Я как раз очень хорошо все запоминаю. Например, то, как быстро вы начали бояться после того, как он вчера встал сам.

Вот теперь я попала в самую кость.

В комнате стало так тихо, что треск угля в камине прозвучал почти неприлично громко. Орин опустил глаза. На секунду. Этого хватило.

Марвен заговорила медленно, тщательно контролируя губы:

– Вы еще слишком плохо знаете этот дом, чтобы позволять себе подобные выводы.

– А вы слишком хорошо знаете этот дом, чтобы отрицать их без запинки.

Она сделала шаг ко мне. Я не двинулась. Рейнар чуть напрягся – едва заметно, но я почувствовала это боковым зрением.

– Слушайте меня внимательно, – произнесла Марвен. – Женщина в вашем положении должна быть благодарна, что ей дали имя, крышу и место рядом с мужчиной такого рода.

Я посмотрела на нее спокойно.

– Женщина в моем положении слишком часто слышала, что должна быть благодарна за вещи, которые ей навязали силой. Меня это давно не впечатляет.

Ни один мускул не дрогнул на ее лице, но я знала этот тип людей. Их ярость не выливается в крик. Она оседает внутрь и потом ищет более аккуратную форму мести.

Орин понял, что момент ускользает, и попытался вернуть разговор туда, где ему было удобно.

– Милорд, если позволите, я хотя бы осмотрю вас.

– Осматривайте, – сказала я. – При мне.

– Это не обсуждается с вами.

– Теперь – да.

Орин повернулся к Рейнару, надеясь получить приказ убрать меня из комнаты. Но тот лишь скрестил пальцы на одеяле и равнодушно произнес:

– Осматривайте при ней. Мне даже интересно, начнете ли вы впервые говорить вслух то, что обычно шепчете сиделкам.

Красиво.

Очень красиво.

Орин побледнел едва заметно, подошел к кровати и начал свой спектакль. Проверил зрачки. Послушал пульс. Спросил о сне, о слабости, о тяжести в ногах, о боли в голове. Рейнар отвечал скупо. Я стояла рядом и слушала не столько слова, сколько расстановку акцентов.

Орин каждый раз возвращался к одному и тому же: «нервное истощение», «последствия перенапряжения», «важно сохранять покой», «резкие перемены схемы опасны». Ни одной попытки пересмотреть лечение. Ни одного вопроса, почему ясность у пациента улучшилась сразу после пропуска вечернего настоя. Только мягкое, липкое подталкивание обратно в старую колею.

Когда он закончил, я спросила:

– А теперь версия для людей, которые умеют думать. Почему вы ни разу не упомянули, что отмена настоя улучшила его сознание?

– Потому что это недостоверный единичный эпизод.

– Нет. Потому что вам не нравится результат.

– Миледи, медицина не терпит самодеятельности.

– Согласна. Именно поэтому меня так раздражает то, что вы здесь устроили.

Марвен повернулась к двери.

– Я вижу, утро у нас потеряно. Орин, зайдете позже. А вы, миледи, извольте помнить: ваша дерзость не будет здесь вечной привилегией.

– Тогда вам стоит торопиться, – ответила я. – Потому что терпение к вам у меня уже закончилось.

Они вышли.

Дверь закрылась.

Тишина, оставшаяся после них, была почти вкусной.

Я медленно выдохнула и только тогда почувствовала, как сильно напрягались плечи все это время. Рейнар смотрел на дверь, за которой скрылась тетка, с тем выражением, какое бывает у людей, слишком давно привыкших жить внутри чужого давления.

– Ну? – спросила я. – Мне уже пора раскаяться в тоне?

Он перевел на меня взгляд.

– Нет.

– Какой лаконичный восторг.

– Вы всерьез решили прожить здесь больше трех дней?

– Вообще-то я планировала дольше. У меня уже профессиональный интерес.

– Это не интерес. Это дурная склонность лезть под нож без доспехов.

Я пожала плечом.

– У каждого свои недостатки. Кто-то годами глотает дрянь, не разбив лекарю нос. Кто-то приходит в чужой дом и почти сразу начинает портить местным жизнь.

– Почти?

– Сегодня я только разогреваюсь.

Он смотрел на меня так долго, что я уже почти собралась спросить, не перегрелся ли он от собственного внимания. Но он сказал другое:

– Вы не испугались ее.

– Должна была?

– Большинство – да.

– Тогда большинство слишком мало знает о женщинах, которых пытались загнать в угол. После определенного момента страх становится плохой инвестицией.

Он опустил взгляд на мою руку. На кольцо. На секунду мне показалось, что сейчас прозвучит что-то о браке, долге или ненужной близости. Но Рейнар сказал совсем другое:

– Когда она заговорила о благодарности, вы даже не моргнули.

Я подошла к окну и отдернула штору сильнее. Серый дневной свет лег на пол широкой полосой.

– Потому что люди, требующие благодарности за навязанную клетку, обычно обижаются не на неблагодарность. Они обижаются на то, что жертва вдруг начинает понимать, где именно замок.

Он молчал.

Я обернулась.

– Сегодня мы сделаем несколько вещей, которые им не понравятся.

– Например?

– Во-первых, вы встанете еще раз. Но уже не ради красивой сцены в храме, а чтобы я посмотрела, как именно подводят ноги. Во-вторых, я осмотрю соседнюю комнату сиделки и этот ваш запертый шкаф. В-третьих, поговорю с теми, кто носит вам лекарства. По отдельности. В-четвертых, добуду старые записи о смерти вашей жены.

– Вы умеете начинать день скромно.

– Я умею работать быстро, когда вокруг слишком много желающих, чтобы пациент не поправился.

Он долго смотрел на меня, потом медленно откинулся на подушки.

– А если я скажу, что хочу покоя?

– Не поверю.

– Почему?

– Потому что у людей, которые хотят только покоя, не бывает таких глаз, когда их тетка теряет власть над разговором.

На этот раз он действительно усмехнулся. Коротко. Хрипло. Настояще.

Я отметила это без лишней сентиментальности. Просто как симптом: пациент пока не умер, цинизм сохранен, реакция на раздражитель живая.

– Хорошо, – сказал он. – Допустим, вы не сбежали и не собираетесь становиться послушной вдовой заранее. Что дальше?

Я подошла к кровати и посмотрела на него сверху вниз.

– Дальше я сделаю то, чего здесь не делал никто. Начну относиться к вам как к живому человеку, а не к выгодному промежуточному состоянию.

Он не отвел взгляда.

– Опасная формулировка.

– Для кого?

– Вы слишком часто задаете этот вопрос.

– Потому что ответ почти всегда один и тот же.

– И какой же?

Я чуть склонилась к нему.

– Для тех, кто привык распоряжаться чужой слабостью как своей собственностью.

Снаружи снова прошли чьи-то шаги. Восточное крыло жило настороженно, прислушиваясь к каждому лишнему слову. Пусть. Мне даже нравилось, что новости здесь, скорее всего, разлетаются быстрее, чем зараза в плохом отделении.

Я выпрямилась.

– Итак. Встаете сами или будете спорить еще пять минут для приличия?

Рейнар прикрыл глаза на секунду, будто выбирая между гордостью и благоразумием. Потом откинул одеяло.

– Вы невыносимы.

– Знаю. Но сегодня это, кажется, единственное по-настоящему полезное качество в этом доме.

Он поставил ноги на пол. Я уже видела, как напряжется его челюсть через секунду, как дрогнут мышцы бедра, как тело попытается напомнить ему, кто здесь хозяин. Но теперь у него был не только привычный набор боли и злости.

Теперь рядом стояла я.

И послушной вдовой при его кровати я не собиралась становиться ни для него, ни для этого дома, ни для тех, кто слишком рано решил, что его судьба уже оформлена.

Глава 5
В его комнате пахло не смертью, а тем, что смертью прикрывают

Рейнар встал с той холодной, молчаливой яростью, на которой мужчины его склада, кажется, держатся дольше, чем на здоровье. Я не подхватила его сразу. Ненавижу, когда помощь превращают в унижение. Сначала смотрю, где у человека предел, и только потом вмешиваюсь.

Он выпрямился, сжал пальцы на спинке кровати и несколько секунд просто стоял, пережидая, пока тело договорится с упрямством. Я смотрела внимательно: правая нога действительно отзывалась хуже левой, но не как при грубом параличе. Скорее остаточная слабость после длительного обездвиживания, усиленная препаратами, которыми его методично глушили. Дыхание участилось, по виску скатилась тонкая капля пота, но сознание оставалось ясным.

– Голова кружится? – спросила я.

– Немного.

– Тошнота усилилась?

– Нет.

– Темнеет в глазах?

– Только от вашего допроса.

– Прекрасно. Значит, нервная функция у вас не отмерла.

Я подошла ближе и все-таки подставила руку под его локоть. Не потому, что он просил. Потому что мне нужно было почувствовать, как распределяется вес, где именно тело подводит сильнее, насколько быстро включается тремор. Рейнар на секунду напрягся, будто само прикосновение стоило ему отдельного раздражения. Но руку не сбросил.

– Осторожнее, – сказала я.

– Это вы сейчас мне или себе?

– Себе. Не люблю, когда тяжелый пациент падает до того, как я успею понять, что им с ним делали.

– Очаровательно.

Мы сделали три шага от кровати до окна. Для здорового человека – ничто. Для него это был почти вызов на дуэль с собственным телом. Но главное я увидела: слабость не везде одинаковая. Не хаос. Не расползающаяся катастрофа. Система, которую кто-то очень старательно поддерживал на нужном уровне.

– Садитесь, – сказала я, когда он дошел до кресла у окна.

– Приказ?

– Медицинский. И не провоцируйте меня в моменты, когда у вас дрожат ноги.

Он сел. Медленно, сдерживая дыхание, но без посторонней помощи. Я отметила, как после нагрузки в его взгляде не появилось помутнения, которое вчера так упорно описывал Орин. Только усталость и злость. Оба признака мне нравились больше, чем удобная вялость пациента, которого заранее приучили не сопротивляться.

– Теперь шкаф, – сказала я.

– Вы всегда так бодро переходите от человека к имуществу?

– Только когда подозреваю, что имущество расскажет о человеке честнее, чем его родственники.

Шкаф стоял в углу, темный, запертый, с простым медным ключом, который, разумеется, никто не оставил снаружи. Я осмотрела замок, потом повернулась к Рейнару.

– Ключ у вас?

– Был у сиделки. Потом, вероятно, у Орина. Или у тетки. В зависимости от того, кто сильнее боялся, что я встану и начну интересоваться своей жизнью.

– Лестно, что они так высоко ценят собственную безопасность.

Я дернула дверцу. Бесполезно. Потом присела и осмотрела нижнюю панель. Пыль у ножки была стерта совсем недавно. Значит, шкаф открывали. Не декоративный предмет. Рабочий.

– У вас здесь все хранится как улики, – пробормотала я.

– Возможно, потому что так оно и есть.

Я выпрямилась и огляделась. Медицинский столик. Стол. Письменный прибор. Каминная полка. Люди прячут ключи в банальных местах, особенно если уверены, что больной не станет искать. На третьей попытке я нашла маленький медный ключик в фарфоровой коробке под сухими ветками лаванды. Даже не изобретательно. Просто нагло.

– Вас тут держали за беспомощного идиота, – сказала я.

– И, похоже, частично преуспели.

– Нет. Если бы преуспели, ключ лежал бы еще ближе.

Замок открылся с тихим щелчком. Внутри оказалось не белье и не одежда, как полагалось бы нормальному шкафу в спальне. Верхняя полка была заставлена коробками с пузырьками, склянками и несколькими запечатанными пакетами с порошками. Ниже – стопка тетрадей, перевязанных шнуром. На самом дне – деревянный лоток с использованными ампулами и пустыми стеклянными трубками. Я выругалась себе под нос.

– Что там? – спросил Рейнар.

– То, что очень не хотели показывать жене. И, подозреваю, хозяину тоже.

Я начала сверху. Первая коробка – запасы того самого вечернего настоя. Вторая – ампулы с прозрачной жидкостью без маркировки. Третья – порошки с пряным, почти сладким запахом, которым удобно маскировать угнетающие вещества. Я поставила коробку на стол, открыла одну из тетрадей.

Почерк был не тот, что в книжке на медицинском столике. Более быстрый. Иногда неровный. И явно принадлежал не Орину.

– Это ваше? – спросила я.

Рейнар напрягся.

– Дайте.

Я подошла и вложила тетрадь ему в руки. Он пролистнул несколько страниц, остановился, и лицо у него стало жестче.

– Моей первой жены, – сказал он.

Я молча ждала продолжения.

– Элиза вела записи. Не дневник. Наблюдения. Она всегда записывала, если что-то казалось ей странным.

– Умная женщина.

– Поэтому ей не стоило умирать так рано.

Сказано было ровно. Почти безэмоционально. Но слишком уж ровно. Так говорят люди, которые уже научились держать боль за зубами, потому что иначе она начнет говорить вместо них.

– Что там? – спросила я мягче.

Он не ответил сразу. Только листал, и чем дальше, тем мрачнее становилось его лицо. Потом протянул тетрадь мне.

– Читайте вслух.

Я оперлась бедром о край стола и начала.

Первые записи были обрывочными: даты, имена слуг, упоминания о спорах с теткой, странных настоях, которые Орин настаивал принимать «для укрепления нервов», раздражении после семейных ужинов. Потом шли заметки о том, что после некоторых вечерних напитков Рейнар наутро не помнил разговоров. Еще – о приступах после приема лекарств, а не до них. О том, что слабость в ногах усиливалась именно в те дни, когда он пытался больше двигаться. И о том, что тетка всякий раз становилась необычайно ласковой, когда состояние хозяина снова ухудшалось.

Очень интересная семья.

Я перевернула еще несколько страниц – и нашла фразу, написанную с нажимом, так, что перо почти прорвало бумагу:

«Если со мной что-то случится, искать надо не болезнь, а того, кому выгодно, чтобы домом управляли через постель Рейнара, а не через самого Рейнара».

Я подняла глаза.

Он смотрел на тетрадь, а не на меня.

– Она знала, – сказала я.

– Она подозревала.

– И умерла после этого?

– Через три недели.

– Как?

Рейнар провел пальцами по странице, словно едва сдерживался, чтобы не смять бумагу.

– Сказали, лихорадка. Быстрое воспаление. Орин уверял, что сделать было ничего нельзя.

Я закрыла тетрадь.

– И вы поверили?

– Тогда – да.

– А потом?

– Потом у меня начались мои приступы.

Мы молчали несколько секунд. Достаточно, чтобы все детали сложились в неприятную, но уже слишком ясную линию. Элиза заметила схему. Элиза умерла. После этого начал сдавать сам Рейнар. Не сразу под нож. Не прямо. Намного умнее.

Я вернулась к шкафу и вытащила еще одну тетрадь. Эта была уже не женская – техническая, сухая, со списками дозировок и краткими пометками о реакции пациента. Кто-то вел параллельный журнал. Неофициальный. Без подписи. Но с понятной логикой: сколько дать, когда усилить, в какой день после нагрузки увеличить ночной настой. Почерк незнакомый, но несколько букв подозрительно напоминали записи в медицинской книжке с общего столика.

– Орин, – сказала я.

– Уверены?

– Почерк можно менять, привычки – сложнее. И потом, кому еще нужно было вести тайный журнал дозировок отдельно от красивой версии для семьи?

Я перевернула страницу и похолодела.

Там была запись трехдневной давности.

«После церемонии брак завершен. Увеличить вечерний объем вдвое на случай чрезмерной активности милорда. Жена должна быть введена в курс постепенно. При сопротивлении – успокаивающий настой».

Я перечитала строку второй раз, медленнее. Потом третий.

– Вот суки, – сказала я спокойно.

Рейнар поднял голову.

– Что?

Я подошла и протянула ему тетрадь открытой на нужной странице. Он пробежал глазами несколько строк. На мгновение его лицо стало таким неподвижным, что я почти испугалась не гнева, а той точности, с которой человек может в этот момент начать убивать.

– Значит, жена должна была быть «введена в курс»? – спросил он тихо.

– Похоже, вас собирались спокойно продолжать глушить уже при официальной сиделке с кольцом на пальце. А если бы я заартачилась, меня бы тоже сделали удобнее. Настоем. Очень семейно.

Он отложил тетрадь на колени и некоторое время ничего не говорил.

Потом спросил:

– Вы все еще хотите утверждать, что это не болезнь?

– Нет. Это именно болезнь. Просто не ваша. Болезнь власти, которая слишком долго жила без сопротивления.

В дверь постучали.

Я мгновенно закрыла шкаф и сунула тетради под нижнюю полку, оставив снаружи только обычные коробки с флаконами. Ключ спрятала в рукав быстрее, чем кто-либо успел бы заметить.

– Кто? – спросил Рейнар.

– Завтрак, милорд, – отозвался мужской голос.

– Войдите.

В комнату вошел лакей с подносом: каша, яйца, хлеб, чашка чая. Все выглядело безупречно. Даже слишком. Он поставил поднос на столик и уже собрался уйти, когда я остановила его:

– Стойте.

Он замер.

– Кто готовил чай?

– Кухня, миледи.

– Кто принес его от кухни сюда?

– Я, миледи.

– С момента, как чай налили, его кто-то трогал?

– Нет, миледи.

Врет или просто боится. Не определить сразу.

Я подошла, понюхала чашку. Обычный крепкий аромат. Без явной сладкой маскировки. Пока оставим.

– Теперь запомните, – сказала я. – Все, что подают милорду, сначала ставят на стол, а потом ждут, пока я посмотрю. Если кто-то будет очень спешить засунуть ему что-то в рот без меня, первым объясняться он будет не с леди Марвен, а со мной. Поняли?

Лакей сглотнул.

– Да, миледи.

– И еще. Книги, записи, шкафы и ящики в этой комнате без моего ведома никто не трогает.

Он бросил быстрый взгляд на Рейнара. Тот произнес лениво, почти устало:

– Делайте, как сказала моя жена.

Прекрасно.

Лакей ушел.

Я закрыла за ним дверь и обернулась.

– Теперь ешьте.

– Это тоже приказ?

– Нет. Это момент, когда я хочу посмотреть, насколько у вас дрожат руки после ночи без настоя.

– Вы удивительно романтичны.

– Терпите.

Я придвинула к нему поднос и отметила, что аппетит у него есть. Не зверский, но для тяжелого лежачего пациента слишком живой. Еще одна трещина в официальной версии.

Пока он ел, я разложила на столе несколько пустых ампул и пузырьков. На стекле некоторых оставались следы осадка. Один пах той же горькой корой, второй – сладким дурманом, третий почти ничем, и это бесило меня сильнее всего. Самые опасные вещи всегда стараются сделать безликими.

– У вас бывают настоящие боли? – спросила я.

– Настоящие?

– Те, что не объясняются отменой дряни. Судороги. Резкие спазмы. Прострелы. Потеря чувствительности.

Он задумался.

– Иногда жжет позвоночник. Иногда немеет правая ладонь. Бывают дни, когда будто все тело деревянное. Но сильнее всего – эта проклятая вата в голове. После нее я сам себе не доверяю.

– Вот на нее я и хочу посмотреть без помощи ваших добрых родственников.

– И как?

– Пару дней наблюдения. Чистая схема. Ни одной лишней инъекции. Нормальная еда. Вода. Свет. Движение в пределах возможного. И люди в комнате только тогда, когда я разрешу.

Он хмыкнул.

– Вы собираетесь устроить переворот с помощью графика приема жидкости и прогулок?

– Самые неприятные перевороты всегда начинаются с того, что жертва вдруг перестает лежать там, где ее положили.

Он закончил завтрак, отложил ложку и устало прикрыл глаза. Не потерянно. Не обмякнув. Просто организм снова платил за усилия.

Я смотрела на него и думала не о мужчине. Пока еще не о мужчине. О клинической задаче с очень неприятным человеческим фоном. Кто-то убрал первую жену, когда она стала слишком внимательной. Кто-то пытался превратить самого хозяина дома в управляемую тень. Кто-то заранее рассчитывал, что новая жена будет либо послушна, либо достаточно одурманена, чтобы не мешать.

Очень жаль для них.

Я снова открыла шкаф, достала тетрадь Элизы и бережно провела пальцами по корешку.

– Я заберу это к себе.

– Зачем?

– Чтобы переписать главное и спрятать в другом месте. Если они заметят пропажу здесь, начнут метаться. Если найдут все сразу у меня, попытаются сделать из меня истеричку раньше времени.

– Вы хорошо понимаете, как здесь все устроено.

– Нет. Я просто неплохо знаю людей, которые называют контроль заботой.

Он смотрел на меня молча, пока я складывала тетради в тканевый чехол из-под запасного белья. Потом спросил:

– Почему вы все еще здесь?

Вопрос прозвучал странно. Не как романтическое «почему ты не ушла». И не как благодарность. Скорее как недоверие к самому факту моего присутствия.

Я не стала притворяться, будто не поняла.

– Потому что вчера меня притащили сюда как часть чьей-то схемы, – сказала я. – А я очень не люблю, когда мной пользуются вслепую. Особенно если рядом кто-то уже умер, заметив слишком много.

– Это не ответ.

– Хорошо. Еще потому, что ваш случай меня злит.

– И снова не ответ.

Я подняла на него взгляд.

– Потому что если я сейчас уйду, вас вернут в кресло, в постель и в туман. А я уже увидела слишком много, чтобы потом спокойно спать.

Он долго молчал.

Потом едва заметно кивнул.

Не как человек, который поверил. Как человек, который решил пока не спорить с тем, что ему дают шанс.

Снаружи послышались торопливые шаги. Потом – голос Миры. Взволнованный.

– Миледи! Миледи, вас ищут внизу. Леди Марвен велела…

Я открыла дверь прежде, чем она договорила.

Мира стояла бледная, с прижатыми к груди руками.

– Что случилось?

– Леди Марвен сказала, что вас ждут в малой гостиной. Срочно. И… и мастер Орин тоже там.

Я усмехнулась.

– Неужели. Уже не терпится обсудить мое дурное влияние на интерьер дома?

Мира моргнула, явно не поняв.

Я сунула чехол с тетрадями под подол верхней юбки, так чтобы их не было видно, и обернулась к Рейнару.

– Никого не впускать. Ничего не пить. Если начнется спектакль с внезапной заботой – зовите меня, даже если я в другом конце этого мавзолея.

– Мавзолея?

– У вашего дома очень похоронное настроение.

– А у вас очень опасная манера уходить с уликами под юбкой.

– Зато практичная.

Я уже шагнула к двери, когда он сказал:

– Будьте осторожны.

Я обернулась.

Он произнес это без нежности, без просьбы, без лишнего выражения. Почти сухо. Но именно поэтому фраза звучала честно.

– Я не осторожная, – ответила я. – Я злая. Это иногда полезнее.

И вышла из комнаты с очень ясным ощущением.

В его покоях пахло не смертью.

В его покоях пахло долгой, грамотно выстроенной попыткой спрятать преступление за словами «лечение», «забота» и «семейное дело».

А такие вещи я терпеть не умею профессионально.