Текст книги "Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

– А если я скажу, – произнес он, – что не привык, когда кто-то приказывает мне выживать?

– Тогда вам повезло, что я не спрашиваю разрешения в вопросах, где речь идет о хорошем исходе.

Он медленно покачал головой.

– Вы невозможная женщина.

– А вы слишком упрямый мужчина, чтобы красиво умереть. Поэтому нам, похоже, придется как-то сосуществовать.

Он откинулся на спинку кушетки и на секунду закрыл глаза. Усталость все еще висела на нем тяжело, но уже не как приговор, а как нагрузка после боя.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Допустим, я вам не вру. С чего начнем?

Вот так. Без доверия. Без громких слов. Просто с делового вопроса.

И почему-то именно это понравилось мне больше всего.

– С правды о вашей первой жене, – ответила я. – Потом о том, когда именно вы впервые поняли, что Орин вас не спасает. Потом о том, кому в доме выгоднее всего ваш туман в голове. И только потом – о нас с вами.

Он открыл глаза.

– О нас?

– Да. Потому что если нас снова попытаются использовать как мужа и жену в их схеме, мне нужно заранее знать, на каком именно месте вы сорветесь первым.

Уголок его рта дрогнул.

– Вы и брак собираетесь превратить в допрос.

– Не льстите себе. Пока это только сбор анамнеза.

На этот раз он все-таки рассмеялся. Коротко. Низко. С болью в дыхании, но по-настоящему.

Я отметила это мгновенно и без жалости.

Очень хорошо.

Мой муж решил, что я пришла добить его.

А я окончательно решила, что он слишком упрям, чтобы умереть вовремя для своих родственников.

Глава 8
Женщина в трауре узнала во мне не жену, а помеху

Я не люблю разговоры, которые приходится прерывать из-за слабости пациента. Они всегда оставляют неприятное чувство незакрытой раны. Но Рейнар после укола держался только на злости и остатках самолюбия, а я не из тех врачей, кто путает продуктивную беседу с доведением человека до обморока ради красивой сцены.

– Хватит на сегодня, – сказала я, когда он в третий раз за несколько минут слишком медленно моргнул и перевел взгляд мимо меня, словно собирая комнату заново.

– Я в порядке.

– Это фраза мужчин, после которых обычно приходится поднимать тяжелые предметы с пола.

– Вы невыносимы.

– Зато внимательна. Ложитесь.

Он хотел огрызнуться еще, я видела. Но сил на полноценное сопротивление уже не хватало. Это меня злило не на него, а на тех, кто довел его до состояния, где даже злость приходилось экономить.

Я помогла ему вернуться на кровать. На этот раз без игры в независимость – просто потому, что он уже не тянул на красивое упрямство в вертикальном положении. Пульс после короткого разговора снова стал чаще, под кожей у виска дрожала тонкая жилка. Я поправила подушку, отодвинула тяжелое покрывало и только тогда отошла.

– Если вы сейчас скажете, что умеете быть заботливой, я вам не поверю, – пробормотал он, не открывая глаз.

– Правильно. Я не заботливая. Я профессионально раздраженная.

– Это чувствуется.

– Спите.

– Это приказ жены или врача?

Я бросила на него взгляд.

– Это приказ человека, который пока не хочет объяснять дому, почему хозяин снова валяется без чувств после визита родственников.

Он хмыкнул, но уже через минуту дыхание стало ровнее. Не глубоким сном, нет. Скорее осторожным уходом в дрему, когда организм пытается добрать силы, а сознание все еще не до конца доверяет миру вокруг.

Я подождала немного, проверила, нет ли новой дрожи в руках, и только потом вышла в смежную комнату. Мира тут же поднялась с табурета.

– Как он?

– Жив. Уже неприятность для некоторых людей.

Она кивнула так быстро, будто и сама боялась сказать это вслух.

– Госпожа… внизу спрашивали, будете ли вы обедать с леди Марвен.

– Нет.

– Я так и сказала.

– Умница.

Я подошла к окну. Во внутреннем дворе было тихо. Слишком тихо для дома, где несколько часов назад попытались грубо вернуть хозяина в привычное беспомощное состояние. Значит, сейчас не суетятся. Сейчас считают, что делать дальше. Это хуже. Суетящиеся враги ошибаются чаще.

– Кто из женщин в доме носит траур? – спросила я вдруг.

Мира растерялась.

– Простите?

– Не делай вид, что не поняла. Я видела утром портрет первой жены. И я уже знаю, что после ее смерти здесь слишком многое стало удобно. Кто продолжает носить траур так, будто это не память, а заявление?

Мира опустила глаза.

– Леди Селеста.

– Это кто?

– Двоюродная сестра покойной леди Элизы. Она живет в северном крыле. Приехала после похорон… и с тех пор почти не уезжала.

Вот оно.

– Молодая?

– Да.

– Красивая?

Мира замялась.

– Очень.

Я усмехнулась.

Красота в таких домах почти всегда идет в комплекте с ролью, которую кто-то уже успел ей подобрать.

– И как она относится к милорду?

Мира побледнела.

– Я… я не могу знать.

– Можешь. Ты просто боишься сказать.

Она комкала передник так, что нитки почти затрещали.

– После смерти леди Элизы многие думали… что если лорд оправится, семья может устроить новый брак. Леди Селеста часто бывала рядом. Потом он слег. А она осталась.

Осталась. Какая удобная формулировка. Люди вообще очень любят оставаться рядом с титулами, когда уверены, что сам титул уже не встанет и не возразит.

– Она сейчас в трауре?

– Да, госпожа. Почти всегда в черном.

– Прекрасно. Значит, в этом доме есть еще одна женщина, которой очень долго было выгодно оплакивать не только покойную кузину, но и чужое выздоровление.

Мира подняла на меня испуганный взгляд.

– Вы думаете, она…

– Я думаю, – перебила я, – что в домах вроде этого почти никто не держится поблизости просто так. Особенно женщины в красивом трауре.

В дверь тихо постучали.

Мы обе обернулись.

Не глухой уверенный стук Марвен. Не быстрый, почти виноватый – прислуги. Этот стук был другим. Аккуратным. Мягким. Таким обычно входят люди, очень уверенные, что имеют на это право и без громкости.

Я кивнула Мире.

– Открой.

Она подошла к двери так, будто ждала приговор. На пороге стояла женщина лет двадцати пяти, может, двадцати шести. Высокая. Тонкая. Черное платье сидело на ней так безупречно, что траур выглядел не болью, а дорогой идеей. Светлое лицо, темные волосы, спокойный рот. Красота не нежная – холодная, выверенная, привычная к тому, что на нее смотрят. В руках – небольшая корзина с белыми цветами.

Конечно. Еще и цветы. Люди в этом доме вообще удивительно упорны в своей любви к символам, от которых хочется вымыть руки.

Женщина перевела взгляд с Миры на меня. Ни растерянности. Ни вежливой паузы. Она сразу поняла, кто я.

– Леди Эстер, – произнесла она. Голос оказался низким, приятным и слишком хорошо воспитанным, чтобы в нем сразу услышать яд.

– Уже нет, – сказала я. – Но можете считать, что вам повезло застать меня в хорошем настроении. Кто вы?

В ее глазах мелькнуло едва заметное удивление. Не от грубости. От того, что я не стала играть в их местную церемониальность.

– Леди Селеста Морвейн, – ответила она. – Кузина покойной Элизы. Я пришла узнать, как чувствует себя Рейнар. И выразить вам сочувствие в связи с… столь неожиданным началом брака.

Я посмотрела на корзину у нее в руках.

– Если там цветы, оставьте их себе. В этой части дома и так слишком много вещей, которые пытаются красиво замаскировать неприятный запах.

Мира за моей спиной едва слышно втянула воздух. Селеста не дрогнула. Очень хорошо держала лицо. Опытная.

– Понимаю, – сказала она спокойно. – Вас предупреждали о тяжести его состояния?

– Нет. Меня вообще о многом не предупреждали. Видимо, решили, что невесты лучше работают вслепую.

Она перевела взгляд мне за плечо, на дверь спальни.

– Он спит?

– А вы надеялись войти и посмотреть сами?

– Я жила в этом доме задолго до вашего появления, – сказала она мягко. – И привыкла, что мне не нужно получать разрешение, чтобы беспокоиться о семье.

Я улыбнулась. Тоже мягко.

– А я, к сожалению, очень быстро отвыкла пропускать к тяжелому пациенту женщин, которые слишком красиво носят траур и слишком уверенно называют себя семьей.

Вот тогда она впервые посмотрела на меня по-настоящему. Без шелка в голосе. Без церемонии. Как на проблему.

Да. Узнала.

Именно этого я и ждала.

– Вы врач, – сказала она.

– Уже доложили?

– Это видно.

– Надеюсь, не по лицу. Оно у меня вообще-то мирное, если никто не лезет к моему мужу с дурными намерениями.

Селеста опустила взгляд на мою руку с кольцом. Ненадолго. Но достаточно, чтобы я заметила. Не боль. Не зависть. Скорее быстрое, почти математическое раздражение человека, чью расстановку фигур на доске кто-то внезапно испортил новым ходом.

– Ваш муж, – произнесла она, – давно не принадлежит себе так, как вам, вероятно, хотелось бы думать.

– Какая интересная фраза. Особенно для женщины, которая не спешит уезжать из дома после смерти кузины.

Мира перестала дышать. В буквальном смысле. Я даже услышала тишину за ее испугом.

Селеста поставила корзину на консоль у двери.

– Вам будет трудно здесь, – сказала она почти доброжелательно. – Вы попали в дом, который не любит резких перемен.

– А я в них отлично работаю.

– Возможно. Но не все перемены переживают те, кто их начинает.

Наконец-то. Хоть одна угроза без кружев.

– Это вы сейчас меня предупредили? – спросила я.

– Я? Нет. Я всего лишь женщина, которая слишком давно смотрит на этот дом изнутри и знает, как быстро здесь наказывают тех, кто торопится с выводами.

– Тогда у нас с вами есть одно различие, леди Селеста. Вы давно смотрите и молчите. А я только пришла и уже устала от этого молчания.

Она чуть склонила голову. Не уступка. Оценка.

– С Элизой было иначе, – сказала она вдруг.

Я замерла внутренне, но снаружи не шевельнулась.

– Расскажите.

– Она сначала наблюдала. Долго. А потом начала задавать вопросы не тем людям.

– И умерла.

– Да.

– Вы скорбите по ней очень красиво.

Теперь удар лег точно. Глаза Селесты стали холоднее.

– Вы меня не знаете.

– А вы меня уже оценили достаточно, чтобы говорить о моей судьбе в этом доме. Значит, квиты.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга молча. Это уже был не разговор двух женщин. Это была первая настоящая проверка на прочность. Я видела в ней не соперницу в банальном смысле, не «бывшую или будущую». Я видела умную женщину, давно встроенную в опасный порядок дома и недовольную тем, что новая жена оказалась не декоративной сиделкой, а человеком с руками, глазами и дурным характером.

– Зачем вы пришли на самом деле? – спросила я.

Она ответила честно. Почти.

– Посмотреть, кто вы.

– И?

Селеста чуть улыбнулась. Очень тонко.

– Вы не жена. Вы помеха.

– Спасибо. Взаимно.

Это ее удивило. Совсем слегка. Наверное, большинство женщин в таких домах пытается после подобной фразы либо оправдаться, либо обидеться. А я не люблю тратить чувство собственного достоинства на плохую драматургию.

– Тогда позвольте дать вам совет, – сказала она.

– Не люблю советы от людей, которые слишком долго выживали в опасных домах ценой молчания.

– И все же. Если вы хотите, чтобы Рейнар прожил дольше, не делайте вид, что уже понимаете, кто его враг.

– Боюсь, поздно. Сегодня мне это довольно наглядно показали шприцем.

Она замолчала. На этот раз по-настоящему.

– Так вы уже знаете, – тихо сказала Селеста.

– Я уже знаю достаточно, чтобы не впускать в его комнату красивых женщин с белыми цветами и лицом, на котором траур сидит как удачное наследство.

Ее губы дрогнули. Почти болезненно. Значит, попала не только в расчет, но и в живое место. Полезно.

– Вы жестоки, – сказала она.

– Я точна. Это звучит похоже только для тех, кому правда портит планы.

Селеста взяла корзину обратно.

– Хорошо. Пусть будет так. Но запомните одно, леди… как мне теперь вас называть?

– Как угодно. Лишь бы не покойной заранее.

– Запомните, – повторила она, словно не услышала колкости. – В этом доме опасны не те, кто громче всех говорит. Опасны те, кто слишком долго умеет ждать.

– Спасибо. Я тоже умею.

Она кивнула. И ушла. Не торопясь. Не оборачиваясь. Как человек, который еще не проиграл, но уже понял, что привычный порядок дал трещину.

Мира закрыла дверь и повернулась ко мне.

– Госпожа… вы правда думаете, она желает милорду зла?

Я подошла к консоли, где от корзины остался легкий запах белых цветов. Слишком сладкий. Слишком знакомый с самого моего пробуждения.

– Я думаю, она желает не ему. Она желает себе будущего, в котором все должно было сложиться понятнее и тише. А я очень не вовремя проснулась.

– Она красивая, – ляпнула Мира и тут же прикусила язык.

Я посмотрела на нее.

– И что?

– Ничего, госпожа.

– Правильно. Красота – плохой аргумент, если в комнате уже есть яд, траур и чужой шприц.

Я взяла с консоли один цветок, поднесла к носу и замерла.

Запах был не просто сладким. В глубине чувствовалась знакомая горечь. Очень слабая. Почти неуловимая. Но после последних суток я уже начинала ненавидеть людей, которые любят добавлять горечь туда, где ее никто не ждет.

– Мира, – сказала я. – Принеси чистый платок. И коробку. Плотную. Без дыр.

Она моргнула.

– Зачем?

– Потому что, кажется, в этом доме даже скорбят с примесью.

Я осторожно завернула цветок в кусок ткани и посмотрела на дверь, за которой исчезла Селеста.

Женщина в трауре узнала во мне не жену.

Она сразу увидела помеху.

А значит, я была уже не просто новой фигурой в чужом браке.

Я стала тем, что ломает чужое ожидание слишком рано, чтобы меня оставили в покое.

Глава 9
Я вскрыла склянку, после которой мне впервые захотелось убивать не метафорически

Я не люблю, когда мне подсовывают красивую мерзость. Она всегда рассчитана на то, что человек сначала оценит форму, а только потом поймет, чем именно его пытаются взять за горло. Цветы Селесты были как раз из этой породы. Белые, дорогие, пахнущие невинностью для тех, кто не привык принюхиваться глубже.

Мира принесла коробку, платок и ножницы для вышивки. Я заперла дверь смежной комнаты, где спал Рейнар, и разложила все на маленьком столике у окна. Свет был паршивый, серый, но мне хватало. В хорошей диагностике половина дела – не приборы, а злость и внимательность.

– Что вы ищете? – шепотом спросила Мира.

– Подтверждение того, что в этом доме даже скорбь подают с добавками.

Я снова взяла цветок, на этот раз осторожнее. Белые лепестки были плотными, почти восковыми, с чуть липким налетом у основания. Не естественным. Слишком гладким. Я провела ногтем по внутренней стороне одного лепестка. Остался едва заметный мутный след.

– Вот так, – пробормотала я. – Уже интереснее.

– Это яд?

– Пока нет. Пока это повод никому здесь не верить, даже если тебе улыбаются слишком красиво.

Я поднесла лепесток ближе к свету. У самого основания была тонкая прозрачная пленка, словно цветок слегка опрыскали чем-то маслянистым. Не много. Ровно столько, чтобы запах не менялся резко и чтобы кожа, случайно коснувшаяся сока, потом долго не понимала, почему у человека в голове будто стало мягче, а в теле – слабее.

– Принеси воды. Не для него. Для меня. И кусок белой ткани, если найдешь.

Мира унеслась, а я взяла второй цветок из корзины. Потом третий. На двух был тот же след. На одном – нет. Значит, не случайность. Не особенность сорта. Работали выборочно и руками.

Когда Мира вернулась, я разрезала один бутон вдоль. Внутри, у стебля, под внешней оболочкой, пряталась темная густая капля, слишком вязкая для сока. Я понюхала и едва не выругалась вслух.

Горечь. Сладость. Та же проклятая сладость, которую я уже чуяла в настое, в разбитом пузырьке и на шприце. Только здесь она была слабее, тоньше, рассчитанной не на быстрое отключение, а на медленное соприкосновение. Если человек долго держит цветы рядом, вдыхает, трет пальцами, потом касается лица или губ – мизерная доза все равно попадает куда надо.

– Ну конечно, – сказала я. – Ну конечно. Зачем колоть и подмешивать, если можно просто украсить комнату.

Мира побледнела так, что веснушки у нее на носу стали темнее.

– Она хотела отравить вас?

– Нас. Или только меня. Или проверить, насколько быстро у меня работает голова. Вариантов много, а добрых среди них почему-то ни одного.

Я расправила белую ткань, капнула на нее немного жидкости из стебля и подождала. Через несколько секунд на волокнах проступило светло-желтое пятно с сероватым ореолом по краям. Реакция грубая, примитивная, но для меня достаточная: смесь на масляной основе, вероятно с тем же седативным компонентом, который уже использовали на Рейнаре, только в другой концентрации.

– Эту корзину кто принес? – спросила я.

– Леди Селеста сама, госпожа.

– А до того она была в чьих руках?

– Не знаю… наверное, у ее горничной. Или в оранжерее.

– Значит, надо будет узнать.

Я завернула разрезанный цветок в ткань, убрала в коробку и только тогда позволила себе выдохнуть.

Мне впервые по-настоящему захотелось убивать.

Не метафорически. Не красивыми словами. Не холодной местью через разоблачение. А грубо, просто и руками – тех, кто настолько привык распоряжаться чужим телом, что уже даже цветы использует как продолжение шприца.

Дверь в спальню тихо скрипнула.

Я обернулась.

Рейнар стоял в проеме, держась рукой за косяк. Босой, бледный, злой и явно совершенно не готовый к тому, что я увижу его на ногах так рано после укола.

– Вы с ума сошли? – спросила я.

– Нет. Просто проснулся и обнаружил, что моя жена режет цветы с лицом человека, который уже выбрал место для братской могилы.

– Возвращайтесь в постель.

– Сначала скажите, что нашли.

– Сначала вы сядете, пока не рухнули носом в пол и не испортили мне драматический момент.

Он сделал еще шаг. Потом еще. Я уже видела, как дрожат мышцы в бедре, как он распределяет вес осторожнее обычного. Но дошел до кресла сам и опустился в него без моей помощи. Это не означало, что ему стало хорошо. Это означало другое: после суток без их схемы он уже начинал возвращать себе тело быстрее, чем было положено их планом.

Я поставила коробку на стол между нами.

– Цветы Селесты обработаны.

Он посмотрел на корзину, потом на меня.

– Чем?

– Пока не назову точный состав, но принцип тот же, что и у вашей любимой семейной заботы: мягкое седативное воздействие через контакт и запах, в небольшой дозе. Не чтобы уронить человека сразу. Чтобы сделать его чуть менее резким, чуть более мягким, чуть менее способным быстро соображать. Красивый способ вежливо подправить чужую голову.

В его лице не дрогнуло ничего. И именно это было хуже любой вспышки.

– Вы уверены?

– Настолько, что уже представляю, как хорошо горят такие корзины.

Он опустил взгляд на белые бутоны. Несколько секунд просто молчал. Потом спросил:

– Значит, она тоже.

– Это вопрос или вы только что сами ответили себе на что-то неприятное?

– Я давно знал, что Селеста осталась в доме не ради памяти об Элизе. Но до сих пор не мог понять, где заканчивается ее расчет и начинается чужой приказ.

– А теперь?

– Теперь вижу, что вопрос был лишним.

Я внимательно посмотрела на него.

– Вы ведь подозревали ее раньше.

– Подозревал всех, – сказал он устало. – Это не одно и то же.

– Нет. Одно и то же – это когда человек начинает считать подозрение образом жизни и забывает, что некоторые люди все-таки приходят не добивать.

Он поднял глаза.

– Вы снова про себя?

– Я снова про то, что мне начинает надоедать быть единственным человеком в этой комнате, который не пытается сделать вам удобно через химическую коррекцию.

На этот раз усмешка у него вышла совсем короткой.

– Вы удивительно самолюбивы.

– Зато заслуженно.

Я придвинула к нему коробку с тканью, в которую завернула разрезанный цветок.

– Понюхайте.

– Вы же только что сказали, что он обработан.

– Я сказала – обработан. Не смертелен. К тому же в таком количестве опаснее держать его у изголовья часами, чем быстро понять, чем именно пахнет ваша кузина в трауре.

Он наклонился чуть ближе. На лбу сразу выступила тонкая складка.

– Та же сладость, – сказал он. – Только слабее.

– Вот именно. То, что не заметит обычный человек, если не знает, на что обращать внимание. Или если уже живет в доме, где этим запахом пропитаны полки с флаконами.

– Элиза терпеть не могла белые цветы, – произнес он вдруг.

Я замерла.

– Что?

– У нее от них болела голова. Особенно от этих. Слишком сладкие, говорила она. Марвен всегда это знала. И Селеста тоже.

Вот теперь картина стала еще гаже.

– То есть в доме, где первая жена не переносила этот запах, вторая внезапно получает целую корзину именно таких цветов. Очень тонко.

– Вы думаете, это не для вас.

– Думаю, это и для меня, и для памяти о ней, и вообще для любой женщины, которой здесь нужно вовремя стать мягче.

Я откинулась на спинку стула и снова посмотрела на корзину.

– Умно, между прочим. Если бы я не принюхалась, цветы просто стояли бы тут, делали комнату красивее и медленно работали. У вас в доме вообще удивительно ценят медленные методы.

– Потому что быстрые слишком заметны.

– Да. А заметности вы тут все боитесь, как огня.

Он провел пальцами по подлокотнику кресла.

– Вы сожжете их?

– Еще нет.

– Почему?

– Потому что сначала я хочу понять, кто именно к ним прикасался после оранжереи. Селеста лично. Ее горничная. Кто-то из слуг. Орин. Может, даже Марвен. А потом уже жечь. Я сегодня вообще хочу сначала собрать, а потом ломать.

– У вас отвратительно деловой тон для женщины, которой только что принесли отравленные цветы.

– А у вас отвратительно спокойный тон для мужчины, которого второй раз за день пытаются сделать удобнее.

– Привычка.

Эта его односложная честность иногда била больнее длинных признаний.

Я встала и подошла к окну. Во дворе как раз пересекались две служанки с корзинами белья. На галерее мелькнул темный подол – возможно, одна из камеристок Марвен. Дом жил своей обычной жизнью, как живут все гнилые системы: пока наверху кого-то душат, внизу все равно носят обеды, стряхивают пыль и обсуждают чужие платья.

– Скажите мне одну вещь, – произнесла я, не оборачиваясь. – Когда Элиза начала задавать вопросы, Селеста была рядом?

Он не ответил сразу.

– Да.

– Часто?

– Слишком.

– Они были близки?

– В детстве – да. Потом уже не знаю. После свадьбы Элиза стала осторожнее почти со всеми.

– А с вами?

– Со мной тоже.

Я повернулась.

– И вам это не показалось странным?

– Тогда мне казалось, что я просто плохой муж.

Я пару секунд молчала. Не из жалости. Просто некоторые фразы не требуют немедленного удара в ответ.

– А сейчас? – спросила я.

– Сейчас мне кажется, что я был слишком удобно занят своим титулом и уверенностью в собственном доме.

– Прекрасно. Значит, вы хотя бы не романтизируете прошлую глупость.

Он посмотрел на меня чуть резче.

– Вы умеете утешать.

– Никогда не пробовала.

Я вернулась к столу и начала собирать улики аккуратнее: ткань с пятном отдельно, один целый цветок отдельно, один разрезанный отдельно, корзину – на пол подальше от кровати.

– Мира, – позвала я.

Она тут же заглянула в дверь.

– Да, госпожа?

– Мне нужна горничная леди Селесты. Не сама Селеста. Именно горничная. И еще кто-то из оранжереи. Тот, кто готовил эти цветы.

Мира округлила глаза.

– Сейчас?

– Да. Пока они не успели решить, что корзина внезапно потерялась или кто-то перепутал сорт.

– Но леди Марвен…

– Меня сейчас не интересует, что подумает леди Марвен. Меня интересует, сколько рук было на этих стеблях до того, как они оказались у двери моего мужа.

Мира кивнула и исчезла.

Рейнар смотрел на меня так, словно до конца не мог решить, что утомляет его сильнее – мои методы или то, что они почему-то работают.

– Вы правда собираетесь допрашивать половину дома из-за букета?

– Нет, – ответила я. – Я собираюсь допрашивать половину дома из-за привычки использовать красивые вещи как инструмент контроля. А букет – это просто очень удачная форма признания.

– Вы не устаете?

– Устаю. Но позже.

Он склонил голову к плечу.

– А если они начнут отрицать?

– Начнут.

– И?

– И это будет полезно. Потому что честные слуги путаются иначе, чем слуги, которым заранее сказали молчать. А женщины, привыкшие носить яд под кружевом, почти всегда выдают себя не словами, а тем, как именно держат паузу.

Он несколько секунд смотрел на мои руки, быстро и аккуратно заворачивающие цветы в ткань.

– Вы похожи на человека, который очень давно живет в войне.

Я не подняла головы.

– Нет. Я похожа на человека, который слишком долго вытаскивал людей из того, что другие называли неизбежностью.

Комната ненадолго затихла. Только огонь в камине потрескивал, да где-то снаружи скрипнула дверца шкафа.

Потом Рейнар тихо сказал:

– Селеста однажды принесла Элизе такие же цветы. За неделю до ее смерти.

Я медленно выпрямилась.

– Вы только сейчас об этом вспомнили?

– Нет. Я только сейчас понял, что это может значить что-то кроме дурного вкуса.

Вот оно.

Иногда правда не прячется. Она просто лежит в памяти человека, пока не приходит кто-то достаточно злой, чтобы сложить все в одну картину.

– Значит, – сказала я спокойно, – сегодня мы уже не просто лечим вас от семейной заботы. Сегодня мы начинаем копать смерть вашей первой жены по-настоящему.

Он отвел взгляд к окну.

– Вам это нравится.

– Нет, – ответила я. – Мне нравится момент, когда люди, привыкшие тихо травить других, впервые понимают, что их начали разбирать по слоям.

Снаружи послышались торопливые шаги Миры.

– Госпожа! – донеслось из-за двери. – Горничную леди Селесты нашли. Но она не хочет идти одна.

Я улыбнулась очень медленно.

– Ну конечно. Значит, сначала поговорим с той, кто уже понял, что красивый траур может оказаться уликой.

Я взяла коробку с цветами, стряхнула с юбки невидимую пыль и посмотрела на Рейнара.

– Не скучайте. Я скоро вернусь с новыми неприятными людьми.

– Вы приносите их с пугающей регулярностью.

– Это не я. Это ваш дом укомплектован плохо.

И вышла из комнаты с очень ясным чувством.

Склянки, шприцы, настои – все это было грязно, но хотя бы прямолинейно.

А вот женщина, которая приносит отравленные цветы в трауре по мертвой кузине, – это уже не лечение.

Это стиль.

И такой стиль я ломаю с особым удовольствием.