Текст книги "Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 12
Чем здоровее становился мой муж, тем опаснее делался наш брак

После фразы Рейнара вечерний чай окончательно перестал притворяться семейным. Серебро блестело, свечи горели, фарфор стоял безупречно, а вот воздух в зале уже был не для питья. Им можно было резать по кускам чужую выдержку.

Марвен первой попыталась вернуть происходящему форму.

– Мы здесь не для того, чтобы обмениваться обвинениями, – произнесла она с ледяной ровностью. – Речь идет о здоровье Рейнара и спокойствии дома.

– В этом доме эти две вещи, как я заметила, почему-то всегда стоят по разные стороны стола, – сказала я.

Орин откинулся на спинку стула.

– Милорд, если ваше состояние действительно улучшилось, я могу только приветствовать это. Но превращать частное временное облегчение в повод для публичного скандала – неразумно.

– А что разумно? – спросил Рейнар. – Продолжать делать вид, что я слабею сам по себе и исключительно к вашей профессиональной выгоде?

– Вы говорите в раздражении.

– Я говорю в ясности. Это, как я начинаю понимать, вас и беспокоит.

Селеста взяла чашку, но не поднесла к губам. Она держалась прекрасно. Слишком прекрасно для женщины, чей букет только что вслух назвали отравленным. Опасные люди редко суетятся. Они сначала ждут, как глубоко ты готов копать.

– Полагаю, – сказала она мягко, – всем нам стоит быть осторожнее с выводами. В доме много напряжения. Любое неверно истолкованное действие может показаться злым умыслом, если смотреть на него через недоверие.

– Очень тонко, – ответила я. – Особенно от женщины, которая несет в комнату больного хозяина цветы с примесью и потом говорит о недоверии как о проблеме восприятия.

– Вы ничего не докажете, – сказала она.

– Не торопитесь. Мне начинает нравиться эта неделя.

Тальвер снова кашлянул. На этот раз громче. Бедный человек уже, кажется, жалел, что вообще умеет дышать в этой комнате.

Марвен перевела взгляд на него:

– Оставьте нас.

Он поклонился с таким облегчением, будто ему разрешили пережить сегодняшний вечер без участия в семейной казни, и вышел. За ним исчезли двое слуг, до этого застывшие у стены в позе мебели с ушами.

Когда дверь закрылась, Марвен перестала играть даже в приличия.

– Довольно, – сказала она. – Я терпела вас из уважения к обстоятельствам и к тому нелепому положению, в котором все мы оказались после этой поспешной свадьбы. Но если вы рассчитываете перевернуть дом несколькими истериками, вы ошиблись адресом.

Я посмотрела на нее с искренним интересом.

– Как быстро женщины вроде вас начинают называть истерикой любую ситуацию, где другая женщина не согласна молчать.

– Вы не молчите даже там, где следовало бы сначала думать.

– Нет. Я думаю быстро. В этом и состоит наше с вами хроническое расхождение.

Марвен прищурилась.

– Вы здесь случайность.

– Очень возможно.

– Тогда не ведите себя так, будто уже пустили корни.

Я чуть наклонилась вперед.

– А вы не ведите себя так, будто я не заметила, как в этом доме дрожит порядок каждый раз, когда ваш племянник встает сам.

Орин резко поставил чашку на блюдце.

– Милорд, вам сейчас вредна подобная нагрузка. Вернитесь в восточное крыло. Мы продолжим разговор позже, когда страсти остынут.

– Нет, – сказал Рейнар.

Одно короткое слово. Без громкости. Но даже я почувствовала, как после него в комнате стало холоднее.

Он сидел очень прямо. Слишком прямо для своего самочувствия. Я видела, сколько сил уходит только на то, чтобы держать плечи расправленными, а взгляд – ровным. Но именно в этом и была вся опасность момента: человек, которого они привыкли обсуждать как почти отсутствующего, сейчас говорил за себя. И каждое такое слово делало привычный баланс для них все неустойчивее.

– Я останусь, – продолжил он, – и выслушаю все, что моя семья считает нужным сказать мне в лицо, а не через дозы и режимы.

Марвен побелела.

Селеста, наоборот, опустила взгляд в чашку, будто именно там вдруг скрылась единственная безопасная глубина в этом доме.

Орин скрестил пальцы.

– В таком случае я скажу прямо, – произнес он. – Вы всегда были трудным пациентом, милорд. Игнорировали предписания, пытались вставать раньше срока, раздражались на тех, кто хотел помочь. Теперь рядом с вами женщина, которая подогревает это сопротивление. Для организма в вашем состоянии это губительно.

– Для какого именно организма? – спросила я. – Для того, который вы годами держали на тумане, или для того, который уже второй день приходит в себя без вашей вечерней бутылки?

– У вас нет права спорить о вещах, в которых вы некомпетентны.

– Ошибаетесь. У меня есть глаза, нос, память, профессиональный опыт и очень дурное отношение к людям, подменяющим лечение управлением.

– Вы не доказали ничего, кроме своей агрессии.

– Зато вы с каждой фразой доказываете слишком много о себе.

Рейнар медленно перевел взгляд с него на тетку.

– Мне любопытно, – сказал он, – кто из вас первым решил, что жена при моей постели будет удобнее, чем я сам на ногах.

Марвен ответила мгновенно:

– Не смей.

Не «не говори». Не «ты заблуждаешься». Просто – не смей.

Очень полезная оговорка.

Я повернула голову к Рейнару.

– Вы слышали?

– Да, – ответил он спокойно. – Она даже не пытается притворяться.

Селеста наконец подняла глаза.

– Вам обоим кажется, что вы уже победили, – сказала она тихо. – Но дом – это не одна сцена и не один удачный вечер. Здесь все гораздо дольше.

– Спасибо за признание, – сказала я. – Я уже заметила, что вы предпочитаете медленные способы.

– А вы – грубые.

– Нет. Я просто не вижу смысла растягивать мерзость в изящество.

Марвен встала.

– Достаточно. Рейнар, если ты решил унижать нас при посторонней женщине, мне нечего здесь делать.

– При посторонней? – переспросила я. – Как трогательно. Значит, кольцо на моем пальце официально считается только тогда, когда нужно было усадить меня к его постели. А как только я заговорила – снова стала посторонней.

Марвен повернулась ко мне.

– Вы получили гораздо больше, чем заслуживали.

Вот это я уже слышала слишком много раз в жизни. В разных мирах, разными голосами, но всегда с одним и тем же внутренним смыслом: будь благодарна за то, что тебя вообще допустили до клетки.

Я встала тоже.

– Вы все здесь повторяете одну и ту же ошибку, – сказала я очень спокойно. – Считаете, что женщину можно купить не только деньгами, титулом или крышей, но и самим фактом допуска. Будто она обязана сразу начать улыбаться, если ее не выкинули вон. Плохая новость, леди Марвен. Я не из тех, кто путает выданную роль с подарком.

В ее глазах было уже не раздражение. Настоящая, холодная ненависть. Очень хорошо. Ненавидящие люди делают больше ошибок, чем презирающие.

Рейнар поднялся.

Вот этого не ожидал никто.

Ни Марвен. Ни Орин. Ни Селеста. Даже я на секунду забыла вдохнуть – не потому, что не верила в него, а потому, что понимала цену этого движения слишком хорошо.

Он оперся ладонью о край стола, потом выпрямился полностью. Медленно. Очень медленно. На скуле дрогнула мышца, в пальцах напряглись сухожилия, но он стоял.

И в эту секунду все их идеально расставленные чашки, свечи и салфетки стали смешными.

Потому что в комнате больше не было полуживого хозяина дома.

В комнате был мужчина, который встал сам.

– Рейнар… – начала Марвен.

– Нет, – сказал он.

Она замолчала.

Он повернулся к ней. Потом к Орину. Потом к Селесте. Очень медленно, как будто давал каждому полную возможность увидеть его живым, не спрятанным за спинкой кресла и не поданным к столу в качестве семейной жалости.

– Я устал, – произнес он ровно, – от того, что в этом доме все давно научились говорить о моем благе так, будто я не слышу. Устал от лечения, после которого у меня исчезают дни. Устал от людей, которые приносят мне заботу в стекле, в чашке, в уколе и, как выяснилось, даже в цветах. И особенно я устал от мысли, что мне следует быть благодарным за собственную беспомощность.

Ни один из них не перебил.

Я стояла рядом и впервые за все это время ощутила не только злость и рабочий азарт, но и нечто гораздо опаснее: уважение. Тяжелое, холодное, очень взрослое уважение к человеку, который поднимается не красиво, а через боль, стыд и ярость – и все равно поднимается.

– Если кто-то из вас, – продолжил он, – еще раз без моего прямого согласия даст мне что угодно – от чая до инъекции, – этот человек покинет дом. Немедленно. С вещами или без. Это касается всех.

Он сделал небольшую паузу.

– И это касается вас тоже, тетя.

Марвен словно окаменела изнутри.

Селеста опустила голову. Не в покорности. В расчете. Она уже считала, насколько сильно треснул лед под ногами и как долго еще можно стоять, делая вид, что это просто перемена погоды.

Орин заговорил первым:

– Милорд, вы не в том состоянии, чтобы принимать кадровые решения.

– Значит, очень удачно, что я все-таки в состоянии их озвучивать.

– Это влияние.

– Да, – сказал Рейнар. – Влияние ясности на человека, который слишком долго жил в чужой версии собственной болезни.

Я почти не шевелилась, чтобы не отвлекать ни его, ни себя глупым участием. Но в какой-то момент почувствовала, как он чуть покачнулся. Совсем слабо. Чужой глаз мог бы не заметить. Я заметила.

Подошла ближе. Не касаясь пока. Просто становясь рядом – достаточно, чтобы он знал: если сейчас мир попытается качнуться сильнее, я не дам ему превратиться в позорную сцену.

Марвен тоже это увидела.

И вот тут в ее взгляде впервые мелькнуло не только бешенство. Страх.

Потому что слишком многое было уже испорчено самим фактом: он встал, заговорил, запретил, обозначил меня не как сиделку, а как сторону, рядом с которой он сейчас остается на ногах. Даже если завтра ему будет хуже, сегодняшний вечер уже нельзя будет отменить.

– Ты играешь в опасную игру, – произнесла она низко.

– Нет, – ответил он. – Это вы играли, пока думали, что я не замечаю правил.

Селеста медленно поднялась.

– Я не участвую в этом разговоре, – сказала она почти тихо. – Но одно скажу. Чем здоровее ты будешь становиться, Рейнар, тем опаснее станет все вокруг.

Я посмотрела на нее.

– И это вы, вероятно, говорите из сочувствия?

Она впервые за вечер позволила себе не мягкость, а честность.

– Нет, – сказала Селеста. – Из знания.

И вышла.

Не сбежала. Не хлопнула дверью. Просто ушла, как человек, который понял: старая конструкция треснула, и теперь ему выгоднее думать в стороне.

Орин посмотрел ей вслед, потом на Марвен, потом снова на Рейнара. Я почти видела, как быстро у него в голове перестраиваются версии происходящего. Очень неприятный тип. Такие не ломаются от одного разоблачения. Они просто меняют дозировки.

– Милорд, – сказал он наконец, – если вы настаиваете, я приостановлю часть схемы до вашего отдельного распоряжения. Но предупреждаю: последствия могут оказаться тяжелее, чем вам сейчас кажется.

– Это мы уже слышали, – ответила я. – Попробуйте новый репертуар.

Он не посмотрел на меня.

– Доброй ночи.

И тоже ушел.

Остались только мы трое: я, Рейнар и Марвен.

Она стояла у стола, прямая, темная, с лицом женщины, которая привыкла проигрывать исключительно на время и только ради последующего удара точнее.

– Ты еще придешь ко мне за помощью, – сказала она племяннику.

– Возможно, – ответил он. – Но уже не на коленях и не в тумане.

Марвен перевела взгляд на меня.

– А вы зря думаете, что победили, миледи.

Я покачала головой.

– Я вообще не люблю думать категориями победы в первый же вечер. Я предпочитаю категории перелома.

Она ничего не ответила и вышла так тихо, что за ней дрогнуло только пламя свечей.

Только когда дверь закрылась, я повернулась к Рейнару полностью.

Он все еще стоял. Но теперь уже на пределе. Это было видно по всему – по руке, слишком крепко стиснувшей спинку стула, по побледневшим губам, по поту у виска.

– Садитесь, – сказала я тихо.

– Еще рано.

– Нет. Уже вовремя.

Он попытался сделать шаг и только тогда заметно качнулся. Я подхватила его под локоть без лишних слов. На этот раз он не стал спорить. Даже не из гордости – просто потому, что гордость не стоит сломанного затылка.

Мы медленно опустили его в кресло. Я осталась рядом, ладонью чувствуя, как сильно напряжены его мышцы после этого короткого, но очень дорогого выхода в вертикаль.

Он откинул голову назад и закрыл глаза.

– Ну? – спросил хрипло. – Стоило того?

Я посмотрела на стол. На нетронутый чай. На стул, с которого ушла Селеста. На пустое место, где еще минуту назад сидел Орин. На дверь, за которой исчезла Марвен со своей красивой властью.

– Да, – сказала я. – Теперь в этом доме никто уже не сможет честно сказать, что вы просто лежите и ничего не понимаете.

Он открыл глаза и повернул голову ко мне.

– А вы?

– Что я?

– Вы тоже теперь в этом замешаны глубже, чем могли бы позволить себе разумные люди.

Я усмехнулась.

– Я вообще сегодня много чего сделала не как разумный человек. Но, кажется, довольно удачно.

Он смотрел на меня долго. Усталость делала его лицо жестче, а взгляд – темнее.

– Чем здоровее я буду становиться, – произнес он тихо, – тем опаснее станет наш брак.

Я не отвела взгляда.

– Я знаю.

– Вас это не пугает?

– Пугает. Но недостаточно, чтобы отойти.

Это было, пожалуй, самой честной фразой за весь вечер.

Он чуть прикрыл глаза, будто запоминал ее на случай, если завтра снова станет тяжелее верить людям.

Я положила ладонь на спинку его кресла и посмотрела туда, где еще недавно сидела его семья.

Чем здоровее становился мой муж, тем опаснее делался наш брак.

Потому что раньше я была просто удобной женой при почти сломанном хозяине.

А теперь становилась женщиной, рядом с которой он начинал возвращаться себе.

И для дома это было страшнее любой болезни.

Глава 13
Я нашла историю первой женщины, которая тоже пыталась его спасти

После вечернего чая возвращение в восточное крыло напоминало не путь больного хозяина в свои покои, а отступление с поля боя, где противник впервые понял, что мишень начала стрелять в ответ. Слуги расступались быстрее обычного. Никто не заговаривал первым. Даже половицы под ногами словно старались не скрипеть громче, чем положено дому, где слишком многое держится на привычке молчать.

Рейнар шел медленнее, чем спускался вниз, и я уже не делала вид, будто не замечаю, как тяжело ему дается каждый поворот плеча, каждое усилие удержать голову ровно. Но он дошел. Сам. А когда дверь спальни закрылась, будто вместе с ней рухнула вся та прямая спина, на которой он держался перед семьей.

Он опустился в кресло у кровати и тихо выдохнул сквозь зубы.

– Даже не начинайте, – сказал он, заметив мой взгляд.

– Что именно? Разговор о том, что вы идиот?

– Вот именно это.

– Тогда не начну. Слишком очевидно.

Я подошла, расстегнула верхнюю пуговицу его рубашки и коснулась шеи. Пульс – бешеный. Кожа – холоднее, чем должна быть после такой нагрузки. Под воротом рубашки мышцы были каменными от напряжения.

– На кровать, – сказала я.

– Приказ?

– Приговор, если будете спорить.

Он попытался подняться без моей помощи, и я даже дала ему эту секунду гордости. Потом все-таки подставила руку, когда колени слишком явно подвели. На этот раз он не огрызнулся. Плохой признак для его характера, хороший – для клинической честности.

Когда он лег, я заставила его выпить воды, потом еще немного. Никаких новых препаратов, никаких отваров, никаких милых семейных улучшений. Только дыхание, отдых и тишина.

– Если завтра я не встану, – пробормотал он, не открывая глаз, – вы будете довольны?

– Нет. Я просто найду другой способ вас раздражать. Спите.

– Вы ужасная жена.

– Зато полезная.

Он едва заметно усмехнулся и через минуту уже действительно отключился – не в той чужой неподвижности, которую я видела после укола, а в честной усталости человека, слишком долго державшегося на одной злости. Я подождала еще немного, проверила дыхание, убедилась, что дрожь в руках не нарастает, и только потом села к столу.

Передо мной лежали тетради Элизы.

До этого я открывала их кусками, на ходу, выдергивая из чужой смерти самые нужные факты. Но сейчас впервые появилось время прочесть все как историю, а не как набор улик. И я почему-то уже знала: от этих страниц мне станет не легче.

Я взяла первую тетрадь.

Почерк Элизы поначалу был ровным, даже красивым. Женщина явно привыкла не торопиться в письме и не позволять себе лишнего на бумаге. Первые страницы почти не касались Рейнара – там были хозяйственные заметки, наблюдения о людях дома, короткие зарисовки привычек Марвен, имена слуг, пометки о северном крыле и оранжерее. Потом постепенно появился он.

«Рейнар умеет молчать так, будто это форма наказания не только для других, но и для себя самого. Но хуже всего не его молчание, а то, как легко все вокруг принимают его за согласие».

Я перевернула страницу.

«У него бывают тяжелые дни, но болезнь не объясняет того, как быстро некоторые люди в доме начали устраиваться вокруг его слабости, будто ждали ее заранее».

Еще страница.

«Сегодня Орин опять велел увеличить вечерний настой. Рейнар после него спал слишком крепко и наутро почти не помнил, о чем мы говорили ночью. Когда я сказала об этом Марвен, она впервые за долгое время улыбнулась мне по-настоящему. Я не люблю ее настоящие улыбки».

Я медленно выдохнула.

Элиза не была истеричной, подозрительной или романтически несчастной женщиной, которой стало скучно и она решила придумать себе заговор. Она была внимательной. Вот и весь ее грех.

Я читала дальше.

Из заметок постепенно вырастала сама Элиза – не как портрет в коридоре, а как живая женщина. Умная. Сдержанная. Не склонная к лишним сценам. И при этом не покорная. Она любила наблюдать, складывать детали и не торопилась с выводами, пока те не начинали пахнуть опасностью. Именно так, наверное, и выживают некоторое время в домах, где власть подают к столу без шума.

Один абзац заставил меня задержаться дольше остальных.

«Я попыталась поговорить с Селестой о настоях, которые Орин приносит в северное крыло так же часто, как в восточное. Она ответила слишком быстро и слишком мягко. Когда женщина отвечает мягко на вопрос, который должен был ее возмутить, это почти всегда значит, что она уже выбрала не тебя».

Я положила палец на строку и посмотрела на спящего Рейнара.

Вот, значит, как. Элиза заметила не только Ориновы схемы и Марвен. Она уже тогда увидела и Селесту. Не как соперницу в дешевом смысле – как женщину, которая заранее заняла в доме то место, откуда удобно ждать чужого падения.

Я перевернула дальше.

В записях появились первые упоминания приступов. Сначала – короткие: «сегодня после ужина у него дрожали руки сильнее, чем утром», «после нового состава голова у него тяжелая до полудня», «в дни, когда он пытается больше двигаться, вечером его будто специально возвращают в постель».

Потом текст стал темнее.

«Я перестала верить в естественность происходящего. Болезнь не выбирает такие удобные моменты для обострения. А люди – выбирают».

«Если со мной что-то случится, мою смерть тоже назовут объяснимой. В этом доме вообще слишком любят все объяснять тем, что уже нельзя проверить».

Под этим была дата. За восемь дней до ее смерти.

Я закрыла глаза на секунду.

В груди поднялось не жалостливое сочувствие, а другое чувство – то тяжелое, сухое, взрослое бешенство, которое приходит, когда понимаешь: до тебя здесь уже была женщина, которая увидела то же самое, начала собирать схему, и ее за это просто убрали. Не публично. Не драматично. Достаточно тихо, чтобы дом продолжал подавать чай и стирать скатерти.

Я взяла вторую тетрадь.

Эта была тоньше. И опаснее. Здесь уже не было почти ничего бытового – только последовательность подозрений, имена, даты, дозировки, короткие характеристики людей.

Орин – «не врач, а человек, которому слишком нравится, когда от него зависят тела».

Марвен – «не лжет прямо, если можно заставить всех остальных жить внутри удобной ей версии».

Селеста – «никогда не говорит лишнего. Это не достоинство. Это подготовка».

Я усмехнулась без радости. Элиза формулировала точнее, чем многие мужчины умеют думать.

И вдруг наткнулась на страницу, где почерк сорвался. Ненамного, но заметно.

«Сегодня Рейнар впервые спросил, не кажется ли мне, что после настоев он глупеет. Сказал это шуткой. Я сделала вид, что тоже шучу. Мы оба соврали. Если я скажу ему все, он сорвется слишком рано. Если промолчу – они выиграют раньше. Никогда не думала, что страх за мужа может выглядеть так несентиментально».

Вот оно.

Она тоже пыталась его спасти. Не как безупречная жена из легенды. Не слезами. Не молитвами. Тем же способом, которым теперь шла я: собирая факты и пытаясь понять, как вытащить мужчину из системы, которая уже распределила его слабость между удобными людьми.

Я подняла голову.

Рейнар спал, повернув лицо к стене. В полумраке профиль казался почти резким до боли. И мне вдруг стало физически ясно, что я иду не первой. Просто первой, кому пока еще дают дышать достаточно, чтобы продолжить.

В дверь тихо постучали.

Я мгновенно накрыла тетради тканью и встала.

– Кто?

– Это я, госпожа, – шепнула Мира. – Можно?

– Входи.

Она проскользнула внутрь, как тень. На щеках – усталость, в глазах – тот самый тревожный блеск, который бывает у людей, уже понимающих, что дом перестал быть просто местом службы и стал чем-то гораздо опаснее.

– Что случилось?

– Внизу шепчутся, что после чая леди Марвен закрылась с мастером Орином в ее кабинете. Надолго. А потом леди Селеста велела своей горничной собрать чемодан, но не до конца. Только часть вещей.

– То есть она не уезжает. Она переставляет фигуры.

Мира моргнула, не поняв, но кивнула.

– Еще Тальвер просил передать, что старшая сиделка Авена сегодня ночью не придет. Ее внезапно отправили к больной племяннице в город.

Я рассмеялась тихо.

– Как трогательно вовремя у людей начинают болеть родственники, когда им лучше не задавать лишних вопросов.

– Это плохо?

– Это полезно. Если фигура исчезает слишком быстро, значит, ее уже боятся потерять на допросе.

Мира перевела взгляд на тетради под тканью.

– Это записи покойной леди?

– Да.

– Она тоже…

– Да, – сказала я, не давая ей договорить. – Она тоже видела, что здесь происходит. И тоже пыталась что-то сделать.

Мира побледнела.

– А потом умерла.

– А потом умерла.

Мы помолчали.

Потом она тихо спросила:

– И вы не боитесь, что с вами будет так же?

Я посмотрела на нее. На тонкие пальцы, сцепленные до боли. На лицо, которое слишком рано научилось жить между приказом и страхом. И ответила честно:

– Боюсь.

Она явно не ожидала.

– Тогда почему…

– Потому что страх – это полезное чувство только до того момента, пока он не начинает работать на тех же людей, что и их лекарства.

Мира долго молчала, а потом очень медленно кивнула.

– Что мне делать?

– Пока – смотреть и запоминать. Кто куда ходит. Кто носит записки. Кто вдруг начинает избегать восточного крыла. И особенно – кто завтра попытается быть слишком ласковым.

– Ласковым?

– Да. После неудачных попыток надавить такие люди часто переходят на мягкость. Это почти всегда значит, что они готовят новый заход.

Она снова кивнула и уже собралась уйти, когда я остановила ее:

– Мира.

– Да, госпожа?

– Если со мной что-то случится, эти тетради нельзя отдавать никому из дома. Никому. Даже если тебе скажут, что это ради блага милорда.

Она побледнела еще сильнее, но ответила твердо:

– Я поняла.

Когда дверь закрылась, я вернулась к столу и открыла последние страницы второй тетради. Там было уже не наблюдение, а прощание, которое Элиза не называла прощанием.

«Если я ошибаюсь, пусть меня посчитают дурой. Это лучше, чем если я права и ничего не сделаю. Хуже всего не умереть в доме, где тебе желают смерти. Хуже – понять это слишком поздно и продолжать сидеть красиво».

Я закрыла тетрадь медленно.

Вот и вся история первой женщины, которая тоже пыталась его спасти.

Не нежная мученица. Не идеальная леди. Просто умная жена, слишком рано понявшая, что болезнь мужа кому-то выгоднее его жизни.

И в этом было что-то почти невыносимо честное.

Я убрала тетради обратно в чехол и подошла к кровати.

Рейнар все еще спал. На лбу лежала тень усталости, губы были плотно сжаты даже во сне, будто тело уже не умело отдыхать без внутренней готовности к удару. Я смотрела на него и вдруг ясно поняла еще одну неприятную вещь.

Если Элиза не успела его вытащить, это не только потому, что они действовали быстро.

Это еще и потому, что он тогда, вероятно, не позволил бы никому подойти слишком близко к правде. Не из глупости. Из мужской привычки долго считать собственную слабость временным недоразумением, а не чьим-то ремеслом.

Я коснулась кончиками пальцев его запястья. Пульс уже успокоился. Хорошо.

– Вам, Рейнар, – сказала я почти шепотом, – удивительно везет на женщин с дурным характером и плохим отношением к красивой лжи.

Он, конечно, не ответил.

Но мне почему-то стало спокойнее.

Не потому, что я нашла решение. До него было еще далеко.

Просто теперь я знала точно: до меня здесь уже была женщина, которая видела ту же мерзость и не захотела сидеть красиво.

А значит, я не схожу с ума. Я просто продолжаю ее работу.

И, возможно, именно это в этом доме окажется самым опасным.