Текст книги "Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

– Вы собираетесь допросить меня сейчас?

– Нет. Сейчас я собираюсь проследить, чтобы вы не свалились после сегодняшних новостей. А утром – да. Очень подробно.

– Какая у меня насыщенная семейная жизнь.

– Терпите. Могло быть хуже.

– Например?

– Например, я могла бы взять деньги.

Он посмотрел на меня так резко, что даже Мира вздрогнула.

– Не шутите так.

Я замерла.

Вот это уже было по-настоящему.

Не светская резкость. Не игра. Не ядовитая реплика.

Чистая реакция мужчины, который вдруг слишком ясно представил, что мог бы меня потерять не через смерть, а через расчет.

И именно это меня задело сильнее, чем хотелось бы.

– Ладно, – сказала я тише. – Не буду.

Он несколько секунд не отводил взгляда. Потом медленно кивнул.

– Спасибо.

И вот тут все стало совсем плохо.

Потому что благодарность в его голосе прозвучала честнее, чем поцелуй.

Я отвернулась первой.

– Мира, горячую воду. И запри внешнюю дверь на оба замка. Если ночью кто-нибудь еще захочет обсудить со мной вдовство, я предпочту, чтобы ему пришлось стучать громче.

Когда она вышла, в комнате снова стало тихо.

– Вы не спите сегодня, да? – спросил Рейнар.

– Нет.

– Почему?

– Потому что после таких предложений нормальные люди либо бегут, либо готовятся к следующему удару. Я, как видите, не нормальная.

– Это я уже понял.

Я подошла к окну и задернула штору плотнее. За стеклом чернел мокрый двор. Ни огня, ни движения. Слишком тихо.

– Знаете, что хуже всего в их предложении? – спросила я, не оборачиваясь.

– Что?

– Они даже не усомнились, что вдовство для меня может показаться разумным выходом.

– Для большинства людей так и было бы.

– Значит, большинство слишком дешево устроено.

Он долго молчал. Потом произнес очень спокойно:

– Для меня нет.

Я закрыла глаза на секунду.

Вот и все.

Никакого красивого признания. Никакой театральной нежности. Просто одна фраза, сказанная мужчиной, который только что понял цену моего отказа.

И этого оказалось достаточно, чтобы сердце на секунду ударило не туда, куда положено для хорошей дисциплины.

Проклятье.

– Ложитесь, – сказала я, не поворачиваясь. – Пока я не решила, что сегодня уже слишком много честности на одну ночь.

Он усмехнулся тихо.

– Есть, миледи.

И впервые за все время это прозвучало не как издевка.

Ночью мне предложили стать вдовой за очень большие деньги.

Очень жаль для них.

Потому что именно после таких предложений я обычно перестаю играть в осторожность.

Глава 18
Я увидела мужа не пациентом в день, когда он впервые защитил меня как свою женщину

Утро после предложения стать богатой вдовой всегда пахнет хуже обычного.

Не потому, что воздух меняется. А потому, что ты уже знаешь цену, в которую кто-то оценил твою совесть, и с этого момента даже чай в чужом доме начинает казаться частью сделки. Я почти не спала. Рейнар – тоже, хотя делал вид, будто его вполне устраивает роль мужчины, который способен после такого разговора просто отвернуться к стене и достойно дышать до рассвета. Врать он умел неплохо. Но уже недостаточно хорошо для меня.

Я сидела у окна с бумагами Тальвера и собственными заметками, пытаясь собрать внешнюю часть схемы: земли, доходы, доверительное управление, подписи, кто из соседних родов связан с домом Валтера через старые договоры, кто мог бы выиграть от того, что хозяин дома официально жив, но фактически неуправляем. Чем дальше я шла, тем мерзее вырисовывалась картина.

Если Рейнар полностью возвращал себе власть, кто-то терял не только удобного полубольного родственника. Кто-то терял доступ к потокам денег, к земле, к решениям, к возможности подписывать от его имени или хотя бы использовать его слабость как повод для чужого руководства.

Проще говоря, мой муж был не просто человеком. Он был узлом. И слишком многие присосались к нему как к живому разрешению продолжать хорошо устроенную жизнь.

– Вы опять смотрите на бумаги так, будто им осталось жить до обеда, – сказал Рейнар.

Я подняла голову.

Он уже не лежал. Сидел в кровати, рубашка расстегнута у горла, волосы растрепаны сильнее обычного, взгляд тяжелый, но ясный. После вчерашнего ужина и ночного разговора он должен был выглядеть хуже. А выглядел иначе. Слабым – да. Уставшим – безусловно. Но не потерянным.

– Неплохое утро, – сказала я. – Вы все еще на этом свете. Я все еще злая. Значит, работаем.

– Как трогательно.

– Привыкайте. Сегодня у нас список людей, которые хотели бы, чтобы вы были мягче, тише и значительно мертвее по документам.

Он провел рукой по лицу.

– Вы нашли что-то новое?

– Да. Ваша болезнь, похоже, хорошо кормила не только дом. Несколько платежей по соседним землям проходили через доверительных управляющих с пометкой «по состоянию лорда». И если верить цифрам, пока вы лежали в восточном крыле, некоторые очень удачно расширяли свое влияние.

– Кто?

– Пока точно не скажу. Но список становится все веселее.

Он хотел что-то ответить, но в дверь резко постучали. Не так, как обычно здесь стучат слуги. Без вежливой паузы. Быстро. Нервно.

Я встала.

– Кто?

– Госпожа, это Мира! – донеслось снаружи. – Внизу… внизу что-то случилось.

Я открыла.

Она влетела в комнату белая как полотно.

– Что?

– В северном крыле шум. Леди Селеста кричала на горничную. Потом я слышала, как кто-то из мужчин внизу говорил, что вас надо срочно позвать в малый внутренний сад. Там… там ждут.

– Кто ждет?

– Не знаю, госпожа. Но один из охранников сказал, что это касается вас и милорда. И лучше прийти без шума.

Я переглянулась с Рейнаром.

– Слишком прямолинейно для Марвен, – сказал он.

– И слишком срочно для новой попытки подкупа, – ответила я.

Внутри уже поднималось знакомое ощущение: сейчас что-то рванет. Не красиво, не умно, а грубо. Когда тонкие схемы дают трещину, в ход часто идет примитивная сила.

– Вы остаетесь здесь, – сказала я Рейнару.

– Нет.

– Да.

– Нет.

– Вы вчера едва не свалились после ужина, а ночью вам предлагали мое вдовство. Сегодня вы никуда не идете, пока я не вернусь и не проверю, что там вообще происходит.

Он отбросил одеяло.

– Если речь идет о вас, я не останусь лежать в постели, как хорошо воспитанный полутруп.

Я уже открыла рот, чтобы отрезать что-нибудь особенно ядовитое, но осеклась.

Потому что именно это он и имел в виду. Не гордость. Не мужской жест. Не пустой контроль. Он не собирался опять позволить дому действовать через меня, пока сам лежит и ждет сводки.

Очень не вовремя в нем просыпалась эта черта.

И именно поэтому спорить стало труднее.

– Тогда встаете и идете только рядом со мной, – сказала я. – Без геройства. Без попыток играть в восстановленную власть, если колени решат иначе.

– Какая честь.

– Не бесите меня. У меня плохое предчувствие.

Он встал быстрее, чем мне нравилось. Я уже хотела рявкнуть, но увидела, что сегодня движение дается ему немного увереннее. Не легко. Но уже без той беспомощной задержки, которая выдавала каждый переход тела из покоя в действие. Это порадовало бы меня гораздо больше, если бы мы не собирались сейчас идти туда, куда нас слишком настойчиво звали.

Мы вышли в коридор втроем: я, Рейнар и Мира, которую я сразу отправила назад, как только убедилась, что двери восточного крыла закрыты. Малый внутренний сад находился между северным и западным крылом – не публичное место, не парадное, а что-то среднее между красивой прогулочной клеткой и тихим карманом дома, где удобно встречаться без лишних глаз.

Когда мы свернули в арочную галерею, я уже увидела впереди двух мужчин у входа в сад.

Не домашняя охрана.

Слишком одинаковые.

Слишком молчаливые.

Слишком явная попытка выглядеть просто людьми при двери.

– Назад, – сказала я сразу.

Но поздно.

Один из них шагнул вперед.

– Миледи. Милорд. Вас просят пройти.

– Кто? – спросил Рейнар.

Вместо ответа второй перекрыл нам путь к отступлению.

Прекрасно.

Вот и закончилось утро вежливых намеков.

– Не люблю, когда меня просят так, будто выбор уже сделали за меня, – сказала я.

Первый мужчина не шелохнулся.

– Нам велено сопроводить миледи вниз. Без шума.

– А милорд?

– Милорд должен вернуться в свои покои и не вмешиваться.

Я почувствовала, как рядом со мной изменилось дыхание Рейнара. Не от страха. От той самой злости, которая в нем всегда приходила раньше правильного решения.

– Ошиблись адресом, – сказал он очень тихо.

Мужчина сделал еще шаг.

– Милорд, не осложняйте.

– А вы, – ответил Рейнар, – уже достаточно осложнили тем, что подошли к моей жене в моем доме без разрешения.

Я повернула голову. Его лицо в этот момент было не больного мужчины. Не пациента, не цели, не узла в чужой схеме. Это было лицо хозяина, которого слишком долго пытались держать в тумане, а теперь кто-то сделал роковую глупость – пошел к его женщине напрямую, как к вещи, которую можно просто увести.

Я увидела его не пациентом именно тогда.

Не в постели. Не за ужином. Не в архиве.

А сейчас – в той секунде, когда между мной и этими людьми встал не больной мужчина, а очень злой хозяин своей территории.

Первый охранник, кажется, тоже это понял слишком поздно. Он потянулся ко мне.

Рейнар ударил его раньше.

Не эффектно. Не театрально. Просто коротко, точно и с той яростью, которая рождается не из драки как удовольствия, а из невозможности снова смотреть, как кого-то решают за тебя. Кулак врезался мужчине в челюсть так, что тот качнулся в сторону колонны.

Второй рванулся ко мне.

Я отступила на полшага и врезала ему тяжелой металлической папкой Тальвера по лицу раньше, чем он успел схватить меня за руку.

Очень полезная вещь, бумажная работа.

Но дальше стало хуже.

Первый уже пришел в себя и полез на Рейнара всерьез – не как на больного, а как на помеху. Рейнар успел отбить первый захват, но я слишком хорошо видела цену этого движения. Он дрался не телом, которое полностью вернулось, а телом, которое еще только выдирали обратно из долгой слабости. И именно поэтому все происходящее сразу стало очень грязным.

– Назад! – рявкнул он мне.

Разумеется, я не послушалась.

Второй снова бросился ко мне, на этот раз сзади. Я резко развернулась, но он все-таки успел схватить меня за локоть.

И в следующую секунду Рейнар сорвался уже не в злость – в чистую, страшную, мужскую ярость.

Я никогда раньше не видела его таким.

Он не бил красиво. Не держал осанку. Не экономил силы. Просто врезался в нападавшего всем тем остатком мощности, который еще недавно все в доме считали исчерпанным. Первый охранник отлетел в каменную скамью, второй отпустил меня и попытался ударить Рейнара в живот. Тот успел перехватить его руку, но я увидела, как резко побледнел у него лоб и как дрогнула правая нога.

– Рейнар!

Поздно.

Он все равно пошел дальше.

И в этой секунде я окончательно поняла: мужчиной он был опасным не потому, что умел командовать, молчать или красиво держать лицо. Опасным он становился тогда, когда переставал щадить себя ради защиты того, что уже признал своим.

К несчастью для моего спокойствия, сегодня этим «своим» оказалась я.

Я подхватила тяжелый горшок с карликовым лавром с ближайшей подставки и швырнула его во второго, пока тот снова собирался рвануться вперед. Горшок попал в плечо, земля брызнула по плитке, мужчина выругался и на секунду потерял равновесие. Этого хватило, чтобы Рейнар врезал ему локтем в шею.

Первый охранник, уже оклемавшись, пошел на него сзади.

Я заорала прежде, чем успела подумать:

– Слева!

Рейнар обернулся, но слишком поздно. Удар пришелся вскользь по ребрам, и я услышала, как у него сбилось дыхание.

Все.

На этом мой страх закончился.

Осталась только та холодная, очень ясная ярость, с которой я обычно иду в операционную, когда счет уже пошел не на минуты, а на чью-то наглость.

Я схватила со столика для инструментов длинные садовые ножницы и шагнула между вторым охранником и Рейнаром.

– Еще один шаг, – сказала я очень спокойно, – и я впервые за утро сделаю что-то, о чем не пожалею.

Они замерли.

Оба.

Потому что одно дело – увести женщину тихо.

Другое – понять, что эта женщина смотрит на тебя так, будто выбор между коленной чашечкой и горлом для нее сейчас просто вопрос угла.

Из галереи наконец раздались шаги.

Громкие. Много.

Кто-то из слуг, видимо, все же услышал шум или Мира сделала то, что я велела, – подняла полдома криком. Охранники переглянулись, и в этот момент я поняла, что брать нас сейчас уже поздно. Слишком много свидетелей. Слишком шумно. Слишком явно.

– Это ошибка, – сказал первый.

– Нет, – ответила я. – Ошибка – это когда вы пришли за мной при нем.

Они рванули в сторону арки так быстро, как будто их сам дом выплюнул. Через секунду в сад влетели два лакея, Тальвер и еще трое людей из охраны восточного крыла. Все увидели достаточно: разбитый горшок, землю на плитке, меня с ножницами в руке, Рейнара, тяжело дышащего у скамьи, и двух удаляющихся мужчин, которых уже поздно было задерживать без прямой команды.

Тальвер побледнел.

– Милорд…

– Закрыть двор, – выдохнул Рейнар. – Никого не выпускать из западной галереи. И привести ко мне каждого, кто сегодня дежурил у внутренних переходов.

Вот так. Сразу. Без обсуждений. Без того тумана, в котором его годами держали.

Тальвер кивнул и рявкнул приказ так быстро, что я почти его зауважала заново.

Только когда люди сорвались с места, я повернулась к Рейнару полностью.

Он стоял. Все еще стоял. Но уже на той опасной грани, где упрямство еще держит позвоночник, а тело уже начинает мстить за каждую секунду на ногах.

– Сядьте, – сказала я.

– Сейчас…

– Немедленно.

На этот раз он не спорил.

Опустился на скамью слишком тяжело. Левая рука ушла к боку, дыхание стало рваным. Я присела перед ним, не обращая внимания на людей вокруг.

– Где?

– Ребра. И…

Он оборвал фразу, но я и сама видела: правая нога снова подрагивала от перенапряжения.

– Снимайте сюртук.

– Здесь?

– Здесь. Или вы хотите доиграть в достоинство с треснувшим боком?

Я расстегнула пуговицы сама, не дожидаясь, пока он соберет из остатков дыхания очередную язвительность. Под рубашкой уже проступала темная полоса на боку. Не перелом, надеялась я. Но удар был хороший. Слишком хороший для человека, которого дом до сих пор привык считать неспособным дойти до лестницы без чужой заботы.

– Вот суки, – сказала я тихо.

– Очень медицинский термин.

– Молчите.

Он опустил голову и вдруг почти рассмеялся сквозь боль.

– Вы с ножницами, кстати, выглядели устрашающе.

– А вы с разбитой физиономией вашего охранника выглядели как очень плохая идея для тех, кто решил меня увести.

Он посмотрел на меня сверху вниз. Лицо бледное, губы чуть сжаты от боли, в глазах – все еще остатки той ярости, в которой он бросился между мной и чужими руками.

– Я же говорил, – произнес он тихо, – что дальше будет хуже.

Я замерла на секунду.

– Да, – сказала. – Но вы не уточнили, что начнете лично бить первых идиотов, которые решат проверить это на мне.

Уголок его рта дрогнул.

И тут меня накрыло по-настоящему.

Не страхом уже. Он пришел потом.

Сначала пришло другое: слишком резкое, слишком женское, слишком личное понимание того, что этот мужчина только что полез в драку не за власть, не за титул, не за порядок в доме. За меня.

Ненавижу такие моменты. Они расшатывают внутреннюю дисциплину хуже любой отравы.

Тальвер вернулся слишком быстро.

– Западная галерея перекрыта, милорд. Люди проверяют все внутренние выходы. Но…

– Но что?

– Один из конюхов видел похожих мужчин утром у хозяйственного двора. Им позволили пройти по записке с печатью северного крыла.

Я медленно подняла голову.

Селеста.

Или тот, кто очень хотел, чтобы след лег на нее раньше времени.

Но сейчас это уже не имело значения.

Потому что под ногами дома впервые произошла не тихая интрига, а открытая попытка убрать меня с дороги.

И все это видели.

– Отлично, – сказала я, поднимаясь.

– Что именно отлично? – спросил Рейнар.

– То, что теперь у нас не только бумаги, цветы, шприцы и ночные предложения. Теперь у нас еще и провалившееся похищение в вашем собственном саду. Дом начинает терять изящество. А это почти всегда значит, что мы попали туда, где им уже больно.

Он смотрел на меня так, словно хотел одновременно и встряхнуть, и притянуть ближе. Очень неудобное выражение для мужчины с ушибленными ребрами.

– Я только что получил в бок из-за вашей невыносимости, – сказал он.

– Нет. Вы получили в бок из-за чужой уверенности, что вашу жену можно трогать руками.

– И вас это почему-то бесит больше всего.

– Да.

Он медленно выдохнул.

А потом произнес то, чего я, наверное, боялась услышать сильнее, чем любую угрозу от Марвен:

– Хорошо.

– Что «хорошо»?

– Хорошо, что вас это бесит.

И в этот момент я окончательно увидела в нем не пациента.

Не только пациента.

А мужа.

Проклятье.

Очень невовремя и очень опасно.

Потому что после такого уже гораздо труднее убеждать себя, что вся эта война – просто работа.

Глава 19
Самой страшной оказалась не его болезнь, а причина, по которой ему не давали выздороветь

Восточное крыло после попытки увести меня из сада стало похоже не на часть дома, а на рану, которую кто-то слишком поздно догадался перевязать. Людей у дверей прибавилось. В коридорах шептались уже не осторожно, а с той нервной жадностью, с какой прислуга обычно пересказывает только две вещи: внезапную смерть и публичный скандал. Сегодня им досталось почти все сразу, только без гроба. Пока без гроба.

Я вела Рейнара обратно сама, игнорируя и Тальвера, и двух лакеев, которые слишком суетливо предлагали помощь. После драки в саду он держался на злости и привычке не падать там, где на него смотрят. Очень полезное качество для хозяина дома. И отвратительное – для врача, которому потом приходится иметь дело с последствиями этого красивого мужского упрямства.

Когда дверь спальни закрылась, я заставила его сесть на кровать и молча сняла с него сюртук. Он попытался было что-то сказать, но я глянула так, что умные люди обычно выбирают пожить еще немного.

– Рубашку тоже, – сказала я.

– Вы становитесь все менее романтичной.

– А вы все более избитым. Раздевайтесь.

Он подчинился, не споря. Уже плохой признак для его характера и хороший – для моего диагноза. На правом боку расплывался темный синяк, уходящий под ребра. Ничего не хрустело, дыхание сбивалось, но не сваливалось в опасную поверхностную кашу, значит, перелома, скорее всего, нет. Ушиб сильный. Болезненный. И совершенно заслуженный теми, кто решил, что удобнее бить по мне через него.

Я осторожно провела пальцами по краю ребер. Он резко втянул воздух.

– Вот здесь?

– Если я скажу «нет», вы же не поверите.

– Нет.

– Тогда зачем спрашиваете?

– Потому что люблю, когда пациент хотя бы формально участвует в собственном осмотре.

Я принесла холодную воду, ткань, велела Мире найти все, чем можно заменить нормальный лед в мире, где вместо здравого смысла иногда практикуют семейные заговоры, и только после этого села напротив него.

Он молчал. Не потому, что играл в стойкость. Потому что боль уже добралась до той степени, когда даже язвительность приходится выдавать дозированно.

– Ну? – спросил он наконец. – Сейчас будет речь о том, что я идиот?

– Нет. Речь будет о том, что вы живы, подвижны и, к сожалению, снова правы в одном: дальше стало хуже.

– Я польщен.

– Не надо. Вы ужасный пророк.

Я приложила ткань к синяку. Он стиснул зубы, но даже не дернулся.

– Терпите.

– Какое неожиданное лекарство.

– Для вас это вообще базовый метод лечения.

На секунду между нами повисла почти привычная тишина. Не мирная. Но уже наша – та, в которой слова можно не бросать друг в друга каждую секунду только для того, чтобы не сорваться в что-то более опасное.

Мира принесла старую жестяную миску с кусками льда из ледника и горячую воду для меня. Я кивнула ей на дверь.

– Никого не впускать. Если это будет даже сама леди Марвен с библией и сожалением на лице – все равно никого.

– Да, госпожа.

Когда она исчезла, я опустилась обратно на стул и только тогда позволила себе задать главный вопрос:

– Кто мог прислать людей в сад?

Рейнар откинул голову на спинку кровати.

– Любой, кому стало ясно, что вас уже не купить мелкими уступками и не запугать семейным тоном.

– Это ответ человека, который слишком долго жил среди ядовитых родственников. Мне нужен ответ хозяина дома.

Он посмотрел на меня внимательно.

– Тогда слушайте. Есть три группы. Первая – дом. Тетка, Орин, Селеста, слуги, которых прикармливали годами. Вторая – управляющие внешними землями и доходами, те, кто хорошо жил на моем «состоянии». Третья – род Ардейров.

– Кто это?

– Семья моей матери. Они много лет вежливо ждут, когда Валтеры окончательно ослабнут и можно будет закрепить часть земель через старые брачные договоры и долговые права.

Я замерла.

– А вот это уже интересно.

– Не для меня.

– Для меня – очень. Потому что человека ночью с ценой за мое молчание мог прислать не только тот, кто живет под этой крышей. Это уже уровень людей, которым нужны не ваши комнаты и чашки, а ваши подписи и титулы.

– Да.

– И, если я правильно понимаю, ваша «болезнь» в таком случае выгодна не просто как семейная трагедия. Она выгодна как управляемое политическое состояние.

Он мрачно усмехнулся.

– Вы удивительно быстро учитесь любить аристократию.

– Нет. Я просто быстро распознаю гниль, если она дороже упакована.

Я замолчала, складывая в голове то, что уже знала. Дом травил его не потому, что кто-то из родственников вдруг оказался особенно злым. Не только поэтому. Его держали в слабости, потому что слабый, но официальный хозяин удобен всем. Марвен – для внутренней власти. Орин – для контроля и доступа. Селеста – для зависшего будущего, в котором она рядом с титулом, но без необходимости делить его с полноценным живым мужчиной. Внешние семьи – для мягкого захвата через долги, договоры, управления, пока хозяин не способен встать и пересчитать, кто и сколько откусил.

И именно это было самым страшным.

Не болезнь.

Причина, по которой ему не давали выздороветь.

– Вы поняли, да? – спросил он тихо.

Я подняла на него взгляд.

– Да.

– Скажите.

– Что именно?

– Всю мерзость. Целиком. Так, как вы умеете.

Я несколько секунд смотрела на него молча. Потом сказала:

– Вас не лечили не потому, что не могли. Вас не лечили потому, что здоровый Рейнар Валтер неудобен слишком многим. Ваше полуживое состояние стало не следствием чужой растерянности, а рабочим компромиссом между несколькими интересами. Пока вы были слабы, но официально живы, все вокруг могли брать от вас то, что им нужно: власть, подписи, доступ к земле, время, будущие брачные расклады. Вы были не больным человеком. Вы были режимом.

Он закрыл глаза.

– Да.

– И если бы вы окончательно умирали, это было бы даже менее выгодно, чем держать вас между жизнью и креслом.

– Да.

– Значит, все эти настои, уколы, цветы, ночные визиты и уговоры для меня были не просто про то, чтобы вы не встали. Это было про сохранение системы, где вы нужны именно таким.

– Да.

Каждое это «да» звучало не как согласие, а как удар по чему-то давно натянутому внутри него. И по мне тоже.

Я встала и подошла к окну. За стеклом уже сгущались сумерки. В мокром дворе двигались люди, над которыми сейчас висело целое хозяйство из лжи, испуга и новых приказов. И все это вдруг показалось мне мелким. Потому что теперь я видела масштаб. Не семья. Не дом. Конструкция.

– Сволочи, – сказала я спокойно.

– Наконец-то медицинский диагноз.

Я обернулась.

Он сидел на кровати, бледный, полураздетый, с ледяной тканью на боку и темным взглядом человека, который только что услышал вслух собственную функцию в чужой системе. Не муж. Не племянник. Не сын рода. Режим.

И в эту секунду мне захотелось не просто разломать их схему.

Мне захотелось вытащить его из нее так, чтобы ни у одного из этих людей больше никогда не возникло права снова смотреть на него как на выгодное состояние.

Очень опасное желание. Слишком личное.

– Что теперь? – спросил он.

– Теперь? – Я вернулась и села напротив. – Теперь мы перестаем думать как жертвы семейного яда и начинаем думать как люди, у которых под ногами уже не просто дом, а сеть интересов. Значит, работать нужно не только с вашей комнатой, но и с бумагами, управляющими, внешними семьями, старыми договорами и тем, кто подписывал распоряжения в обход вас.

– То есть вы хотите войны.

– Нет. Я хочу хирургии. Просто разрез будет длиннее.

Он смотрел внимательно.

– И вы все еще здесь.

– Да.

– Даже зная это.

– Именно теперь особенно.

– Почему?

Я раздраженно выдохнула.

– Потому что раньше я боролась за человека, которого травили в собственном доме. Это уже было достаточно мерзко. А теперь я знаю, что вас годами удерживали в слабости как финансово-политический ресурс. И вот это меня оскорбляет уже на уровне профессии, женского характера и базовой человеческой мизантропии одновременно.

Уголок его рта дернулся.

– Какое трогательное признание.

– Не вздумайте путать его с нежностью. У меня сегодня плохой день для красивых слов.

– У нас давно плохие дни.

– Да. Но сегодня я хотя бы знаю, кого именно хочу разрушить первым.

Он помолчал.

– И кого же?

– Пока? Не человека. Логику. Если мы покажем, что вы способны быстро возвращать себе ясность, контролировать бумаги и издавать приказы без их посредничества, система начнет сыпаться сама. Некоторые побегут спасать себя быстрее, чем смогут врать складно.

– А вы уже выбрали, кого дернуть первым?

– Да. Тальвера – на полную опись всего, что уходило из дома за время вашей болезни. Потом письма Элизы от Селесты. Потом внешние договоры Ардейров. Потом смотрим, кто начнет ошибаться быстрее.

Он слушал, не перебивая. Взгляд снова стал тем самым – тяжелым, ясным и немного настороженным, как у человека, который еще не привык, что рядом с ним думают не только о том, как его удержать в постели, но и о том, как вытащить его из чужой системы целиком.

– Вы все это говорите так, – произнес он наконец, – будто уже решили, что мы с вами одна сторона.

Вот.

Прямо.

Без красивого обхода.

Я на секунду опустила взгляд на свои руки, потом снова на него.

– А разве нет?

– Не знаю.

– Врете.

– Почему?

– Потому что сегодня в саду вы полезли в драку не за хозяина дома, не за титул и не за общую безопасность. Вы полезли за меня. А мужчины не делают таких вещей ради стороны, в которую еще не вложились глубже, чем признают.

Он замолчал.

И этого молчания мне хватило.

Проклятье.

В последние дни между нами стало слишком много правды.

– Ладно, – сказал он тихо. – Допустим.

– Какое щедрое признание.

– Не провоцируйте.

– Тогда не смотрите на меня так, будто уже хотите спорить и целовать одновременно. У меня и без того перегруз по контексту.

Он выдохнул почти со смехом, потом тут же скривился, потому что смех отозвался в ушибленном боку.

– Какая вы все-таки невозможная.

– Да. Но вы пока терпите.

– Не потому, что у меня много выбора.

– А вот тут уже неправда.

Я поднялась, чтобы поменять холодную ткань у него на боку, и только тогда услышала за дверью шаги. Медленные. Осторожные. Чужие.

Мы оба замолчали.

– Мира? – спросила я громче.

– Это я, госпожа, – тут же отозвалась она. – И Тальвер. Он говорит, это срочно.

– Пусть войдет.

Управляющий вошел с лицом человека, который очень бы хотел сообщить новость и тут же исчезнуть с планеты.

– Милорд. Миледи. Пришла записка.

– От кого? – спросил Рейнар.

– Без подписи. Но с печатью Ардейров.

Я вытянула руку.

Тальвер отдал мне сложенный лист. На дорогой бумаге было всего две строки:

«Если лорд намерен внезапно выздоравливать, завтра ему стоит вспомнить, кому именно он обязан своей отсроченной жизнью. Некоторые долги не списывают даже для почти мертвых».

Я перечитала дважды. Потом медленно подняла глаза.

– Вот и внешняя часть схемы заговорила.

Рейнар протянул руку за листом. Когда дочитал, лицо у него не изменилось. Но я уже умела видеть, когда под этой внешней неподвижностью начинает ходить по кругу не страх, а очень старый, очень неприятный гнев.

– Вы знаете, о каком долге речь? – спросила я.

Он молчал несколько секунд.

Потом сказал:

– Кажется, да.

– Расскажете?

– Не сейчас.

Я уже открыла рот, чтобы ответить что-нибудь особенно едкое, но осеклась.

Потому что увидела: это не уход. Не мужское привычное замыкание. Это тот тип знания, который человек сначала должен удержать внутри, чтобы самому не провалиться под его вес. Значит, Ардейры били не просто в деньги. Они били во что-то старое. Личное. Возможно, совсем не про земли.

Тальвер стоял у двери тихо, как очень уставшая совесть.

– Что еще? – спросила я.

– После событий в саду часть охраны сменила посты. По моему приказу – люди из дальнего крыла. Но… леди Марвен требует, чтобы завтра к полудню все семейные бумаги снова были у нее для пересмотра.

– Нет, – сказал Рейнар.

Тихо. Но так, что Тальвер сразу кивнул.

– Да, милорд.

– И передайте всем, – добавил он, – что с этого вечера ни одна бумага, связанная с моей болезнью, с Элизой или с внешними долгами, не выходит из восточного крыла без моего разрешения.

– Да, милорд.

Когда управляющий вышел, в комнате осталось только дыхание дождя за окнами и то новое, тяжелое понимание, которое уже нельзя было загнать обратно под кружево семейных формулировок.

Я медленно села.

– Значит, помимо всего прочего, вас еще держали на поводке каким-то старым долгом.

– Похоже.

– И вы теперь понимаете, почему я не собираюсь останавливаться?

Он посмотрел на меня долго.

– Да.

– Хорошо.

– Но вы тоже должны понять кое-что.

– Что?

Он помолчал. Потом сказал:

– После сегодняшнего дня они перестанут считать вас помехой при моем выздоровлении. Они начнут считать вас частью самого выздоровления.

Я уже понимала это. Но слышать вслух оказалось неприятнее.

– И?

– А значит, бить будут уже не просто по вам. Они будут бить так, чтобы через вас снова сломать меня.

Вот так.

Наконец формулировка легла точно.

Я не ответила сразу.

Потому что именно это и было настоящим ужасом всего происходящего. Не только то, что нас пытались ломать по отдельности, а то, что теперь мы начали становиться точками давления друг на друга.

И да – именно это делало наш брак по-настоящему опасным.

– Не получится, – сказала я наконец.

– Откуда такая уверенность?

– Потому что теперь я хотя бы знаю, как именно они хотят это сделать. А когда я знаю схему, мне обычно становится трудно быть удобной мишенью.

Он смотрел на меня очень тихо.

Потом вдруг протянул руку и коснулся моего запястья.

– Осторожнее, – сказал.

Без приказа. Без позы. Без мужской великой защиты.

Просто так, как говорят человеку, который уже слишком глубоко зашел в чужую грязь и почему-то все равно не сворачивает.

Я накрыла его руку своей.

– Нет, – сказала. – Теперь уже поздно.

И впервые за весь день мне стало страшно не за дом, не за схему и не за внешние долги.

Мне стало страшно за то, что он уже переставал быть для меня только работой.