Текст книги "Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6
Мой муж открыл глаза в ту ночь, когда никто не должен был видеть его живым

Малая гостиная находилась в западной части дома и пахла дорогим чаем, полированным деревом и той разновидностью напряжения, которую богатые люди почему-то всегда считают хорошим воспитанием. Меня уже ждали.

Леди Марвен сидела у камина с прямой спиной и лицом женщины, привыкшей решать чужие судьбы не повышая голоса. Орин стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел так, будто заранее приготовил для меня три вежливые угрозы и одну очень скользкую заботу. На столике между ними были чайник, две чашки и третья, пустая, поставленная для меня. Как мило. Даже давить на женщину здесь предпочитали с сервировкой.

– Какой трогательный прием, – сказала я, входя. – Надеюсь, это не попытка убедить меня, что вчерашняя свадьба все-таки была праздником.

Марвен не предложила мне сесть. Отлично. Я и не собиралась давать ей это удовольствие – принять ее правила гостеприимства как данность. Сама подошла к креслу напротив, села и положила ладони на подлокотники так, будто это мой дом, а не ее любимый театр контроля.

– Вы быстро осваиваетесь, – произнесла она.

– Вы быстро нервничаете, – ответила я. – А мы ведь знакомы всего ничего.

Орин отвернулся от окна и шагнул к столу.

– Леди Эстер…

– Нет, – перебила я. – Эта ошибка у вас уже начинает повторяться. Если хотите обращаться ко мне, делайте это без того имени, под которым меня сюда привезли. Оно здесь и так уже слишком многим удобно.

Марвен прищурилась.

– Вы всерьез решили продолжать этот нелепый спектакль с «проснулась не та»?

– А вы всерьез решили, что я буду облегчать вам жизнь, соглашаясь на вашу версию происходящего?

– Вы ведете себя опасно.

– Для кого?

Орин вмешался мягче:

– Для лорда, прежде всего. Сегодня утром вы уже нарушили назначенную схему, а теперь еще и провоцируете его на лишнюю активность. Вам трудно понять степень риска, потому что вы не видели, в каком состоянии он был последние месяцы.

– Я как раз вижу, в каком состоянии он был после ваших последних месяцев, – сказала я. – И мне это не нравится.

– Потому что вы не понимаете природу болезни.

– Тогда просветите меня. Только без красивых туманных формулировок вроде «нервное истощение» и «сложный период». Я хочу услышать, что именно вы лечите, чем, в каких дозах и по какой логике его состояние улучшается ровно настолько, чтобы не умереть, и ухудшается всякий раз, когда он пытается встать на ноги.

Орин улыбнулся. Ненавижу такие улыбки у врачей. Они появляются, когда человек прикрывает профессиональной интонацией отсутствие честного ответа.

– Миледи, – сказал он, – есть вещи, которые требуют образования.

– Есть. Именно поэтому меня так раздражает ваша работа.

Марвен поставила чашку на блюдце с тихим звоном.

– Достаточно. Мы позвали вас не для спора, а чтобы расставить границы.

– Опять? Поразительно, как много времени в этом доме уходит на попытки объяснить женщине ее место вместо того, чтобы заняться реальными проблемами.

– Ваше место, – произнесла она медленно, – рядом с мужем, в тишине, в заботе и без вмешательства в вопросы управления домом и лечения.

– То есть красиво молчать у кровати, пока вы решаете, сколько еще он должен быть удобным?

Ее пальцы сжались на чашке.

– Я начинаю сомневаться, – сказала Марвен, – что вы в принципе способны понимать доброе отношение.

– А я уже не сомневаюсь, что вы называете добрым отношением все, что никому не мешает.

Орин подался чуть вперед.

– Миледи, я скажу прямо. Если сегодня к вечеру милорду станет хуже после самовольной отмены настоя, ответственность будет на вас.

– Прекрасно. Тогда и улучшение тоже будет на мне.

– Вы слишком легкомысленны.

– Нет. Это вы слишком долго работали в доме, где никто не сверял ваши слова с реальностью.

Марвен поднялась. Плавно, без лишней резкости. Самые опасные женщины всегда двигаются так, будто и ярость у них тоже воспитанная.

– Я дам вам один совет, – сказала она. – Не путайте новое положение с властью. Вас привели сюда не для того, чтобы вы что-то меняли.

Я тоже встала.

– Вот именно это в вашей семье мне особенно нравится. Вы постоянно произносите вслух то, что нормальные люди стараются скрывать хотя бы из приличия.

Она подошла ближе.

– Вы не знаете, на что способны, если перестанете быть удобной.

Я посмотрела ей прямо в глаза.

– Ошибаетесь. Я слишком хорошо знаю, на что способны такие, как вы. Именно поэтому и не собираюсь быть удобной.

Тишина стала плотной. Орин понял, что разговор уже не спасти ни мягкостью, ни профессиональным тоном, и сменил тактику.

– Ладно, – произнес он. – Оставим характер. Поговорим о фактах. Лорд перенес сильнейшее нервное потрясение после смерти жены. На этом фоне начались приступы, мышечная слабость, нарушения сна, эпизоды спутанности сознания. Несколько раз он падал. Один раз потерял речь почти на сутки. Дважды не узнавал людей. И да, если хотите знать, без моей схемы он действительно мог бы давно умереть.

Я слушала внимательно. Не слова. Структуру лжи.

– Когда был первый эпизод потери речи? – спросила я.

– Весной.

– После какого препарата?

Он на долю секунды замолчал.

– Это некорректный вопрос.

– Нет, это как раз единственный корректный вопрос во всем этом доме.

– Приступы не зависят от препарата.

– Тогда вы легко сможете показать мне все записи по дням и дозировкам.

– Не все бумаги касаются вас.

– Касаются. После вчерашней свадьбы – очень даже.

Марвен снова вмешалась:

– Вы намеренно раздуваете конфликт.

– Нет. Я просто не люблю, когда мне врут в медицинской части. В личной, кстати, тоже.

Орин поставил ладонь на спинку кресла. Длинные пальцы, чистые ногти, ровное дыхание. Человек держал себя прекрасно. Слишком прекрасно для того, кто уверен в своей правоте. Обычно искренне правые люди злятся свободнее.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Допустим, вы хотите доказательств. Вы их получите. Я покажу вам часть записей после ужина. Но при одном условии: никакой самовольной отмены дневной схемы. И сегодня вечером милорд принимает хотя бы половину дозы.

– Нет.

Он даже не сразу понял.

– Простите?

– Нет. Ни половины. Ни четверти. Ни капли. Пока я не пойму, чем вы держите его в том состоянии, которое вам так нравится.

Марвен уже не пыталась изображать светскую сдержанность.

– Вы ведете себя как дура, которой впервые дали иллюзию власти.

Я улыбнулась.

– Наконец-то что-то честное.

Она шагнула так резко, что юбка хлестнула воздух.

– Я предупреждала тебя, Орин. Она слишком быстро стала проблемой.

Вот так. Без «миледи». Без масок. Приятно, когда люди в нужный момент сами снимают с себя приличия.

– А я предупреждала себя, – сказала я, – что в этом доме меня попытаются сначала приструнить, потом запугать, а если не выйдет – объявить безумной. Вы удивительно предсказуемы.

Орин поднял руку, останавливая Марвен не словом, а привычкой. Значит, между ними давно распределены роли: она давит, он смазывает последствия.

– Давайте иначе, – произнес он. – Вы получили брак, крышу, имя рода и доступ к тому положению, о котором женщина вашего происхождения не могла бы мечтать.

Я даже не села. Просто посмотрела на него сверху вниз так, словно он только что добровольно расписался в собственной мерзости.

– Знаете, мастер Орин, люди вроде вас всегда ошибаются в одном. Вы уверены, что если женщине подсунуть красивую клетку, она обязана начать называть решетку украшением.

Он побледнел. Совсем слегка. Но я увидела.

– Вы неблагодарны, – сказал он.

– Нет. Я просто умею отличать подарок от сделки, где меня заранее посчитали расходом.

Марвен отвернулась к камину, словно еще секунда – и она швырнет в меня чайником. Жаль. Было бы хоть какое-то разнообразие.

– Можете идти, – произнесла она холодно. – Но не обольщайтесь. Дом не станет жить по вашим правилам.

Я взяла со столика пустую чашку, понюхала ее и поставила обратно.

– Дом, может быть, и нет. А вот его больной хозяин уже начал.

И вышла раньше, чем они нашли бы новую форму угрозы.

В коридоре меня ждала Мира. Лицо у нее было белее обычного.

– Госпожа…

– Что?

– В восточном крыле опять были слуги. Много. И леди Марвен посылала туда свою камеристку.

Я остановилась.

– Когда?

– Пока вы были здесь.

– Кто входил к милорду?

– Я не знаю. Дверь закрывали.

Я уже шла быстрее, чем требовали приличия. Подол темного платья цеплялся за ковер, в висках начинало неприятно стучать. Если они решили обойти меня через прислугу, я слишком рано переоценила их сдержанность. А это значит, либо у них дрогнули нервы, либо ночью без настоя Рейнар показался им опаснее, чем хотелось.

– Госпожа… – Мира почти бежала следом. – Может, позвать кого-то?

– Кого? Еще одного человека, который скажет мне быть благодарной? Не надо.

Галерея восточного крыла встретила меня тишиной. Слишком аккуратной. Такой, какая бывает после поспешной суеты, которую уже успели спрятать, но не успели забыть. У двери в спальню Рейнара никого не было.

Я распахнула створку без стука.

Комната оказалась пуста.

Кровать смята. Кресло у окна сдвинуто. На полу у письменного стола – разбитый стеклянный пузырек, тонкая лужица прозрачной жидкости и резкий сладковатый запах, от которого у меня мгновенно сжалась челюсть.

– Черт.

Я шагнула к столу и увидела следы борьбы не в привычном смысле – не перевернутую мебель и не кровавый хаос, – а в мелочах. Сдвинутый подсвечник. Упавшая салфетка. След от ладони на краю столешницы, будто кто-то резко оперся, потеряв равновесие. И главное – дверь в смежную комнату, которую раньше держали закрытой, теперь была приоткрыта.

Я вошла туда и сразу увидела его.

Рейнар лежал поперек узкой кушетки, в той самой комнате, где, по словам слуг, ночевали сиделки. Он был без сознания.

Нет, не так.

Не в обычном сне. Не в истощении. В той опасной, чужой неподвижности, когда организм не отдыхает, а проваливается куда-то, где ему очень удобно ничего не решать самому.

Я подлетела к нему, едва не сшибая табурет. Пульс – есть. Быстрый. Неровный. Дыхание поверхностное, но не срывающееся. Зрачки сужены сильнее нормы. На внутренней стороне предплечья – крохотная красная точка. Свежий укол.

Меня обожгло такой яростью, что на секунду даже стало спокойно.

– Мира! – крикнула я, не оборачиваясь. – Воду. Чистую. И никого сюда не пускать.

– Госпожа…

– Никого. Даже если это будет сама леди Марвен с крыльями за спиной.

Мира исчезла.

Я быстро осмотрела комнату. На подоконнике – пустой шприц с металлическим корпусом. Использованный. Не мой. Сволочи даже не пытались сделать вид, будто ничего не было.

Я взяла его двумя пальцами, принюхалась. Сладость, почти незаметная за спиртовым следом. Тот же принцип, что в вечернем настое, только сильнее и быстрее. Значит, решили не уговаривать.

– Очень умно, – сказала я вслух, хотя в комнате меня никто не слышал. – Очень. Просто великолепно.

Рейнар не шевелился. Только под веками едва заметно дрожали глаза – признак того, что сознание не ушло далеко, его просто резко и грубо утопили.

Я растерла ему запястья, потом приподняла голову, проверила дыхательные пути, ослабила ворот рубашки. Не хватало еще, чтобы их «забота» закончилась здесь аспирацией или остановкой дыхания, и потом мне же рассказывали бы о трагическом срыве больного.

Когда Мира влетела с тазом воды и полотенцем, у нее тряслись руки.

– Что с ним?

– С ним сделали то, что в этом доме называют лечением, – ответила я. – Держи кувшин. И если увидишь кого-то в коридоре, запоминай лица.

– Может, послать за мастером Орином?

Я подняла на нее взгляд.

Иногда одного взгляда достаточно, чтобы человек сам понял, какую глупость только что сказал.

Мира побледнела и замотала головой.

Я намочила полотенце, провела по шее Рейнара, по вискам. Не потому что это чудесно выводит из медикаментозного оглушения – чудес вообще не бывает, – а потому что нужен был любой контролируемый раздражитель. Потом осторожно похлопала его по щеке.

– Рейнар. Слышите меня?

Никакой реакции.

– Рейнар.

На третий раз его ресницы дрогнули сильнее. Губы едва заметно шевельнулись. Я наклонилась ниже.

– Не смейте уходить туда, куда вас так настойчиво толкают, – сказала я тихо. – Мне и так уже слишком хочется здесь всех перебить.

Мира издала странный звук, будто не поняла, шутка это или нет. Правильно. Лучше не понимать.

Я снова проверила укол на руке. Сделано недавно, аккуратно и уверенно. Значит, либо Орин сам, либо кто-то из тех, кого он обучил колоть без лишних мыслей. Но зачем именно сейчас? Чтобы наказать за ночь без настоя? Чтобы проверить, насколько быстро я замечу? Чтобы вернуть прежний контроль до того, как я успею вытащить из комнаты тетради?

Тетради.

Я резко выпрямилась и метнулась обратно в основную спальню. Чехол с записями лежал там, где я оставила его за ширмой. Не успели. Отлично. Значит, цель была не в бумагах. Цель была в нем.

Вернувшись, я увидела, что Рейнар слегка повернул голову. Уже что-то.

– Вот так, – сказала я, опускаясь рядом. – Давайте. Я знаю этот тип дряни. Она любит тех, кто сдается. Не доставляйте им такого удовольствия.

Его веки дрогнули. На этот раз сильнее. Глаза открылись не сразу – сначала узкая щель, потом еще. Взгляд был мутный, злой и совершенно не понимающий, где он.

– Кто… – голос сорвался.

– Та женщина, которую вы имели глупость вчера назвать своей женой, – ответила я. – И, как видите, это оказалось для вашего дома очень неудобно.

Он попытался подняться. Я прижала ладонь к его плечу.

– Даже не думайте.

– Что… было?

– Вас укололи. Пока я внизу слушала, как мне объясняют мое место.

Его зрачки едва заметно сузились. Сознание возвращалось через грязный туман, но быстрее, чем рассчитывали те, кто его в этот туман отправлял.

– Кто?

– Сейчас меня интересует не «кто», а «зачем так срочно». Но список подозреваемых, как ни странно, очень короткий.

Он закрыл глаза на секунду, словно собирая себя изнутри обратно. Потом спросил почти шепотом:

– Вы успели… взять тетради?

Я посмотрела на него внимательно.

Даже сейчас. Даже в таком состоянии. Не «что со мной», не «что они сделали», а тетради.

– Успела. Они в безопасности.

Угол его рта дернулся. Не улыбка. Просто мышца вспомнила, что хозяин жив.

– Хорошо.

– Ничего хорошего. Но приятно, что у вас есть приоритеты.

Мира стояла у двери, вжавшись спиной в стену и глядя на нас так, будто прямо сейчас в доме сдвинулось что-то, чего она давно боялась. Наверное, так и было.

Я помогла Рейнару сесть. Очень осторожно. Голова у него тут же качнулась, дыхание сбилось, но он удержался.

– Пейте понемногу, – сказала я, поднося чашку с водой. – И не геройствуйте. Вам это и так слишком нравится.

Он сделал глоток, потом еще один.

– Если бы я хотел геройствовать, – произнес он хрипло, – я бы женился по любви. А не вот так.

Я усмехнулась, не удержавшись.

– Прекрасно. Значит, чувство юмора после укола сохранилось. Уже не безнадежно.

Снаружи раздались шаги.

Не торопливые. Уверенные. Чужие.

Я поднялась так резко, что табурет качнулся.

– Мира. За дверь. Если это Орин – задержи его на полминуты. Любой ценой.

– Но как?..

– Скажи, что милорд без сознания и я не разрешаю входить. Скажи, что у него рвота. Скажи, что у меня в руках нож. Импровизируй.

Она кивнула так яростно, будто я наконец дала ей нормальную задачу, а не жизнь в доме, где надо молчать. И выбежала.

Я обернулась к Рейнару.

– Слушайте внимательно. Сейчас, что бы ни случилось, вы не говорите им, что пришли в себя полностью. Поняли?

– Почему?

– Потому что мне нужно увидеть, как ведут себя крысы, когда думают, что яд сработал.

На этот раз он улыбнулся по-настоящему. Очень слабо. Очень криво. Но достаточно, чтобы я поняла: муж у меня, к сожалению, не только живой, но и умный.

– Вы страшная женщина, – сказал он.

– Знаю. А теперь закройте глаза и притворитесь удобнее, чем вам хочется.

Шаги остановились у двери.

Мира что-то быстро сказала снаружи. Мужской голос ответил жестко. Потом второй. Женский.

Марвен.

Я глубоко вдохнула, поставила пустой шприц на стол так, чтобы видеть его самой, и села рядом с кушеткой, положив ладонь на плечо Рейнара. Со стороны это выглядело почти трогательно. Молодая жена у постели внезапно обмякшего мужа. Почти картина заботы.

Только я уже знала правду.

Мой муж открыл глаза в ту ночь, когда никто в этом доме не должен был видеть его живым по-настоящему.

И именно поэтому они пришли убивать его не ножом, а удобством.

Глава 7
Он решил, что я пришла добить его, а я решила, что он слишком упрям, чтобы умереть

– Миледи, откройте, – раздался снаружи голос Орина. – Если лорду стало хуже, вы только теряете время.

Я посмотрела на дверь и усмехнулась.

– В этом доме поразительно много людей, которые начинают спешить именно тогда, когда им очень хочется что-нибудь исправить под себя.

Рейнар лежал с закрытыми глазами, но дыхание уже не было тем вязким и проваленным, каким я увидела его минуту назад. Хорошо. Сознание возвращалось быстро. Значит, либо доза была не полной, либо организм уже начал сопротивляться. И то и другое делало меня злее.

– Откройте, – повторила Марвен. На этот раз без вежливой оболочки. – Немедленно.

Я наклонилась к Рейнару.

– Помните, что делать?

– Быть удобным трупом, – пробормотал он почти беззвучно.

– Почти. Только не переигрывайте. Вы не актер, у вас слишком злое лицо даже без сознания.

Уголок его рта едва дрогнул. Значит, держится.

Я встала, расправила юбку и подошла к двери ровно настолько медленно, чтобы люди снаружи успели понервничать еще пару секунд. Потом открыла.

Марвен вошла первой. Разумеется. Орин – следом, быстрым взглядом окидывая комнату. За ними маячил один из лакеев, тот самый, что утром приносил завтрак. На лице у него уже был тот особый вид прислуги, которая все понимает, но очень хочет прожить еще хотя бы пару лет.

– Что произошло? – резко спросил Орин.

– А вы не знаете? – поинтересовалась я. – Как жаль. Я-то уж решила, что кто-то из ваших очень старательных помощников лучше всех в доме осведомлен о его состоянии.

Он сделал шаг к кушетке, но я встала у него на пути.

– В сторону, – сказал он.

– Сначала ответьте, что ему вкололи.

– Вы бредите.

– Нет. Это он бредил бы еще часа два, если бы я вовремя не нашла след укола и ваш пустой шприц на подоконнике.

Марвен побледнела едва заметно. Орин – нет. И вот это мне не понравилось больше. Человек, который не меняется в лице после такой фразы, либо безукоризненно невиновен, либо слишком давно научился работать в грязи.

– Покажите шприц, – сказал он.

– Уже показывала. Себе. Мне хватило.

– Вы не понимаете, что делаете.

– А вы слишком часто повторяете эту фразу, когда вас ловят за руку.

Он попытался обойти меня. Я не сдвинулась.

– Если лорд сейчас в тяжелом состоянии, – сказал Орин жестче, – вы мешаете единственному человеку в доме, который умеет ему помочь.

– Помочь сделать что? Снова спать по вашему графику? Снова не помнить половину вечера? Снова быть тихим и безопасным для семейного бюджета?

Марвен шагнула вперед.

– Вы переходите грань.

– Нет. Это вы только что вошли в комнату мужчины, которого держат в тумане, и еще смеете делать вид, будто возмущены моим тоном.

Я говорила громко. Не для театра. Для свидетеля у двери. Для Миры за спиной. Для любого слуги в коридоре, который потом донесет это дальше. В таких домах правду редко выигрывают сразу. Ее сначала запускают как сквозняк под двери.

Орин резко выдохнул.

– Хорошо. Вы хотите фактов? Вот факт: резкая отмена схемы действительно может дать осложнение. Милорд слишком долго был на определенной поддержке. Если сегодня произошло обострение, оно закономерно.

– Обострение не колют через вену, мастер Орин.

Он молчал секунду. Этого хватило.

– Возможно, – сказал он уже медленнее, – кто-то из слуг перепутал успокаивающий состав с обычным средством при боли.

Я рассмеялась. В голос. Без всякой деликатности.

– Как удобно. Значит, в вашем доме прислуга уже наугад колет хозяину что попало, а вы продолжаете рассказывать мне о дисциплине лечения?

Лакей у двери опустил голову еще ниже.

Марвен поняла, что разговор утекает не туда, и попыталась вернуть привычную вертикаль.

– Довольно. Отойдите. Орин осмотрит Рейнара, а после этого вы уйдете к себе и дадите людям работать.

– Нет.

– Вы забываетесь.

– А вы забыли, что вчера сами вручили мне формальное право быть здесь. Слишком поздно делать вид, что я просто мебель у стены.

Она посмотрела на меня тем взглядом, которым, наверное, веками ломали девочек в хороших домах. Не криком. Не угрозой. Просто холодным обещанием, что неподчинение будет стоить дороже, чем покорность. Очень жаль. Я никогда не была девочкой, которую удается воспитывать одним выражением лица.

– Я вас предупреждаю в последний раз, – сказала Марвен.

– А я вас – в первый по-настоящему, – ответила я. – Еще одна попытка влить, вколоть или подмешать ему что угодно без моего ведома, и к вечеру в этом доме будут знать не только про его приступы, но и про ваши тайные журналы дозировок.

Орин резко повернул голову.

Вот теперь. Вот это я и ждала.

– Какие еще журналы? – спросила Марвен.

Я не отвела взгляда от его лица.

– Спросите у человека, который так не любит, когда чужие жены лезут в закрытые шкафы.

Если бы взгляд мог убивать, меня бы уже накрыли крышкой рояля. Но вместе с яростью в его лице мелькнуло и другое: расчет. Быстрый, лихорадочный, некрасивый. Он соображал, сколько именно я успела увидеть.

– Вы роетесь в чужих вещах, – сказал он.

– Нет. Я проверяю, сколько еще в этом доме спрятано под видом заботы.

Марвен медленно повернулась к нему.

– Орин?

Он ответил не сразу.

– Позже, – произнесла она ледяным голосом. – С вами мы поговорим позже.

Прекрасно. Первый треск уже пошел не только между ними и мной, но и внутри их собственной сцепки. Полезно.

Я сделала шаг в сторону, но не полностью освобождая путь к кушетке.

– Осматривайте, – сказала я. – При мне. И каждое действие – вслух.

– Вы не имеете права…

– Имею. Начинайте.

Орин подошел к Рейнару. Пальцы у него были идеально спокойными. Слишком спокойными. Он проверил пульс, оттянул веко, коснулся шеи, послушал дыхание. Потом повернулся ко мне.

– Он приходит в себя.

– Как неожиданно. А я уж думала, ваш сюрприз сработает дольше.

– У него остаточная слабость, спутанность, вероятно, к вечеру усилится тремор. Нужен покой.

– То есть теперь вы называете покоем то, что сами же устроили?

Марвен стиснула зубы.

– Вы хотите скандала?

– Нет. Я уже его получила. Теперь хочу пользы.

Я подошла к кушетке с другой стороны и наклонилась к Рейнару.

– Милорд, – сказала я отчетливо. – Вы меня слышите?

Его ресницы дрогнули. Потом он медленно открыл глаза.

Орин отступил на полшага. Марвен подалась вперед. Вот. Именно этой секунды они и боялись – не моего голоса, не тетрадей, а того, что он сам посмотрит на них живым, ясным взглядом после их аккуратного укола.

– Слышу, – хрипло сказал Рейнар.

Я не удержалась и улыбнулась. Очень нехорошо.

– Отлично. Тогда скажите, хотите ли вы, чтобы мастер Орин продолжал ваше лечение прямо сейчас.

Молчание было настолько тяжелым, что у лакея за дверью, кажется, даже дыхание сбилось.

Рейнар перевел взгляд на лекаря. Потом на тетку. Потом снова на меня.

– Нет, – сказал он.

Одно слово.

Спокойное. Хриплое. Но абсолютно ясное.

Марвен побледнела так резко, будто ей самой вогнали иглу под ноготь.

– Ты не понимаешь, в каком состоянии сейчас находишься, – произнесла она.

Рейнар медленно сел, опираясь рукой о край кушетки. Я помогать не стала. Не потому, что жестокая. Потому что иногда человеку важнее сделать движение самому, особенно если полчаса назад его пытались превратить в тряпичную куклу.

– Напротив, тетя, – сказал он. – Сегодня я впервые за долгое время начинаю понимать слишком многое.

Орин не шевельнулся. Только голос стал чуть суше:

– Милорд, вы делаете выводы на фоне нестабильного состояния.

– А вы, – ответил Рейнар, – слишком спокойно смотрите на чужой шприц у моего окна.

Вот теперь удар лег точно.

Марвен резко повернулась к лакею.

– Вон.

Он исчез мгновенно. Умно.

Мира, наоборот, осталась у двери, хотя и вжалась в стену так, будто мечтала стать частью обоев. Еще умнее. Иногда свидетели нужнее, чем оружие.

Я отошла к столу и взяла пустой шприц.

– Думаю, это как раз тот момент, когда мы все перестаем делать вид, будто произошла случайность.

Орин посмотрел на инструмент у меня в руке и вдруг произнес тем голосом, каким обычно уговаривают пациентов выпить еще одну ложку отвара:

– Миледи, вы очень торопитесь с обвинениями. Неправильно понятая инъекция не делает человека преступником.

– Нет. Преступником его делает привычка колоть ее без согласия хозяина дома.

– Вы ничего не докажете.

– Пока нет. Зато уже достаточно, чтобы начать говорить вслух.

Марвен бросила на него быстрый взгляд. И вот тут я поняла окончательно: да, они работали в одной схеме, но не на равных. Она привыкла командовать, он – прикрывать техническую часть. И сейчас оба впервые не знали, на ком именно быстрее треснет лед.

Рейнар откинулся на спинку кушетки. Лицо его было бледным до прозрачности, но в глазах уже не осталось мутной ваты. Только ледяная, очень взрослая злость человека, которого слишком долго держали в унизительно зависимом состоянии.

– Оставьте нас, – сказал он.

Марвен даже не сразу поняла.

– Что?

– Я сказал: оставьте нас. Оба.

– Рейнар…

– Сейчас, тетя.

Это прозвучало негромко. Но так, что даже я почувствовала, как воздух в комнате натянулся. У власти, которую долго считали лежачей, есть особый вкус, когда она вдруг встает с пола, даже если сам человек еще не может стоять на ногах.

Орин понял первым. Поклонился. Чуть ниже, чем хотелось бы сохранить достоинство. Марвен задержалась на секунду дольше, словно надеялась, что он все-таки моргнет, сдаст назад, попросит ее остаться в роли единственной заботливой родственницы. Не попросил.

Они вышли.

Дверь закрылась.

В комнате стало тихо. По-настоящему.

Мира вопросительно посмотрела на меня.

– Останься снаружи, – сказала я. – И никого не впускай, пока я не позову.

– Да, госпожа.

Она исчезла, осторожно прикрыв дверь.

Я поставила шприц на стол и повернулась к Рейнару.

Он смотрел на меня долго. Слишком долго для вежливости, недостаточно долго для близости. Просто оценивал. Проверял, не ошибся ли в том, что вчера пустил меня в свой новый брак, а сегодня – в свою реальность.

– Ну? – спросила я. – Сейчас будет сцена о том, что вы никого не просили вас спасать?

– Нет, – сказал он. – Сейчас будет сцена, где я пытаюсь понять, что именно вы хотите получить.

– Хороший вопрос. Для человека, которого только что попытались снова утопить в дурмане.

– Я его задаю не поэтому. Я задаю его потому, что в этом доме ничто не делается без выгоды.

Я подошла ближе, остановилась напротив и скрестила руки на груди.

– Значит, вы тоже считаете меня расчетливой дрянью. Прекрасно. Наконец-то честный разговор.

– Я считаю, – сказал он медленно, – что женщина, которая приходит в чужой дом, успевает за сутки вскрыть шкаф, вытащить записи моей мертвой жены, слить настой в камин, поставить на место мою тетку и не дрогнуть после шприца у окна, либо безумна, либо очень хорошо понимает, чего хочет.

– А вам какой вариант удобнее?

– Ни один.

– Прекрасно. Значит, у нас есть общее.

Он устало прикрыл глаза.

– Вы действительно врач?

– Да.

– Из какого мира?

– Из того, где меня хотя бы не выдавали замуж без предупреждения.

– Это не ответ.

– А у вас здесь, я смотрю, все любят прямые ответы, когда уже поздно.

Он открыл глаза снова. Злость в нем уже не была направлена только на тетку или Орина. Теперь часть ее приходилась и на меня. Нормально. Я бы на его месте тоже не спешила доверять женщине, которая появилась в день свадьбы и сразу начала перестраивать весь режим дома.

– Вы пришли слишком вовремя, – сказал он.

– Сама заметила. Ненавижу удачные совпадения.

– Я не верю в совпадения.

– А я не верю в хороших родственников, которые годами лечат так, что человеку никогда не становится по-настоящему лучше.

– Это не ответ на мой вопрос.

– Какой именно? Тот, где вы хотите знать, не прислали ли меня добить вас окончательно? Отличная версия. Очень мужская. Очень обидная. И довольно логичная.

Он не отвел взгляда.

– Так не прислали?

Я подошла к нему вплотную. Настолько, чтобы он видел не только мой рот, но и глаза. Чтобы понял: сейчас я не играю в брачную вежливость.

– Если бы я пришла добить вас, – сказала я тихо, – вы бы уже не сидели здесь и не задавали мне идиотские вопросы. Уж поверьте, я бы справилась без их сладкой дряни и намного аккуратнее.

Он смотрел несколько секунд. Потом вдруг хрипло выдохнул – почти смех, почти кашель.

– Какая обнадеживающая жена мне досталась.

– Какая уж есть. Вас никто не спрашивал. Меня тоже.

Я отошла к окну и распахнула штору сильнее. Серый свет лег на пол, на кушетку, на его руку, в которой до сих пор чуть заметно дрожали пальцы после укола.

– Я не пришла вас добивать, – сказала я уже ровнее. – Я пришла в себя в чужом теле, в доме, где слишком много людей считают женщину удобным приложением к нужному исходу. А потом увидела человека, которого методично превращали в полуживое подтверждение чужой власти. Меня это бесит профессионально. И по-человечески тоже.

Он молчал.

– Но если вы хотите продолжать считать меня частью заговора, – добавила я, – ваше право. Только учтите: пока вы подозреваете меня, другие очень удобно продолжают работать.

– Вы говорите так, будто уже решили, что я ваш пациент.

– Вы и есть мой пациент.

– А муж?

Я повернулась к нему.

– Муж – это юридическая неприятность. Пациент – рабочая реальность.

На этот раз он усмехнулся отчетливее.

– Хотя бы честно.

– А вы ожидали нежного взгляда через кольцо? Разочарую. У меня сейчас нет времени на красивую чепуху.

– И что же у вас есть?

Я сделала шаг к столу, взяла пустой шприц и подняла его между нами.

– У меня есть доказательство, что вас не просто лечат. Вас контролируют через тело. У меня есть записи вашей первой жены, которая умерла слишком вовремя. У меня есть тайный журнал дозировок. И у меня есть вы – мужчина, который все еще подозревает меня сильнее, чем тех, кто годами держал его в кресле.

Он потемнел лицом.

– А вы бы не подозревали?

– Подозревала бы. Но уже задавала бы себе вопрос, почему в комнате после моего ухода оказываются не письма, а шприц в руке чужого человека.

Молчание снова стало плотным.

Потом он спросил:

– Что вы хотите от меня?

– Не врать.

– Это все?

– Для начала – да. Не врать, не геройствовать, не пытаться играть со мной в благородное недоверие, пока у вас из вены еще не выветрилась чужая дрянь. И еще одно.

– Что?

– Жить назло. У вас для этого, кажется, хороший характер.

Он посмотрел на меня так, будто пытался решить, издеваюсь я или говорю всерьез. Прекрасное состояние. Значит, думать ему полезно.