Текст книги "Брошенная снежная королева дракона (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)

– Да.

– Зачем?

Я посмотрела на него внимательно.

Потому что это был не королевский вопрос. Не упрек. Не контроль. Настоящее любопытство человека, который, кажется, только сейчас начал понимать, что я строю не истерику и не месть, а опору.

– Потому что трон – это не только кресло в зале, – ответила я. – Это еще и те, кто открывает двери, носит письма, топит печи, меняет замки и знает, где в стенах прячут прошлое.

Ты правил сверху. А я начинаю снизу.

Посмотрим, чья часть дворца окажется живучее.

Я вышла, не дожидаясь ответа.

Коридор встретил меня холодом и тишиной, но внутри меня уже двигалось другое – почти азарт.

Ночной поход.

Новая ловушка.

Его обещание не опоздать.

И главное – тот взгляд, который я увидела у него впервые.

Да.

Он боится.

Не меня как женщину.

Не меня как королеву.

Не даже меня как носительницу опасной памяти.

Он боится, что если я дойду до конца этой дороги без него, то назад уже не вернусь в ту форму, в которой он хоть что-то еще способен был удержать.

Поздно.

Я уже не возвращаюсь.

И когда я дошла до своих покоев, зеркало у камина снова дрогнуло инеем.

На стекле проступили всего два слова:

Проверь кровь.

Я смотрела на них, пока буквы медленно таяли.

Проверь кровь.

Не дневник.

Не ключ.

Не хранилище.

Кровь.

Очень хорошо.

Значит, ночь обещает быть еще интереснее, чем я рассчитывала.

Глава 13. Удар соперницы

До ночи оставалось несколько часов.

Именно те часы, которые в любом дворце опаснее самой ночи.

Днем люди еще заняты делами, приемами, бумагами, чужими лицами и собственными обязанностями. Ночью многое решает скрытность, скорость и храбрость. А вот между ними – в этом вязком промежутке перед сумерками – успевает случиться все самое подлое. Слухи находят нужные уши. Приказы отдаются шепотом. Слуги меняют маршруты. Лакеи начинают смотреть не туда. Лекари получают странные просьбы. Женщины улыбаются слишком мягко. Мужчины – слишком своевременно.

Иными словами, идеальное время для удара.

Я знала это еще до того, как вернулась в свои покои.

Но все равно почувствовала: что-то уже сдвинулось.

Не в стенах. В воздухе.

Слуги стали двигаться быстрее и тише. В коридоре за дверью слишком долго слышались одни и те же шаги, словно кто-то проходил мимо не по делу, а проверяя, на месте ли я. Илина, принесшая мне чай и сменное платье, была бледнее обычного и дважды чуть не уронила поднос.

Я дождалась, пока она закончит раскладывать вещи, и только тогда спросила:

– Что случилось?

Она вздрогнула так, будто я застала ее на преступлении.

– Н-ничего, ваше величество.

– Тогда ты дрожишь от счастья.

– Простите…

Я поставила чашку обратно на стол.

– Илина. Если мне еще раз солгут в лицо в этом доме, я начну брать плату натурой. Например, чьим-нибудь спокойствием. Говори.

Она сглотнула. Глаза метнулись к двери.

– Внизу говорят… – выдохнула она. – Внизу и наверху. Все уже говорят.

– О чем?

– Что у вас снова приступ.

Что вы спустились в нижние службы не по своей воле.

Что вас туда… потянула болезнь.

Что вы открываете стены и разговариваете сами с собой.

Я медленно откинулась на спинку кресла.

Вот оно.

Не прямой удар по власти.

Пока нет.

Удар по вменяемости.

Очень тонко. Очень красиво. Очень в стиле женщины, которая понимает: если нельзя сразу выбить корону, надо сделать так, чтобы всякий, кто смотрит на королеву, видел не угрозу, а разлад.

– Кто пустил это первым? – спросила я.

– Не знаю, ваше величество.

Но на кухнях шепчут, что одна из лекарских помощниц слышала от кого-то из западного крыла… а в верхних коридорах уже говорят, будто вы в галереях видите то, чего нет.

Губы сами собой чуть дрогнули в холодной усмешке.

Конечно.

Не «королева вернула себе силу».

Не «королева открывает старые печати».

А «королева снова видит то, чего нет».

Как удобно.

Старое платье из того же шкафа: истощение, приступы, нестабильность, провалы памяти.

Теперь к нему просто пришили новый подол из шепотов.

– Хорошо, – сказала я.

Илина моргнула.

– Ваше величество?

– Я сказала: хорошо. Это значит, что ударили туда, где больнее, чем им хотелось бы. А значит, я действительно начала мешать.

Она явно не поняла, как можно так спокойно принять новость о собственной якобы растущей безумности. Но в этом и была разница между мной и той женщиной, которую они привыкли ломать: я не собиралась оправдываться до того, как меня официально обвинят.

Оправдания всегда пахнут слабостью.

Даже если человек невиновен.

– Кто сегодня приходит в мои покои? – спросила я.

– Лекарь… возможно, его помощница.

Леди Морвейн велела еще подготовить ужин.

И… – Она снова запнулась.

– И?

– Леди Эйлера передала через горничную редкий настой для ваших висков. Сказала, что он хорошо помогает при нервных болях после магического срыва.

Вот и второй ход.

Не только слух.

Еще и забота.

Беспроигрышная комбинация для красивой соперницы: сначала пустить шепот, что королева нестабильна, а потом великодушно прислать лекарство, как доброй женщине, страдающей от собственных припадков.

Я медленно подняла взгляд на Илину.

– Где этот настой?

– В малой гостиной, на столике. Я… я не трогала.

– И правильно.

Я встала и прошла в смежную комнату.

На серебряном подносе стоял изящный флакон темного стекла. Рядом – маленькая записка, сложенная слишком аккуратно, чтобы быть случайной.

Я развернула ее.

Иногда женщина женщине нужнее, чем гордый король своей правде.

Для облегчения боли.

Э.

Какая редкая дрянь.

Я поднесла флакон к свету. Жидкость внутри была густой, с темным янтарным отблеском. Пахло приятно – пряно, тепло, успокаивающе. Если бы я была наивнее или слабее, такой подарок мог бы показаться почти жестом мира.

Но именно поэтому он и был опасен.

– Илину сюда, – сказала я, не оборачиваясь.

Она уже стояла в дверях.

– Да, ваше величество?

– Позови Морвейн. И лекаря.

Не помощницу. Его самого.

– Сейчас.

Когда она исчезла, я поставила флакон обратно и не тронула записку.

Пусть лежит.

Пусть все увидят, если понадобится.

Я подошла к зеркалу.

Лицо снежной королевы в отражении было спокойным, почти слишком спокойным. Светлые глаза, бледная кожа, волосы, в которых холод красиво превращался в достоинство. И только я знала, сколько под этой неподвижностью уже скопилось злости.

– Умно, – сказала я отражению.

– Очень умно.

Зеркало молчало.

Но мне и не нужен был совет.

Схема была ясна:

сначала пустить слух о приступах и разговорах со стенами;

потом прислать настой от «нервной боли»;

потом, возможно, дождаться, что я сама этим воспользуюсь;

а дальше – либо ухудшение самочувствия, либо сонливость к ночи, либо просто удобный свидетель того, что королева принимает успокоительные с рук чужой женщины.

В любом случае удар точный.

Не по сердцу.

По репутации.

И, возможно, по телу.

Через некоторое время пришла Морвейн, а следом за ней – лекарь.

Я указала на флакон.

– Скажите мне честно, – сказала я сухо. – Это помощь, яд или что-то промежуточное в лучших традициях двора?

Лекарь взял флакон с таким выражением лица, будто уже заранее подозревал неприятное. Открыл. Осторожно понюхал. Капнул на ноготь. Потом попросил у Морвейн воду, смешал несколько капель в маленькой чаше и наблюдал, как меняется цвет.

Наконец поднял голову.

– Это не яд.

– Какая редкая удача.

– Но и не безобидный настой.

Здесь есть сонная смола, ледяная мята, сок белого макового корня и еще кое-что для ослабления магического напряжения.

В малой дозе он действительно снимает боль.

В большей – делает человека вялым, рассеянным, медленным.

После сильной нагрузки может вызвать глубокий сон.

Я смотрела на флакон и ощущала почти уважение.

Не убить.

Не ранить в лоб.

Усыпить королеву ровно в ту ночь, когда она собирается идти в тайник.

Гениально.

И если бы мне стало дурно потом, это бы легко списали на обычную слабость и уже гуляющие по дворцу слухи.

– Сколько нужно выпить, чтобы просто «облегчить боль»? – спросила я.

– Одну-две капли в воду.

Но в таком виде, как прислали вам, без точных указаний, это уже скорее ловушка, чем забота.

Морвейн стояла у окна, и даже на ее непроницаемом лице сейчас проступило что-то вроде ледяной досады.

– Значит, бьют по ночи, – сказала она.

– И по образу, – добавила я.

– Да, – коротко ответила она.

Лекарь осторожно поставил флакон обратно.

– Советую уничтожить.

– Нет, – сказала я.

Оба посмотрели на меня.

– Ваше величество?

– Не уничтожить. Сохранить.

И вот что мы сделаем.

Я села за стол, жестом пригласив остальных ближе. Когда игра становится интересной, лучше, чтобы полезные люди стояли рядом, а не догоняли потом смысл.

– Первое, – сказала я. – По дворцу должно разойтись, что я поблагодарила леди Эйлеру за заботу и действительно воспользовалась настоем. Совсем немного. Так, чтобы это выглядело правдоподобно.

Морвейн кивнула первой.

Сразу.

Поняла.

– Второе. Ужин сегодня я не трогаю, пока его не проверят. Все напитки тоже.

Третье. Если кто-то из западного крыла начнет интересоваться, легла ли я раньше обычного, ответ будет – да.

Если спросят, крепко ли я сплю, – да.

Если будут слишком настойчивы, пусть думают, что я почти не встаю из-за головной боли.

Лекарь чуть приподнял брови.

– Вы хотите, чтобы они были уверены в вашем бессилии?

– На несколько часов.

Ночью мне полезнее быть слабой в чужих глазах.

Морвейн тихо произнесла:

– А если они решат проверить лично?

– Тогда, – сказала я, – их ждет неприятное разочарование.

Мне уже начинала нравиться эта конструкция.

Пусть думают, что удар сработал.

Пусть расслабятся.

Пусть даже попробуют проследить.

Иногда лучший способ поймать руку – сделать вид, что не чувствуешь, как она тянется к горлу.

– Настой можно заменить? – спросила я у лекаря.

– На похожий по запаху и виду – да.

– Сделайте.

И оставьте во флаконе столько, чтобы при желании можно было показать «использование».

– Понял.

Когда он ушел, унося флакон для подмены, Морвейн задержалась.

– Вы уверены, что хотите играть именно так? – спросила она.

– Да.

– Это риск.

– Все, что у меня сейчас есть, – риск.

– Я не об этом. – Она посмотрела очень прямо. – Если король узнает, что вы сознательно позволили слуху о своей слабости жить несколько часов, ему это не понравится.

Я усмехнулась.

– Надо же. Я уже начинаю скучать по вещам, которые ему нравятся.

Но Морвейн не отвела взгляда.

– Я серьезно.

– И я. – Я оперлась ладонями о стол. – Слушай внимательно. До сегодняшнего утра по дворцу жили слухи, что я нестабильна. После прачечной они ослабели. Эйлера попыталась вернуть их обратно, но уже с новой целью – чтобы я выпала из ночной игры.

Если я сейчас начну яростно опровергать сплетни, я только подтвержу, что они попали.

Если же я позволю им прожить до ночи, а потом выйду из этой «слабости» именно тогда, когда меня никто не ждет, – это будет удар сильнее.

И по ней.

И по тем, кто за ней стоит.

Морвейн молчала недолго.

Потом кивнула.

– Хорошо.

Она уже направилась к двери, когда я остановила ее:

– И еще одно.

– Да?

– Кто в западном крыле имеет доступ к лекарским комнатам и помощникам?

– Ранвик имел.

И одна из горничных Эйлеры – Силья. Она раньше служила в верхних покоях при старом лекарском крыле.

– Значит, проверим и ее.

Когда Морвейн ушла, я наконец осталась одна.

Ненадолго.

Но этого хватило, чтобы подойти к столу и разложить перед собой все, что уже имело вес:

записку Эйлеры,

портрет,

черный ключ,

пустой лист для новых заметок.

Иногда человеку нужно увидеть собственную войну предметно. Не как бурю чувств, а как ряд точек, которые уже можно соединять.

Эйлера знала о настое.

Эйлера знала, что у меня болят виски.

Эйлера знала, что в коридорах уже пошли слухи о моих приступах.

Эйлера боялась, что я нашла нечто раньше нее.

Значит, она не просто ревнует.

Она спешит.

А спешит тот, кто чувствует: что-то уходит из рук.

Я взяла записку двумя пальцами и снова перечитала.

Иногда женщина женщине нужнее, чем гордый король своей правде.

Красиво.

Даже почти трогательно.

Если бы не запах ловушки.

– Ошиблась, – произнесла я тихо. – Женщина женщине действительно может быть нужнее.

Но не ты мне.

В зеркале за моей спиной тонко звякнул лед.

Я обернулась.

На стекле проступало новое слово.

Не фраза.

Только одно.

Сердце.

Я замерла.

Проверь кровь.

Теперь – сердце.

Кровь и сердце.

Печать снежной крови.

Печать на сердечном контуре.

Слова из лекарских записей.

Слова из памяти.

Слова зеркала.

Все тянулось в одну точку.

И вдруг я поняла, что до ночи мне нужен еще один ответ.

Не от Эйлеры.

Не от Морвейн.

Даже не от дракона.

От себя.

Точнее – от собственного тела.

От того, что во мне осталось от той женщины, чье сердце однажды запечатали так, что она перестала быть собой.

Я подошла к шкатулке, достала маленький серебряный нож для бумаг – другой, не тот, что был в западном крыле, – и села у камина.

Очень осторожно провела лезвием по подушечке пальца.

Капля крови выступила сразу – яркая, густая, почти слишком темная для такой бледной руки.

Ничего.

Потом я поднесла палец ближе к короне.

И кровь вспыхнула.

Не огнем. Льдом.

На секунду капля стала почти прозрачной, как кристалл, а потом из нее в воздухе вытянулась тончайшая белая нить и дрогнула в направлении груди – прямо к сердцу.

У меня перехватило дыхание.

Я прижала ладонь к ребрам.

Там, глубоко под грудиной, откликнулось чем-то болезненным. Не приступом. Не острой болью. Словно внутри стоял замок, который почувствовал родной ключ где-то совсем рядом и теперь дрожал в ожидании.

Вот оно.

Печать действительно жила не в короне как таковой.

Корона только держала.

А настоящий узел сидел глубже.

В сердце.

В крови.

Внутри самой линии рода.

Я быстро стерла кровь, спрятала нож и сидела неподвижно еще несколько секунд, пока дыхание выравнивалось.

Очень хорошо.

Очень страшно.

И очень полезно.

Теперь я знала хотя бы одно: если в ночном тайнике будут документы или ритуальные записи, искать нужно не просто сведения о дочери или заговоре.

Искать нужно все, что связано с сердечной печатью.

Потому что если я не пойму, как она работает, любой мой новый шаг могут снова использовать против меня – через тело, через слабость, через магию.

В дверь постучали.

Вернулся лекарь с подмененным флаконом.

Я проверила запах, цвет, вязкость – почти не отличить.

Прекрасно.

К вечеру по дворцу уже наверняка знали, что я «приняла заботу» Эйлеры.

Пусть.

Чем мягче они постелят мне видимую слабость, тем больнее будет, когда ночью я встану.

Когда стемнело окончательно, ужин подали в покои.

Я почти не ела, но позволила слугам увидеть, как устаю, как тру виски, как отпускаю Илину раньше, чем обычно.

Потом сама легла на постель поверх покрывала, не раздеваясь до конца, и дождалась, пока за дверью стихнут лишние шаги.

Через некоторое время раздался тихий условный стук.

Три раза.

Пауза.

Один раз.

Морвейн.

Я встала сразу.

Слабой больше можно было не быть.

Открыла.

На пороге стояли Морвейн и Торвальд. Оба в темной одежде, без лишних украшений, с лицами людей, которые уже давно приняли: этой ночью они идут не в кладовую, а в самый центр старого льда.

– Все готово, – сказала Морвейн.

– За мной не следили?

– Следили, – отозвался Торвальд. – Но теперь уверены, что вы спите.

Одна горничная из западного крыла дважды проходила мимо.

Потом ушла вверх.

Хорошо.

Значит, наживка проглочена.

Я взяла плащ, спрятала за пояс маленький нож и черный ключ, задержала взгляд на зеркале.

На нем уже не было слов.

Только тонкий иней по краям, будто кто-то молча ждал.

– Идем, – сказала я.

Мы вышли в коридор.

Ночной дворец был другим – почти честным. Без дневной болтовни, без лишних глаз, без красивых поз и дежурных поклонов. Только снег за окнами, холод в галереях и шаги тех, кто знает, зачем идет.

У бельевого коридора нас должен был ждать он.

Я шла молча и чувствовала, как с каждым шагом внутри собирается что-то острое, ясное и живое.

Эйлера ударила.

Точно.

Почти красиво.

Но не добила.

А теперь пусть посмотрит, как выглядит женщина, которую пытаются усыпить, когда она вместо этого выходит в ночь за собственной правдой.

Когда мы свернули к нужной арке, в темноте уже стояла мужская фигура.

Он не опоздал.

Как и обещал.

И, что было еще интереснее, пришел один.

Глава 14. Осколки чужой памяти

Он действительно пришел один.

Без стражи.

Без советников.

Без той привычной невидимой стены власти, которой обычно окружал себя даже в пустом коридоре.

На нем был темный плащ без знаков, волосы собраны назад не так тщательно, как днем, будто он собирался не на совет, а в поход, где важнее скорость, чем видимость. В полумраке бельевой арки его лицо казалось резче, а взгляд – тяжелее.

Когда он увидел меня между Морвейн и Торвальдом, в глазах на миг мелькнуло что-то вроде удовлетворения. Почти незаметно. Почти сразу скрыто.

Наверное, оттого, что я не солгала. Пришла.

И, возможно, оттого, что он тоже не солгал. Не опоздал.

– Все тихо? – спросил он вместо приветствия.

– Пока да, – ответила Морвейн.

Он коротко кивнул ей и Торвальду. Не как король слугам. Как человек тем, с кем сегодня вынужденно оказался по одну сторону тайны.

Я отметила это.

Не вслух.

Для себя.

– Значит, начнем, – сказала я.

Мы вошли в бельевой коридор почти беззвучно. Ночью он выглядел еще уже, еще старее. Тепло от сушильных почти ушло, уступив место северному холоду, просачивающемуся сквозь камень. Иней по нижнему краю стены блестел тонкой серебряной полосой, словно сам путь ждал нас.

У тайника Торвальд опустился на одно колено и достал инструменты – тонкие металлические штифты, узкий нож, какую-то плоскую скобу. Работал он без суеты, осторожно, будто вскрывал не деревянную панель, а гнойник на теле дома.

– Замок старый, – пробормотал он. – Но недавно смазывали.

И открывали не один раз.

– Значит, мы пришли не зря, – тихо сказала я.

Дракон стоял справа от меня, чуть вполоборота к коридору, как будто даже сейчас, без приказов и охраны, не мог окончательно перестать быть тем, кто прикрывает спину.

Это раздражало.

И почему-то успокаивало одновременно.

Через минуту панель отозвалась тихим щелчком и приоткрылась.

Изнутри пахнуло старой бумагой, воском и ледяной сухостью.

Торвальд отступил.

Я шагнула ближе первой.

За стеной оказалось не полноценное помещение, а глубокая ниша, уходящая в толщу кладки. На нескольких каменных полках лежали свертки, тонкие шкатулки, коробки из темного дерева, перевязанные лентами папки и узкий продолговатый футляр, обтянутый выцветшей белой кожей. Все покрыто пылью времени – но не заброшенности. Кто-то бывал здесь. Не ежедневно, но регулярно.

Мой взгляд сразу зацепился за папку из белого пергамента с выжженным знаком снежной лилии и тонкой темной полосой поперек печати.

– Это, – сказала я.

Я потянулась, но дракон остановил меня одним словом:

– Подожди.

Я повернула голову.

– Что?

– Если там ритуальные записи, лучше не трогать голой рукой.

– Какая трогательная осторожность. И как жаль, что она проснулась в тебе только сейчас.

Он не ответил.

Просто снял перчатку, вынул из внутреннего кармана тонкую полоску темной ткани и протянул мне.

– Возьми.

Я взяла.

Не потому, что подчинилась.

Потому что он, скорее всего, был прав.

Обернув тканью ладонь, я осторожно вынула папку. Она оказалась тяжелее, чем выглядела, а печать на ней – не сургучной, а ледяной. Тонкий прозрачный слепок, в глубине которого мерцал кроваво-красный след.

Кровь.

Сердце.

Печать снежной крови.

– Это родовая запечатка, – сказал он тихо. – Не вскрывай резко.

– Иначе что?

– Иначе бумага может сгореть изнутри.

Прекрасно.

Ненавижу магию, которая ведет себя как оскорбленная вдова.

Я поднесла папку ближе к свету. На ледяной печати проступали почти незаметные руны. Не читались, скорее ощущались – как головная боль, которая еще не началась, но уже стоит у порога.

– Эдит нужна? – спросила Морвейн.

– Нет, – ответил дракон. – Здесь не замок.

Это кровь.

Он протянул руку.

Я посмотрела на него с подозрением.

– И что ты собираешься делать?

– Вскрыть правильно.

– С чего мне тебе верить?

– С того, что если ты хочешь узнать, что в папке, а не смотреть, как она рассыпается, – у тебя нет лучшего варианта.

Справедливо.

Раздражающе, но справедливо.

Я не отдала папку сразу. Держала еще секунду, глядя ему в лицо.

Он выдержал.

Потом я все же передала.

Он взял осторожно, будто не бумагу, а что-то хрупкое, старое, почти святое. Провел большим пальцем по краю печати, затем коротко полоснул себя ножом по подушечке пальца.

Капля крови упала на ледяной слепок.

Печать отозвалась мгновенно.

Белый свет.

Тонкий звон, как от треснувшего бокала.

Красная нить внутри льда вспыхнула и побежала по узору, повторяя руны.

У меня в груди кольнуло так резко, что я невольно прижала ладонь к ребрам.

Он это заметил.

Но ничего не сказал.

Ледяная печать растаяла сама, без капли влаги, и осыпалась серебряной пылью на его ладонь.

– Теперь, – сказал он.

Я взяла папку обратно и раскрыла.

На первом листе, поверх строчек, было выведено чернилами:

Протокол временной стабилизации сердечного контура носительницы ледяной линии

после утраты младшего кровного якоря.

Мир на секунду качнулся.

Младшего кровного якоря.

Не «ребенка».

Не «дочери».

Даже не «наследницы».

Так пишут люди, которые уже превратили живое горе в ритуальную проблему.

Я листнула дальше.

Строки были ровные, сухие, отвратительно деловые.

После исчезновения объекта Лиора отмечены:

резкое расслоение магического ядра носительницы;

самопроизвольные выбросы холода;

нарушение связности памяти;

угроза необратимого разрыва сердечного контура;

снижение управляемости дворцового отклика.

Я вцепилась в край бумаги сильнее.

– Читай дальше, – сказал дракон очень тихо.

Я подняла глаза.

– Это приказ?

– Нет.

Просьба.

Какая редкость.

Я опустила взгляд обратно.

Во избежание полной утраты носительницы и неконтролируемой передачи отклика на северный дворец

принято решение о наложении ограничивающей печати снежной крови

с переносом части сердечного узла в корону рода.

Часть сердечного узла.

В корону.

Вот почему она болела.

Вот почему кровь тянулась к груди.

Вот почему зеркало писало «сердце».

Я листнула еще.

Условие наложения: добровольное согласие либо подтверждение супругом при угрозе гибели носительницы и дестабилизации северного трона.

Я медленно подняла голову.

Он стоял очень неподвижно.

Слишком неподвижно.

– Подтверждение супругом, – произнесла я тихо. – Значит, ты не просто «был рядом».

Ты подписал.

Тишина стала такой плотной, что в ней можно было задохнуться.

Морвейн опустила глаза.

Торвальд, кажется, впервые за все время тоже отвернулся.

Никто не хотел быть между нами в эту секунду.

– Да, – сказал он.

Одно короткое слово.

Без оправдания.

Без попытки смягчить.

И от этого еще хуже.

У меня внутри поднялась ярость – быстрая, ледяная, почти ослепляющая.

– Ты дал согласие запечатать ее сердце, – произнесла я. – После того, как у нее исчез ребенок.

После того, как она начала распадаться от горя.

Ты подписал.

– Я выбрал между ее смертью и этим.

– Нет. – Я шагнула к нему. – Ты выбрал между тем, что не мог вынести, и тем, с чем мог жить.

Не ври хотя бы сейчас.

Что-то в его лице дернулось.

Так резко, что стало ясно: попала.

– Думаешь, я не знаю цену этого выбора? – спросил он глухо.

– Думаю, ты слишком давно привык считать, что знание цены тебя оправдывает.

Он хотел ответить.

Не успел.

Потому что следующий лист сам выскользнул из папки и упал на пол.

Белый.

Тонкий.

С личной пометкой на полях.

Я наклонилась быстрее всех и подняла.

Почерк был другой. Неровный, торопливый, будто писал человек, у которого дрожала рука.

Я узнала его сразу, хотя никогда не видела.

Ее.

Снежной королевы.

Если вы все-таки сделаете это, оставьте мне хотя бы имя.

Я уже почти не слышу Лиору по ночам.

Если я забуду и ее, значит, вы убьете не только меня.

У меня перехватило дыхание.

Я перечитала.

Потом еще раз.

И будто под этими чернилами услышала живой голос – тихий, сорванный, отчаянно цепляющийся хотя бы за имя дочери.

– Черт, – выдохнула Морвейн почти беззвучно.

Да.

Именно.

Я смотрела на лист и чувствовала, как в груди что-то рвется уже не от чужой боли, а от собственного участия. Неважно, что я не была этой женщиной тогда. Неважно, что в моем теле сейчас другая память и другая воля.

Ее крик уже жил во мне.

А значит, это стало и моим делом тоже.

И тогда пришел удар.

Не извне.

Изнутри.

Память.

Коридор.

Темный.

Не этот, не бельевой.

Шире, выше, с окнами в метель.

Я бегу.

Нет – она бежит.

Я в ее теле.

Сердце рвет грудь.

Дышать больно.

Корона тяжелая, как кандалы.

В руках – детская шерстяная лента.

Белая.

С крошечной снежной лилией на конце.

– Лиора! – голос срывается. – Лиора!

Никто не отвечает.

Только метель воет за окнами.

Впереди – мужская фигура.

Он.

Дракон.

Оборачивается слишком поздно.

Всегда слишком поздно.

– Нашли? – спрашивает она, хватая его за рукав.

Молчание.

– Нашли?!

– Нет.

Этим «нет» можно было убить на месте.

Она шатается, но не падает.

Вцепляется ему в грудь обеими руками.

– Они унесли ее, – шепчет она. – Я знаю. Я чувствую. Она жива.

Не смей говорить, что нет.

Не смей.

– Мы прочесали северный склон, озеро, башни, нижние переходы…

– Значит, плохо прочесали!

Она бьет его кулаком в грудь.

Раз.

Другой.

Бессильно.

Яростно.

– Это твой дворец! – кричит она. – Твои люди! Твои стены!

Как можно потерять ребенка в собственном доме?!

И вот тут его лицо становится страшным.

Не злым.

Сломанным.

Потому что он задает себе тот же вопрос.

И не знает ответа.

Потом – другая вспышка.

Комната.

Темная.

Он держит ее за плечи, а она уже почти не стоит.

– Ты не спала трое суток.

– Мне не нужен сон! Мне нужна дочь!

– Ты разорвешь себя.

– Лучше так, чем сидеть и ждать, пока вы принесете мне очередное «нет»!

Рывок.

Боль под ребрами.

Холод рвется изнутри наружу.

Стекло на окне покрывается инеем мгновенно.

Свечи гаснут.

Он хватает ее крепче.

Почти прижимает к себе.

– Послушай меня.

– Ненавижу тебя.

– Знаю.

– Ненавижу твой север.

Твои стены.

Твое молчание.

– Знаю.

– Тогда найди ее!

Крик.

Белый.

Беззвучный.

И потом – третья вспышка.

Каменная комната.

Папки.

Печати.

Женщина с ледяными глазами.

Мужчина в мантии.

И она, сидящая в кресле, слишком бледная, слишком тихая.

– Согласитесь, ваше величество, – говорит мужчина. – Иначе утратите не только память, но и саму способность удерживать отклик.

– Мне все равно.

– Нам – нет, – отвечает женщина.

И вот тогда она поднимает голову.

Смотрит прямо на дракона.

Тот стоит у двери, будто хотел выйти, но не ушел.

– Скажи им правду, – просит она.

– Что?

– Что если я забуду Лиору, я уже не вернусь.

Скажи им.

Он молчит.

Она закрывает глаза.

И шепчет:

– Тогда делайте.

Согласие.

Но не добровольное.

Не живое.

Сломанное.

Почти смертное.

И последняя вспышка —

после печати.

Она одна у зеркала.

Пытается произнести имя дочери.

– Ли… Лио… Ли…

И не может.

Только плачет без звука, глядя на собственный рот, который предал первым.

Я вернулась в бельевой коридор так резко, что едва не уронила бумаги.

Воздух ударил в легкие.

Слишком холодный.

Слишком реальный.

Я покачнулась.

Он успел подхватить меня за локоть.

И я тут же вырвала руку.

– Не трогай.

Голос сорвался.

Не на крик.

На что-то хуже – на живую, рваную ненависть.

Он замер.

Руки опустил сразу.

Очень правильно.

Очень поздно.

Я прижала бумаги к груди, будто могла этим остановить дрожь.

– Она просила не отнимать имя, – сказала я. – А вы все равно сделали это.

– Я не знал, что печать зайдет так далеко.

– Ты вообще много чего не знал, – ответила я. – Удивительно, как удобно для короля жить в собственной слепоте.

Он резко вдохнул.

Но не спорил.

Потому что тоже видел достаточно.

Морвейн шагнула ближе.

– Ваше величество, – произнесла тихо. – Здесь есть еще листы.

Я закрыла глаза на секунду.

Да.

Конечно.

Это еще не конец.

Я заставила себя опустить взгляд на папку.

Листала медленнее.

Дальше шли схемы.

Контуры сердца.

Тонкие линии, ведущие к короне.

Отметки, где «узел ослаблен», где «отклик нестабилен», где «при сильных эмоциональных ударах вероятны провалы и вспышки».

А на последнем листе – короткая пометка другим почерком, сухим и знакомым по совету.

Хедрин.

В случае необратимого восстановления памяти рекомендовано изъятие короны до передачи права следующему носителю.

При сопротивлении – действовать через ближний круг.

Я медленно подняла голову.

– Следующему носителю, – повторила я. – Вот, значит, как.

У вас с самого начала был план на замену.

Тишина.

Торвальд выругался себе под нос.

Очень тихо.

Но я услышала.

Дракон смотрел на лист так, будто хотел прожечь его взглядом.

– Я этого не видел, – сказал он.

– Конечно.

Тебе показывали только то, что было удобно.

– Думаешь, мне приятно это читать?

– Мне все равно, что тебе приятно.

И это была правда.

Сейчас во мне уже не осталось ни капли желания щадить его. Не потому, что я хотела просто сделать больно. Потому что я слишком ясно увидела: его незнание давно стало таким же оружием против меня, как чьи-то прямые интриги.

Он не видел.

Не замечал.

Не успевал.

Не знал.

Достаточно.

Этого более чем достаточно, чтобы разрушить женщину.

Я отдала часть бумаг Морвейн.

– Забери это. Спрячь так, чтобы даже если меня ночью решат вытащить из постели и обвинить в безумии, эти листы пережили нас всех.

Она кивнула.

Без лишних слов.

Спрятала бумаги под плащ.

– А остальное? – спросила.

Я посмотрела в нишу.

Там оставались еще коробки, футляры, тонкие связки писем.

И именно в этот момент из глубины коридора донесся звук.

Легкий.

Почти случайный.

Но не для нас.

Шаг.

Потом еще один.

Кто-то был там.

Снаружи.

За поворотом.

Мы замерли одновременно.

Торвальд мгновенно потушил маленький фонарь ладонью, оставив только слабый свет от льда в открытой нише.

Морвейн прижалась к стене.

Я с папкой в руке шагнула назад.

Дракон повернул голову к темному концу коридора.

И в следующее мгновение воздух вокруг него изменился.

Не как у человека, который просто насторожился.

Как у хищника перед ударом.

Из тьмы вышла фигура.

Не стражник.

Не слуга.

Женщина.

В темном капюшоне.

Слишком высокая для горничной.

Слишком уверенная для случайной ночной тени.

Она остановилась у поворота, увидела нас – и не убежала.

Потом медленно подняла руки, показывая, что без оружия.

– Поздно прятать бумаги, – сказала она спокойно. – Если вы дошли до сердечной печати, у вас осталось меньше времени, чем я рассчитывала.

Я узнала голос.

Астрид.