Текст книги "Брошенная снежная королева дракона (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

Глава 39. Между матерью и дочерью

После того как Марена подняла меч, время в зале пошло иначе.

Не остановилось.

Хуже.

Разделилось.

Одна часть мира продолжала рваться в бой: Варн уходил через скрытый проход, Торвальд уже бросился за ним, Каэл удерживал раненую женщину, Иара пыталась встать, снег с сорванного купола все еще осыпался ледяной пылью, а разрушенный круг “первого снега” потрескивал на полу, будто дом Варнов сам не до конца понимал, завершен обряд или только сломан.

А другая часть мира сузилась до нас троих:

я,

он,

и девушка с мечом между нами.

И именно эта часть была страшнее всего.

Потому что Варн можно догнать.

Ревну – вытащить.

Переписчика – допросить.

Дом – сжечь.

А вот если сейчас сломать Марену – Лиору, черт побери, мою дочь, – то обратно ее уже не собрать никакой победой.

Она стояла неровно, но твердо.

Меч в руках дрожал – не от слабости, от напряжения. Слишком тяжелое оружие для той, кого учили, вероятно, другому стилю, не прямому северному бою. Волосы рассыпались после разрыва обряда, белая пыль таяла на ресницах, дыхание сбивалось. Но смотрела она ясно.

И требовала ровно то, чего ей не давали все эти годы:

пространства.

Я первой опустила руки по швам, показывая – не иду.

Он сделал то же самое.

Хорошо.

Хоть здесь мы умеем учиться быстро.

– Торвальд! – крикнула я, не отрывая взгляда от девушки. – Варна живым, если сможешь. Но не ценой этого зала!

– Понял! – донеслось уже из прохода.

Каэл, все еще удерживая женщину у стены, перевел на меня короткий вопросительный взгляд.

Я ответила едва заметным движением головы: не вмешивайся.

Он понял.

Иара у пола медленно поднялась на одно колено.

Лицо бледное, но взгляд уже снова собирался в привычную острую ясность.

Опасно.

Очень.

– Марена, – сказала она низко и ровно, – посмотри, что они делают.

Они пришли с оружием, с мужчинами, с силой.

Ты стоишь между ними только потому, что я научила тебя держаться.

Марена не обернулась к ней.

Хорошо.

Я шагнула на полпальца в сторону, чтобы девушка видела меня и Иару в одном поле зрения.

– Нет, – сказала тихо. – Она стоит между нами, потому что наконец делает это сама.

Марена дрогнула.

Совсем чуть-чуть.

Но я увидела.

Иара тоже.

И поняла, что теряет вторую нитку.

– Ты думаешь, свобода выглядит так? – спросила она, обращаясь уже ко мне, но достаточно громко, чтобы слышала девушка. – Ворваться, назвать истинное имя и ждать, что разбитая кровь послушается сразу?

Я посмотрела на нее.

– Нет.

Я думаю, свобода выглядит как право не выбрать тебя только потому, что ты вырастила ее на своей версии добра.

Слова ударили туда, куда надо.

Потому что это и было самое страшное в Иаре: она не считала себя чудовищем.

Она, вероятно, и правда думала, что спасает, удерживает, собирает, дает форму тому, что иначе разорвал бы север.

Такие люди опаснее открытых палачей.

Марена тяжело сглотнула.

– Замолчите обе, – сказала она.

Голос сорвался, но прозвучал твердо.

И мы замолчали.

Очень правильно.

Потому что теперь ход был не наш.

Она медленно опустила меч.

Не бросила.

Но острием уже не в нас.

В пол.

И этого было достаточно, чтобы я поняла:

сейчас.

Или мы теряем ее опять – уже не в теле, а в выборе.

– Хорошо, – сказала я тихо. – Тогда одно.

Только одно слово от меня.

А потом ты спрашиваешь сама.

Она смотрела не мигая.

– Какое?

У меня пересохло во рту.

Потому что сейчас любое слово могло стать и ключом, и ножом одновременно.

– Когда ты была совсем маленькой, – произнесла я, очень медленно, – у тебя была белая шерстяная лента с маленькой снежной лилией на конце.

Ты все время грызла один край, когда злилась, и я ругала тебя не потому, что лента дорогая, а потому, что потом нитки лезли тебе в рот.

А ты смеялась и делала назло.

Тишина.

Белый снег с купола.

Легкий стон раненой женщины у стены.

И глаза Марены.

Сначала ничего.

Потом —

удар.

Не узнавание в чистом виде.

Хуже.

Боль памяти, которая не вернулась как картинка, но рванула через тело.

Меч в ее руках дрогнул.

– Откуда… – выдохнула она.

– Потому что я видела это.

Она побледнела.

Сделала вдох.

Еще один.

– Мне снилась эта лента, – сказала очень тихо. – Давно.

Иногда.

Но без лица.

Без комнаты.

Только пальцы и смех.

Я думала, это просто сны.

У меня внутри что-то оборвалось и тут же стало живым.

Не надежда.

Пока нет.

Нечто опаснее.

Тонкая нитка, которая вдруг натянулась между нами не через легенду, не через кровь даже – через память, еще не доверяющую сама себе.

Я не шевельнулась.

– Может быть, – сказала я. – Но не все, что нам снится, выдумано.

Иара резко сказала:

– Или это может быть любая история, которую она подхватила из твоих собственных снов, если в тебе уже ходит северная кровь.

Не давай ей ломать тебя на обрывках.

Очень умно.

Очень вовремя.

Очень мешает.

Марена снова перевела взгляд на Иару.

– Тогда зачем мне нельзя было смотреть в зеркала? – спросила она.

На этот раз голос стал жестче.

– Зачем нельзя было спрашивать про север? Почему имя меняли трижды? Почему мне говорили, что некоторые слова делают людей опасными?

Иара медленно встала.

Даже сейчас – без суеты.

Без лишнего жеста.

Как будто и в этом поражении она все еще хочет сохранить достоинство наставницы.

– Потому что ты не просто девочка, – сказала она. – И никогда ею не была.

Ты носишь в себе слишком много, чтобы дать всему этому проснуться в детстве и не сломаться.

– Это не ответ, – сказала Марена.

Вот.

Вот так.

Я почти физически чувствовала, как у Иары уходит земля.

Потому что любая система держится, пока ребенок верит, что взрослый говорит страшно, но ради его добра.

Как только ребенок начинает различать, где взрослый недоговаривает ради власти, магия ломается быстрее любой стены.

– Хорошо, – сказала Иара.

И я сразу насторожилась. Слишком быстро сдалась – значит, готовит другой ход.

– Тогда правда.

Да, тебя скрывали. Да, тебе не давали имени. Да, тебя берегли от северного отклика.

Потому что если бы дом узнал тебя раньше, ты бы не выросла.

Тебя бы разорвали на части – корона, трон, старые клятвы, этот мужчина, эта женщина, весь их север.

Я дала тебе жизнь вне их голода.

Марена смотрела на нее долго.

Очень долго.

А потом спросила:

– И зачем ты тогда собиралась вернуть меня туда?

Вот.

Удар обратно.

Очень хорошо.

Иара впервые замолчала надолго.

Настоящая тишина.

Не театральная.

Та, в которой ответ уже существует, но если произнести его честно, то навсегда потеряешь право на прежнее лицо.

Я не мешала.

Пусть.

Иногда матери тоже должны слышать, как другая женщина ломается о собственного ребенка.

– Потому что, – сказала Иара наконец, – невозможно вечно жить вне того, что тебя создало.

Марена моргнула.

– Это тоже не ответ.

Иара прикрыла глаза на секунду.

Открыла.

– Потому что рано или поздно они все равно нашли бы тебя.

И я предпочла подготовить возвращение так, чтобы ты вошла не жертвой.

С фигурой.

С местом.

С легендой.

С силой, которой они не смогли бы сразу распоряжаться.

Я почти усмехнулась.

Почти.

Если бы не хотелось одновременно выть и убивать.

Вот так.

Вот до чего доходит чужая забота, когда в ней слишком много ума и слишком мало права.

– Ты готовила не меня, – сказала Марена. – Ты готовила свою версию победы.

И на этот раз это было сказано уже не ребенком.

Почти женщиной.

Иара ничего не ответила.

Потому что нечего.

Потому что попала прямо в кость.

Я медленно шагнула ближе.

На этот раз Марена не вскинула меч.

Только следила.

Хорошо.

– Можно я скажу тебе то, чего она не сможет? – спросила я.

– Что?

– Что если ты сейчас уйдешь с нами, никто не потребует от тебя сразу быть Лиорой.

Никто не наденет на тебя корону.

Никто не заставит любить меня, его или север только потому, что кровь и история решили так за тебя.

Но если ты останешься здесь еще на одну ночь, за тебя опять будут решать.

Уже не словами.

Ритуалом.

Бумагой.

Именем.

Она стиснула рукоять меча.

– А если уйду с вами – не будете решать?

Очень правильный вопрос.

Я услышала, как он за моей спиной сделал один шаг.

Остановился.

И ответила прежде, чем кто-либо еще.

– Захотим? Да.

Слишком сильно.

Слишком по-человечески.

Но не будем.

Потому что уже один раз слишком многое решили без тебя.

И это стоило нам десяти лет.

Марена смотрела.

На меня.

Потом – на него.

– Это правда? – спросила она уже его.

Он ответил сразу.

Без красивой паузы.

Без попытки подобрать идеальные слова.

– Да.

– Если я пойду, ты не станешь называть меня дочерью?

Господи.

Как же страшно, когда ребенок ставит тебе такие условия не из каприза, а из необходимости сохранить себя.

– Не стану, – сказал он.

И, чуть тише, добавил: – Пока ты сама не решишь, кто я для тебя.

Марена закрыла глаза.

На секунду.

Очень короткую.

Но я видела: внутри нее сейчас ломаются не просто две версии мира.

Ломается сама точка опоры.

Здесь – дом, где ее растили, обманывали, но и держали в руках, когда болело.

Там – мы, чужие, поздние, с правдой, которая похожа на нож.

И в центре – она сама, впервые не спрятанная в чей-то рассказ.

– Хорошо, – сказала она наконец.

У меня сердце ударило один раз.

Очень сильно.

Я даже не сразу поняла – хорошая это “хорошо” или страшная.

Потом Марена подняла глаза.

– Я выйду отсюда с вами, – сказала.

И прежде чем я успела сделать вдох, добавила: – Но только с ней.

Она смотрела на меня.

Не на него.

Удар.

И облегчение.

Сразу оба.

Он тоже это почувствовал.

Я знала.

Но, к счастью, на лице не дал ни тени обиды.

Почти не дал.

– Хорошо, – повторил он.

Очень ровно.

Умница.

– Тогда идем.

Иара шагнула вперед.

Впервые резко.

– Нет.

На этот раз в ее голосе уже не было холодной наставницы.

Только страх.

Живой.

Почти материнский.

Очень поздно.

– Ты не понимаешь, – сказала она Марене. – Если уйдешь сейчас, у них не будет времени собрать тебе мягкое место.

Там тебя встретит не дом, а война.

Ты окажешься между женщиной, которая сама не знает, где она кончается, и мужчиной, который десять лет жил с пустым местом вместо дочери.

Ты думаешь, это свобода?

Марена вздрогнула.

Да.

Снова правда.

Снова эта мерзкая, человеческая правда, которую ненавижу сильнее всех ударов, потому что она никогда не бывает целиком на моей стороне.

Я заставила себя не спорить сразу.

И не защищаться.

– Нет, – сказала тихо. – Это не свобода.

Это выход в реальность.

А свободу ей придется строить уже потом.

Сама.

На этот раз Марена даже не посмотрела на Иару.

Сделала шаг ко мне.

Один.

Этого было достаточно, чтобы я поняла: выбор сделан.

Не в пользу любви.

Не в пользу крови.

В пользу меньшей лжи.

И, пожалуй, именно так и должно было быть.

За нашими спинами раздался крик Торвальда из дальнего коридора:

– Варн уходит на нижний мост!

Черт.

Время кончилось.

– Каэл, – сказала я резко. – Женщин связать. Иару живой.

Торвальду – помощь.

Он ушел не далеко.

– Да, ваше величество.

– Нет, – сказал он, и я сразу поняла: спор не про приказ.

Про другое.

– Что?

– Каэл останется с вами.

Я иду за Варном.

Я обернулась.

Очень хочется ненавидеть его за то, как быстро он снова принимает правильное решение.

Но не могу.

Потому что он прав.

Я не уйду отсюда с Мареной одна.

Не сейчас.

Не в этом состоянии.

Не после такого выбора.

И в этот момент Марена тихо сказала:

– Забери меч, отец.

Мы оба замерли.

Второй раз.

На этот раз голос у нее был не как вызов.

Не как проверка.

Не как требование с края боли.

Просто устало.

Почти беззащитно.

И он подошел.

Медленно.

Взял меч из ее рук.

Не коснулся пальцев дольше, чем нужно.

И только после этого очень тихо ответил:

– Хорошо.

Господи.

Как же больно смотреть на людей, которые так правильно стараются не разрушить друг друга и все равно уже разрушены наполовину.

Он повернулся ко мне.

– Восточная арка.

Через овраг.

Никаких остановок.

Если что – зовешь сразу.

Не после того, как решишь сама, что “справишься”.

Я почти усмехнулась.

– Кто бы мог подумать, клятва делает тебя особенно невыносимым.

– Она делает меня законно невыносимым.

– Прекрасно.

Иди уже.

Он задержал взгляд на Марене.

На одну секунду.

И ушел.

Торвальд с ним.

Каэл уже обезоруживал Иару и вторую женщину, собирая их быстро и без лишней жестокости.

Умница.

Я позже еще решу, насколько это меня тревожит и почему рядом с ним так легко делить работу без борьбы за пространство.

Не сейчас.

Сейчас у меня была дочь.

Живая.

Смотрящая на меня с таким количеством боли и настороженности, что хотелось одновременно обнять ее и упасть на колени.

И я не сделала ни того ни другого.

Потому что рано.

Потому что поздно.

Потому что между матерью и дочерью нельзя врываться так же, как в дом врага.

– Идем? – спросила я.

Марена смотрела на меня.

На дверь.

На Иару.

На снег, все еще падающий сквозь разбитый обряд.

– Да, – сказала она.

Очень тихо.

– Но ты будешь говорить со мной одна.

Я почувствовала, как под кожей холодно дрогнула клятва.

Вот оно.

Настоящее испытание.

Не бой.

Не Варн.

Не дворец.

Разговор.

– Хорошо, – ответила я.

И уже знала:

следующая глава этой войны будет не между королевой и врагом.

А между матерью и дочерью, которые слишком долго жили в разных историях и теперь должны впервые попробовать говорить без чужой легенды между ними.

Глава 40. Назови меня сама

Мы вышли из Белого двора через восточную арку.

Не как победители.

Не как семья.

Не как чудо, наконец добравшееся до правильного конца.

Гораздо честнее.

Как две женщины – одна слишком взрослая, другая слишком рано вынужденная стать взрослой, – между которыми лежало десять украденных лет, чужое имя, живой снег и такая правда, что от нее не обнимают сразу. От нее сначала учатся дышать.

Каэл шел впереди, быстро и бесшумно, проверяя путь к оврагу. Позади оставались крики, сталь, Иара с вывернутыми назад руками, сорванный “первый снег”, снег на мече, который он унес за Варном, и Белый двор, где из моей дочери собирались сделать красивое возвращение под чужой легендой.

Марена – еще Марена – шла рядом.

Не близко.

Не далеко.

Ровно на том расстоянии, на котором человек еще не убегает, но и не позволяет себе быть ведомым.

Правильно.

Снег шел густо, почти по пояс в низинах. Под капюшоном у нее выбились светлые пряди, на ресницах оседал иней. Она дышала тяжело, но не жаловалась. И все это время ни разу не посмотрела на меня первой.

Тоже правильно.

До оврага мы дошли молча.

Там Каэл остановился.

– Дальше путь прямой, – сказал он мне, но взглядом спросил у нее, можно ли говорить при ней как при равной.

Хорошо.

Умный.

– Я проверю нижний изгиб и вернусь.

Если вас нагонит кто-то раньше меня – не уходите на мост, там открыто.

Я кивнула.

– Хорошо.

Марена молчала.

Но я видела: она отметила, что он не отдает приказы ей.

И это тоже было важно.

Когда Каэл ушел вперед по ледяному изгибу, нас наконец осталось двое.

Вот оно.

Не зал.

Не ритуал.

Не чужой дом.

Не крики.

Только снег, овраг и дорога.

И разговор, которого я боялась сильнее, чем боялась бы еще десяти Варнов.

Марена остановилась первой.

Повернулась ко мне.

И впервые посмотрела так долго, что я поняла: сейчас начнется не мой монолог о правде, не материнское “послушай меня”, не позднее объяснение всего мира.

Сейчас меня будут спрашивать.

И я либо выдержу это честно, либо потеряю ее второй раз – уже насовсем.

– Почему ты сказала, что я сама должна сказать, кто я? – спросила она.

Голос был тихим.

Но в нем уже не было той разорванной паники из зала.

Только усталость и злость.

Очень хорошее состояние для правды.

Лучше, чем слезы.

Я ответила не сразу.

– Потому что у тебя слишком долго крали именно это, – сказала наконец. – Все остальные уже слишком многое решали за тебя.

Имя.

Историю.

Куда идти.

Кого бояться.

Кому верить.

Если я сейчас просто скажу: “ты Лиора, идем домой”, я сделаю то же самое, только красивее.

Она смотрела, не мигая.

– А если я не хочу быть Лиорой?

Вот.

Первый настоящий нож.

Я выдержала паузу.

Позволила боли лечь в грудь и не выскочить наружу сразу, как кровь из пореза.

– Тогда я не заставлю, – ответила тихо. – Мне может быть от этого невыносимо больно.

Но заставлять не буду.

Она резко отвела взгляд.

В снег.

Будто этот ответ оказался хуже, чем ожидалось.

– Почему?

– Потому что ребенок, которого унесли, не обязан возвращать мне себя в той форме, в какой мне легче его любить.

И потому что… – я сглотнула, – потому что если ты правда жива, я не имею права хотеть тебя только удобной для моей боли.

Слова легли между нами тяжело.

Слишком по-взрослому.

Слишком голо.

Марена обняла себя за плечи.

Не от холода.

От того, что внутри шло куда хуже.

– Иара говорила, что север любит людей только пока они соответствуют своей роли.

Я почти усмехнулась.

Горько.

– В этом она, к сожалению, права.

– А ты?

Я медленно выдохнула.

– Я – северная корона.

Северная кровь.

Женщина, которая слишком много лет жила внутри их ролей и научилась их ненавидеть.

Так что нет. Я не могу пообещать, что во мне вообще нет этой болезни.

Но могу пообещать, что буду драться с ней, если она полезет между мной и тобой.

Марена молчала.

Снег падал.

Где-то далеко, за изгибом оврага, скрипнул лед.

– Ты странно говоришь, – сказала она наконец. – Как будто то ты – это ты, то как будто говоришь за кого-то еще.

Вот и это пришло.

Конечно.

Я давно знала: рано или поздно придется сказать и это.

Не все.

Не так, как сумасшедшая пророчица у костра.

Но честно настолько, насколько сейчас возможно.

– Потому что все сложно, – сказала я.

– Это плохой ответ.

– Знаю. Тогда лучше.

Я очнулась в жизни женщины, которую у тебя украли. И сначала была просто… другой.

Потом узнала все, что с ней сделали.

Потом стала помнить куски.

Потом лед начал узнавать меня как нее.

А потом стало слишком поздно отделять все ровно и красиво.

Она побледнела.

Не от страха.

От чего-то другого.

Может быть, оттого, что эта версия правды была еще более невозможной, чем просто “вот пришла твоя мать из старой легенды”.

– Значит, ты не она?

Я посмотрела прямо.

– Я не та женщина, которая прожила с тобой первые годы.

Но я ношу ее жизнь, ее боль, ее тело и все, что от нее осталось во льду, памяти и крови.

Этого недостаточно, чтобы требовать от тебя любви.

Но достаточно, чтобы идти за тобой в любой дом, где тебя пытаются превратить в чужой смысл.

Марена долго молчала.

Очень долго.

– Это безумие, – сказала она.

– Да.

– А если ты врешь?

– Тогда я выбрала очень длинную и дорогую ложь, чтобы влезть в снежный овраг без короны и спорить с девочкой, которая держит меня на расстоянии мечом.

Угол ее рта дрогнул.

Почти.

Совсем чуть-чуть.

И это оказалось больнее и дороже многих чудес.

Потому что в этом едва заметном движении было не принятие.

Но уже не полное отторжение.

– У меня были сны, – сказала она тихо. – Иногда.

Не всегда.

Белый коридор.

Женский смех.

Пальцы в волосах.

И кто-то все время пах снегом и дымом.

Я спрашивала Иару, кто это.

Она говорила – детские обрывки, дом строит их сам.

Потом я перестала спрашивать.

Я закрыла глаза на секунду.

Снег и дым.

Да.

Это могло быть и я.

И она.

Та женщина.

Слишком многое уже переплелось.

– Я не знаю, кто именно тебе снился, – сказала я честно. – Но знаю одно: если тебе годами запрещали искать ответ, значит, ответ был опасен не для тебя.

Для их власти над тобой.

Она перевела взгляд на меня.

Снова.

Гораздо внимательнее.

– Почему ты не называешь меня дочерью?

У меня перехватило горло.

Черт.

Потому что вот к этому я не была готова.

Ни как женщина.

Ни как мать.

Ни как кто угодно.

– Потому что боюсь, – ответила я тихо.

Ее брови чуть дрогнули.

Не ожидала.

– Чего?

– Что если назову сейчас, ты услышишь в этом еще одну руку, которая тянется решить за тебя.

А мне нужно, чтобы ты осталась.

Не только вышла из дома Варн.

Осталась в разговоре.

Со мной.

Даже если пока я для тебя никто правильный.

На этот раз она отвела взгляд не резко.

Медленно.

Как будто переваривала уже не только мои слова, но и то, что я вообще способна сказать “боюсь” без попытки красиво это скрыть.

Хорошо.

Пусть.

Иногда дети верят не в силу.

В слабое место, которое им показали без шантажа.

– А он? – спросила она вдруг.

Вот и второе лезвие.

– Что “он”?

– Он правда мой отец?

Я почувствовала, как под ребрами ледяной узел болезненно дернулся.

Не от ревности.

Не от памяти.

От самой формы вопроса.

Потому что это уже не про меня.

Про него.

И про то, сколько в ней сейчас боли от одного его лица.

– Да, – сказала я. – Насколько мне известна правда – да.

– Почему он так смотрел?

Я чуть усмехнулась без радости.

– Очень плохой вопрос для женщины, которая и сама до конца не научилась это выдерживать.

Марена нахмурилась.

– Я серьезно.

– И я.

Он смотрел так, как смотрят люди, которые слишком долго хоронили что-то живое и вдруг увидели, что оно все-таки стоит перед ними.

Но он не имеет права превращать это в груз для тебя.

И, к счастью, кажется, понял.

Она молчала.

Потом очень тихо сказала:

– Мне стало больно, когда он вошел.

Я не перебила.

Не кинулась объяснять кровь, отклик, дом, линию.

Она продолжила сама:

– Не здесь. – И коснулась виска. – Здесь.

И тут. – Пальцы легли на грудь. – Как будто я его знаю, но не знаю, и это злит сильнее всего.

Это нормально?

Я медленно кивнула.

– Нет.

Но это правда.

На этот раз она почти улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

И тут же спрятала это обратно.

– Очень странный ответ.

– У нас вся семья, похоже, построена на странных ответах.

С этим я пока ничего не могу сделать.

Тишина.

Снег.

Две фигуры в овраге.

И жизнь, которая пытается начаться не с колыбели, а с руин.

– Ты тоже злишься на него? – спросила она.

Я посмотрела в белую пустоту оврага.

Потом снова на нее.

– Да.

– За что?

Вот тут уже почти захотелось рассмеяться.

Не от веселья.

От безумия масштаба.

– За длинный список вещей, – сказала я.

– Но если коротко: за то, что слишком часто выбирал молчание там, где должен был рвать эту систему пополам.

И за то, что многие свои страшные ошибки делал из любви, а не из равнодушия.

Это хуже.

Потому что от такого труднее просто отвернуться и назвать человека чудовищем.

Марена очень внимательно слушала.

Будто собирала не просто рассказ о мужчине.

Карту, по которой можно будет не свалиться в первую попавшуюся готовую ненависть.

Хорошо.

Очень хорошо.

– И ты все равно идешь с ним? – спросила она.

– Да.

– Почему?

Я подняла руку с запястьем.

Снег осел на рукав.

Я оттянула ткань чуть выше, показывая тонкий белый след под кожей.

– Потому что сегодня ночью мы дали клятву найти тебя раньше, чем тебя вернут под чужим именем.

Не любовную.

Не красивую.

Военную.

И дом ее принял.

Марена посмотрела на след.

Очень долго.

– А если я не хочу, чтобы меня “возвращали” вообще?

– Тогда будем думать, как вытащить тебя из этой войны без возвращения в готовую клетку.

Но сначала ты должна дожить до права не хотеть.

Она медленно выдохнула.

И впервые за все это время сделала шаг ближе сама.

Один.

Всего один.

Но для меня это было почти невыносимо.

– Ты не похожа на ту женщину из моих снов, – сказала она.

Я сглотнула.

– Знаю.

– Но когда ты сказала про ленту…

мне захотелось поверить.

Вот и все.

Не любовь.

Не “мама”.

Не чудо.

Только: захотелось поверить.

И, пожалуй, именно это было самым честным началом, на которое я вообще могла рассчитывать.

Я не сделала ни шага навстречу.

Держала обещание даже себе.

– Этого достаточно, – сказала я тихо.

Она нахмурилась.

– Для чего?

– Чтобы не врать тебе дальше.

Чтобы не тащить в дом силой.

Чтобы хотя бы начать.

На этом слове она вдруг закрыла глаза.

И секунду просто стояла так, под снегом, будто внутри нее идет слишком много.

Потом открыла.

– Тогда назови меня сама, – сказала она.

У меня сердце остановилось.

Почти буквально.

На один удар.

– Что?

– Не как приказ.

Не как роль.

Не как обряд.

Просто…

Если ты правда знаешь, кто я, назови.

Господи.

Вот он.

Последний шаг.

Самый страшный.

Потому что если сейчас ошибусь интонацией, словом, собственным голодом – все рухнет.

А если не скажу – тоже.

Я смотрела на нее и видела сразу обеих:

Марену – девушку, выросшую в чужом доме.

И Лиору – ребенка, которого унесли до того, как она успела научиться защищать свое имя сама.

И поняла:

нельзя выбирать одну против другой.

Нужно назвать так, чтобы вместить обе.

Я сделала вдох.

– Лиора, – сказала очень тихо. – Если это имя все еще болит в тебе как твое.

И Марена, если ты пока можешь держаться только за него.

Мне не нужно убивать одну ради другой прямо сейчас.

Снег продолжал падать.

Она смотрела.

Слишком долго для простой реакции.

Потом губы ее дрогнули.

И я уже не знала, плачет она, злится или просто впервые за десять лет чувствует, что ей разрешили не выбирать себя ножом.

– Лиора, – повторила она едва слышно.

Как будто примеряла звук на внутреннюю рану.

И вот тут, наконец, я увидела это.

Не память.

Не чудо.

Не мгновенное узнавание.

Слезы.

Очень тихие.

Очень злые.

Очень живые.

Она отвернулась сразу.

Стыдно.

Как дети и взрослые, которых слишком долго учили не плакать перед теми, кто может использовать это против них.

Я ничего не сказала.

Ничего.

Просто стояла рядом.

На расстоянии.

Пока она дышала.

Пока снег ложился на наши плечи.

И именно в этот момент из-за изгиба оврага донесся свист.

Торвальд.

Короткий.

Тревожный.

Потом второй.

Резче.

Опасность.

Марена мгновенно вскинула голову.

Слез как не бывало.

Вот вам и результат воспитания Варнов – собирать себя в секунду.

Полезно.

Уродливо.

Полезно.

Через мгновение из снежного изгиба вылетел Торвальд.

Один.

Плохо.

Очень плохо.

– Варн ушел не один! – крикнул он еще на бегу. – Идет к нижнему мосту с людьми из внешней переписи!

И еще хуже – по верхней дороге идет северный отряд.

С гербом.

Но не наш.

Я застыла.

Не наш.

Значит, кто-то уже запускает вторую сцену.

Северную.

Официальную.

Красивую.

Возможно – как раз под “возвращенную милость”.

Черт.

Марена смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Это за мной? – спросила тихо.

Я перевела взгляд на нее.

– Да, – ответила честно. – Но не так, как тебе рассказывали.

И вот теперь у нас не оставалось даже роскоши на медленный разговор.