Текст книги "Укротитель Драконов (СИ)"
Автор книги: Ярослав Мечников
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)
Тишина. Несколько секунд ничего не происходило. Я считал удары собственного сердца и вслушивался.
Дыхание дрейка сбилось.
Очередной вдох начался раньше времени и оказался чуть более резким. Мелочь, которую девять из десяти человек просто упустили бы, но я заметил, ведь последние двадцать минут только и делал, что считал его циклы.
Затем ритм выровнялся. Снова тяжёлое, мерное дыхание. Пауза. Вдох. Но сбой был.
Его мозг, похоже, среагировал. Среагировал на человека, который лёг на камень рядом с клеткой. Никто из Псарей так не делал: улечься рядом с хищником – это безумие, глупость или…
Или доверие.
Я пролежал минуту. Затем перекатился на бок, поднялся и отряхнул спину. Постоял. С удовольствием потянулся, раскинув руки, прогнулся в пояснице и выдохнул с долгим ленивым звуком. Вернулся к валуну и сел.
Сел полностью развернувшись спиной к клетке. Затылком к решётке, лицом к проходу. Открытая спина, незащищённая шея – на языке хищников это означает лишь одно: «Я тебя не боюсь. Я настолько уверен, что ты мне не враг, что подставляю самое уязвимое место».
Крайне опасный приём, а с некоторыми зверями – смертельный. С тигром, которого я знал бы меньше полугода, я бы на такое не решился. С волком на первой неделе знакомства – тем более. Но Грозовой сидел за решёткой, на цепи, и физически достать меня не мог. Он это знал, и я это знал. Фокус заключался в самом жесте.
Я положил мясо на колено. Откусил крошечный кусочек. Медленно пожевал. Сидел и смотрел на проход, на тусклые серые стены и далёкий просвет лестницы, ведущей наверх.
За спиной было тихо. Дыхание дрейка оставалось мерным и тяжёлым.
И вдруг – шорох. Скрежет чешуи по камню. Мелкое, скупое движение. Сместился? Повернул голову? Я не знал наверняка и не стал оборачиваться. Всё тело требовало повернуться, мышцы на спине стянуло, между лопатками проступил холодный пот. Но я продолжал сидеть.
Откусил ещё немного мяса. Медленно пожевал.
Прошла минута. Затем вторая. В то время как я обедал спиной к клетке, воздух вокруг изменился. Стал тяжелее и плотнее, словно температура сдвинулась на полградуса. Усилился запах грозы – тот самый, чистый, который я помнил со вчерашнего дня, когда на гребне зверя пульсировали голубые прожилки. Затылок покрылся мелкими частыми мурашками, а волоски на руках встали дыбом, словно перед настоящим штормом.
Лязг цепи. Одно звено ударилось о другое, и звук тут же оборвался. Дрейк поднял голову. Я знал это наверняка, как бываешь уверен в вещах, которые чувствуешь спиной: по едва уловимому сдвигу воздуха, по изменившемуся эху его дыхания, по электрическому покалыванию кожи.
Я откусил кусок. Сидел и жевал.
Из-за решётки донёсся длинный вздох. Глубокий, через ноздри, с тем дрожащим гулом в носоглотке, который я уже слышал вчера. Так дышит хищник, втягивающий воздух, чтобы разобрать запахи. Или же существо, которое о чём-то думает.
Затем раздался мягкий, глухой стук. Голова опустилась на камень, но уже без прежнего ожесточения, без упрямого вжимания в стык стены. Он просто лёг.
Я кожей чувствовал: зверь не отвернулся. Его морда покоится на камне, а глаза смотрят мне в спину. Смотрят и думают.
Я перестал жевать. Медленно опустил руку к выступу стены, где лежали ломти свежей плоти. Пальцы нащупали кусок, скользкий от крови. Поднял его, взвесил на ладони. Выждав три удара сердца, не оборачиваясь, бросил мясо через плечо. Лёгким движением, снизу вверх, как кидают банку пива приятелю, – мимоходом, между делом: на, мол, если хочешь.
Мокрый, увесистый шлепок. Мясо ударилось о камень где-то в глубине клетки.
И дрейк издал звук.
Я замер. Оцепенели руки, свело челюсть, дыхание остановилось на полувдохе.
Я никогда прежде не слышал ничего подобного. Короткий, грудной звук, идущий из самой глубины глотки. Гортанный всхлип с вибрирующим окончанием, словно голосовые связки дрогнули помимо воли. Будь дрейк человеком, это прозвучало бы как «хм?» – тот самый невольный возглас, который вырывается от неожиданности. Когда ждёшь одного, а получаешь совершенно иное, и тело реагирует прежде, чем мозг успевает сдержать порыв.
Неподдельное удивление.
Губы сами расползлись в улыбке. Сидя спиной к клетке и глядя на серую стену прохода, я улыбался, не в силах с собой совладать. За плечами были годы работы с хищниками. Тысячи часов у вольеров. Волки, которые играли с палкой, думая, что их никто не видит. Рысь, мурлычущая, уткнувшись мне в ладонь. Беркут, кричавший при моём появлении, но хранивший молчание в присутствии остальных. Я давно усвоил: звери – это куда больше, чем принято считать. Больше, чем набор рефлексов и инстинктов, больше, чем машины для выживания. Знал и ежедневно доказывал это на практике, вопреки учебникам, коллегам и всем тем, кто твердил «не очеловечивай».
Но этот звук… Короткое «хм?» из пасти существа, способного выдыхать молнии.
Это было нечто совершенно иное.
Я откусил вяленого мяса, жевал и внимательно слушал.
За спиной раздался влажный звук. Ноздри втягивали воздух, совсем рядом с брошенным куском. Шумный долгий вдох с едва уловимым дрожанием – так хищник послойно разбирает заинтересовавший его запах. Следом ещё один вдох, покороче. И ещё.
Затем шорох. Нос тяжело ткнулся в плоть, и кусок проволокли по камню на пару сантиметров.
Я прикусил щёку изнутри. Всё во мне кричало: повернись, посмотри! Увидь, как он тянется к еде, как обнюхивает и трогает её. Запечатлей в памяти этот миг, ради которого стоило сидеть здесь долгими часами.
Нельзя. Это худшее, что можно сейчас сделать. Обернуться – значит выдать себя, показать, что ждал и наблюдал. Выдать расчёт, цель и план. Существо с Разумной Волей поймёт это в одно мгновение. Стена вернётся, и хрупкий контакт последних минут обратится в прах.
Остаётся лишь сидеть и быть рядом. Разделять с ним пространство и тишину. А если он решит попробовать еду – это будет его собственный выбор.
Я откусил ещё кусочек вяленого мяса и продолжил жевать.
Резкий лязг цепи разорвал тишину, словно кто-то рывком поднял якорь со дна. И сразу – рык. Низкий, утробный, от которого задрожал воздух и завибрировал камень под ногами. Тяжёлое тело бросилось вперёд, цепь натянулась и зазвенела. Что-то мокрое пролетело мимо моего уха и шлёпнулось на пол в полуметре справа.
Кусок мяса. Тот самый. Лежал на сером камне.
Рык повторился, став протяжнее, с вибрацией, которая прошла через подошвы и поднялась по позвоночнику. В нём звучала ярость, но иная, чем та, что я слышал на арене в первый день. Та ярость была горячей и отчаянной, а эта выдалась холодной, как слово, процеженное сквозь стиснутые зубы.
Тяжёлый топот. Скрежет когтей по камню, грохот цепи – звено за звеном, как гремящая волна. Затем глухой, тяжкий удар тела о стену клетки, от которого загудели прутья решётки и с потолка посыпалась каменная крошка.
Наступила тишина.
Пыль медленно оседала, кружась в косых лучах утреннего света. Сквозь взвесь мелких частиц камня и ржавчины доносилось лишь одно: хриплое, постепенно замедляющееся дыхание.
Я сидел неподвижно. Руки на коленях, кусок вяленого мяса зажат в правой ладони, челюсть замерла, так и не дожевав. Сидел и ждал, пока сердце перестанет колотиться в горле, пока уляжется дрожь в пальцах, пока мозг переварит произошедшее.
И наконец понял.
Он не пытался атаковать решётку. Он лишь схватил мясо, с силой швырнул его в мою сторону, а затем развернулся, ударился о дальнюю стену и лёг.
Отбросил подачку назад.
Я сидел и пытался вспомнить хотя бы один подобный случай за свои двадцать лет практики. Хоть одного зверя, который поступил бы так же. Волк, которому кинешь кусок в вольер, может его проигнорировать. Может отойти, лечь в углу, демонстративно отвернуться. Рысь может зашипеть и забиться под полку. Медведь может брезгливо сгрести еду лапой и отодвинуть в сторону. Всё это я видел. Нормальные реакции, укладывающиеся в понятные рамки: не хочу, не буду, отстань.
Но ни один хищник никогда не брал еду, чтобы с силой и рыком выбросить её обратно дарителю. Рыком, который невозможно было интерпретировать иначе как:
«Забери. Мне от тебя ничего не нужно».
Дыхание перехватило. Горло стянуло, и несколько секунд я просто дышал сквозь сжатые зубы. Внутри поднималось чувство, которому я не мог сразу подобрать названия. Волнение? Да. Бешеный, горячий азарт? Тоже. Но было и что-то ещё, тяжёлое и острое одновременно.
Жгучий интерес, какого я не испытывал никогда в жизни.
Разве это зверь?
Я медленно обернулся.
Дрейк лежал в дальнем углу клетки, у противоположной стены. Полностью отвернувшись, спиной ко мне. Хвост обвивал тело, крылья плотно прижаты, гребень сложен. Только бока тяжело ходили ходуном, и блестела серо-синяя чешуя на рёбрах.
Сбоку лежал кусок мяса, который я бросил через плечо. Отвергнутый и возвращённый.
Я тяжело выдохнул сквозь сжатые губы.
Нет, передо мной явно находилось нечто иное. Существо, которое отвергает подачку с таким характером и осознанностью. Которое берёт твой жест, разбирает его на части, находит в нём подвох – или то, что считает подвохом, – и швыряет тебе в лицо.
И таких существ в этом мире сажают на цепь. Бьют шестом. Морят голодом. Ломают до тех пор, пока не останется лишь пустая оболочка, послушная, но мёртвая внутри. И всё это называют «укрощением». Воспевают в утренних молитвах. Считают нормой, традицией и единственно верным путём.
Что-то горячее поднялось в груди и встало поперёк горла. Решимость. Во что бы то ни стало разобраться и понять, кто они на самом деле, эти узники за решётками. Научиться с ними говорить. Найти язык, на котором фраза «забери своё мясо» станет не концом, а лишь началом разговора.
Я посмотрел на дрейка: на его серо-синюю спину, погасший гребень и тяжело вздымающиеся бока.
Перевёл взгляд на кусок мяса у своих ног.
Выдохнул.
Чёрт. Метод не сработал. Совместная трапеза, стайный инстинкт, безопасное присутствие – всё прошло мимо. Он слишком умён для этих уловок, слишком горд, слишком… Как бы это назвать? Слишком личность – вот оно. Он не стайное животное, которому достаточно простого запаха безопасности и миски поблизости. Это кто-то, с кем нужно разговаривать совершенно иначе.
Как именно – я пока не знал.
Но я чётко понимал одно: здесь, в этом мире, именно это и есть моё настоящее призвание.
Глава 16℗
Остался час, а может, и меньше.
Я стоял в трёх шагах от клетки и смотрел на серо-синюю спину. Дрейк лежал в той же позе: отвернувшись, хвост вокруг тела, гребень сложен. Бока поднимались и опускались с тяжёлым присвистом – ни одного движения в мою сторону с тех пор, как он швырнул мясо обратно.
Я работал с десятками зверей, которые не хотели идти на контакт. Со зверями, которых пытали, морили голодом, калечили. Зверями, у которых слово «человек» было намертво спаяно со словом «боль». Каждый раз я находил щель, каждый раз стена давала трещину, потому что зверь, каким бы сломанным он ни был, остаётся зверем. Тело хочет жить, инстинкт тянет к еде, к теплу, к безопасности. Нужно лишь дать время и не мешать.
Но здесь стена только росла.
Главная цель никуда не делась. Он должен поесть, потому что если не поест – Пепельник спишет его в расход. Мясо пойдёт на корм другим, кости, возможно, на удобрения, а клетка освободится для следующего. И настолько разумное существо, которое удивляется, гневается и делает выбор – ляжет на разделочный камень туша тушей.
Обошёл клетку медленно, вдоль стены, по узкому проходу между прутьями и скалой. Камень здесь был влажным, скользким от конденсата, и пахло сильнее – серой, мускусом и тем чистым запахом грозы, который исходил от дракона даже сквозь истощение.
С этой стороны ничего не увидеть. Он забился в угол так плотно, что морда была скрыта за изгибом шеи и крылом, вжатым в стену. Даже ляг я на пол и загляни снизу – увидел бы только глухую стену из серо-синих пластин.
Вернулся к передней стороне клетки и посмотрел на решетку.
Она была тяжёлая, на петлях, вмурованных в камень. Замок – грубый, железный, размером с два кулака. Проушины толщиной в палец. Ключа, естественно, нет. Ключи у Псарей, у Крючьев, у кого-то наверху – но точно не у Червя с кличкой Падаль.
Мне нужно оказаться внутри.
Всю предыдущую работу я вёл снаружи. Камень, полтора метра от решётки, спина к прутьям – всё это через преграду, которую он видит, чувствует и понимает: я снаружи, он внутри; я свободен, он на цепи. Между нами железо, и это железо говорит громче любых моих вздохов.
В прошлой жизни я никогда не работал через стекло или дверь вольера. Всегда заходил внутрь. Садился на землю, на солому, на бетонный пол рядом – в одном пространстве, потому что зверь должен видеть: этот человек не прячется за барьером. Он здесь, уязвим и доступен – рискует так же, как я.
Совместная трапеза могла бы сработать лучше, сиди я не за решёткой, а рядом с ним, на его территории, дыша его воздухом. Тогда стайный сигнал был бы настоящим, а не просеянным через прутья.
Но клетка заперта, и ключа нет. И не предвидится.
Я сел на камень. Упёрся локтями в колени, опустил голову и посмотрел на свои ноги.
Это серьёзное препятствие. Пока он в клетке, а я снаружи, мы по разные стороны баррикад. Он это понимает, а вот кто я для него – неясно. Тюремщик, который пытается быть вежливым? Сокамерник, которому повезло чуть больше?
Ладно, думай.
Если совместная трапеза не работает. Если стайные инстинкты он подавляет волей. Если десенсибилизация и привыкание бессильны против существа, которое думает и решает. Тогда что?
На краю сознания мелькнула мысль, абсурдная и странная, и я чуть было от неё не отмахнулся. Потом остановился.
Если он настолько разумен, если способен на удивление, гнев, осознанный протест и символические жесты, несущие смысл…
Может ли он понимать речь?
Я выпрямился.
Речь, голос, интонация, тон. Он, очевидно, не знает человеческого языка, это было бы уже слишком, но тон, ритм, эмоциональную окраску… Собаки различают до двухсот слов и понимают контекст. Лошади реагируют на интонацию точнее, чем на команду. Дельфины считывают настроение из голоса за сотни метров, а это существо, по данным Системы, стоит на ступень выше их всех.
Его «хм?» – звук удивления, выраженный голосовыми связками. Значит, он сам использует голос для передачи эмоций. Значит, голос для него – рабочий канал коммуникации.
А я всё это время молчал. Сидел, ел, вздыхал, ложился на камень, поворачивался спиной. Язык тела, стайные сигналы, зоопсихология – всё было правильно, всё по учебнику. Вот только по учебнику для обычных зверей.
А он ждал чего-то другого?
Мысль казалась безумной. За двадцать лет работы я ни разу не разговаривал с хищником как с человеком – просто потому, что это не работает. Потому что слова – пустой звук для волка, тигра или медведя. Они слышат тон, частоту, громкость, но не смысл. Говорить с ними – лишь утешение для самого себя, а не эффективный инструмент.
Но это был не волк и не тигр.
Я поднялся. Подошёл к клетке ближе, чем садился раньше. Вплотную к прутьям, так, что мог бы просунуть руку – если бы хотел её лишиться. Дрейк лежал в дальнем углу, спиной ко мне. Массивное тело, тяжёлые бока, тусклый гребень.
Облизнул губы. Горло стянуло, и пришлось сглотнуть дважды, прежде чем голос повиновался.
– Эй, старина.
Сказал тихо – так говорят, когда заходят в комнату к больному и боятся его потревожить.
– Знаю, ты со мной разговаривать не хочешь. И правильно. Кто я такой? Я тут, ты там. Прихожу, сажусь, ем своё мясо, тебе бросаю огрызки.
Пауза. Я вслушивался. Дыхание дрейка оставалось ровным и тяжёлым. Ничего не изменилось.
– Ты ведь думаешь, что я один из них. Из этих, с кнутами и шестами. Обёртка другая, а внутри гниль.
Слова давались с трудом. Будто каждое из них приходилось вытаскивать из-под рёбер с боем. Бессилие – вот что это было. Стоять перед запертой клеткой, перед существом, которое решило сдаться и умереть, и понимать, что у тебя нет ничего: ни ключа, ни инструментов, ни полномочий. Лишь голос.
– Трудно в это, наверное, поверить. Но я хочу, чтобы ты поел. Только для того, чтобы ты выжил. Понимаешь? Тебя убьют, если откажешься от еды.
Молчание. Неподвижная серо-синяя спина.
– А если поешь… Эй, слышишь? Если поешь – появится шанс. Крохотный, да. Но я приду завтра, и послезавтра, и тогда… может быть… мы вырвемся отсюда. Оба. Пока не знаю, как, но шанс будет.
Голос сорвался. Я откашлялся и договорил тише:
– Слышишь, старина? Я полностью на твоей стороне. Не знаю, чувствуешь ты это или нет, но это правда.
Тишина. Размеренное дыхание дрейка. Скрежет цепи в соседней клетке. Далёкий выкрик наверху, обрывок ругани, мерный стук молотка.
Ни-че-го. Ни движения, ни звука, ни малейшего вздоха.
Стоял и слушал. В груди тяжело ворочалась тревога: бьёшься в стену, а она не отвечает, и даже непонятно, слышит ли тебя кто-нибудь по ту сторону.
Сысленно обратился к Системе – так, словно окликал кого-то в кромешной темноте:
«Ты здесь? Помоги. У тебя есть хоть что-нибудь? В этой твоей бездонной библиотеке – хоть что-то, чего я ещё не знаю? Про них, про этих драконов. Раз уж ты считаешь их разумными, раз уж ты мне это показала – покажи и то, как с ними договориться».
Ничего. Секунда, две, пять. На краю зрения пусто – ни текста, ни мерцания интерфейса.
Десять секунд. Пятнадцать.
Уже собирался отвернуться, когда на периферии всплыл золотистый контур. Медленно, слово за словом, будто Система тщательно подбирала формулировки.
[ЗАПРОС ОБРАБОТАН]
[Доступны расширенные поведенческие профили]
[дрейков по стихийным подвидам.]
[Источник: наблюдения оператора + база данных Системы]
[Статус: базовый уровень, данные неполные]
Я замер.
Текст раскрывался строка за строкой, и я читал, жадно глотая каждое слово.
[ПОВЕДЕНЧЕСКИЙ ПРОФИЛЬ: БАГРЯНЫЙ ДРЕЙК (Огонь)]
[Когнитивные особенности:]
[– Импульсивность: высокая. Реагирует быстро, думает потом.]
[– Доминантная мотивация: территория, ресурсы, статус.]
[– Эмоциональный диапазон: широкий, но поверхностный.]
[Быстро вспыхивает, быстро отходит.]
[– Оптимальный подход: последовательность, ритуал,]
[чёткие границы. Багряный уважает предсказуемость]
[и силу, проявленную без агрессии.]
[ПОВЕДЕНЧЕСКИЙ ПРОФИЛЬ: КАМЕННЫЙ ДРЕЙК (Земля)]
[Когнитивные особенности:]
[– Осторожность: крайне высокая. Долго оценивает,]
[медленно принимает решения.]
[– Доминантная мотивация: безопасность, стабильность.]
[– Эмоциональный диапазон: узкий, но глубокий.]
[Привязанность формируется медленно и держится годами.]
[– Оптимальный подход: рутина, повторяемость, неизменность.]
[Каменный доверяет тому, что не меняется.]
Кивнул. Это совпадало с тем, что я видел в загонах: Каменный в бесконечном цикле бился лбом о решётку, ища хоть что-то стабильное в мире, где стабильности не осталось. Багряный на арене – вспыхивал и метался, горячий, реактивный. Логично.
Дальше.
[ПОВЕДЕНЧЕСКИЙ ПРОФИЛЬ: ГРОЗОВОЙ ДРЕЙК (Молния/Воздух)]
[Когнитивные особенности:]
[– Интеллект: наивысший среди дрейков II ранга.]
[– Эмоциональная сложность: экстремальная.]
[Способен к длительным эмоциональным состояниям]
[(обида, привязанность, траур), формированию]
[устойчивых суждений о конкретных особях.]
[– Доминантная мотивация: свобода, уважение, равенство.]
[Грозовой не признаёт иерархию «хозяин-зверь».]
[Реагирует на попытки доминирования]
[эскалацией вплоть до саморазрушения.]
[– Гордость: системообразующая черта. Грозовой скорее]
[погибнет, чем примет подчинённую позицию.]
Я перечитал последнюю строку. Потом ещё раз.
Скорее погибнет.
Дальше.
[РЕКОМЕНДОВАННЫЕ МЕТОДЫ РАБОТЫ С ГРОЗОВЫМ ДРЕЙКОМ]
[в текущем состоянии (апатия 68 %+, отказ от пищи,]
[Разумная Воля: высокая)]
[Метод 1: ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ ИСКРЕННОСТЬ]
[Описание: Грозовой дрейк способен считывать]
[эмоциональный подтекст голоса, дыхания и поведения]
[с точностью, превосходящей возможности большинства людей.]
[Фальшь, манипуляция и скрытые намерения распознаются]
[и вызывают необратимое падение доверия.]
[Рекомендация: прямое, эмоционально честное обращение.]
[Голос, тон, содержание должны соответствовать]
[внутреннему состоянию оператора. Любое расхождение]
[между «говорю» и «чувствую» будет обнаружено.]
[Эффективность: зависит от подлинности.]
[Риск: средний. При обнаружении фальши – полный откат.]
[Метод 2: РАЗДЕЛЕНИЕ ПРОСТРАНСТВА]
[Описание: Длительное молчаливое присутствие]
[на минимальной безопасной дистанции без попыток]
[взаимодействия. Оператор занимает пространство рядом]
[с драконом как равный обитатель, не как наблюдатель.]
[Ключевое отличие от «Совместной трапезы»:]
[отсутствие любой демонстрации (еда, поза, жесты).]
[Просто быть без цели.]
[Эффективность: низкая краткосрочно, высокая при]
[регулярном применении (7–14 дней).]
[Доступно при готовности к контакту: текущий уровень достаточен.]
[Метод 3: РЕЗОНАНСНОЕ ГУДЕНИЕ]
[Описание: Низкочастотная вокализация (гудение,]
[мурлыканье, вибрирующий звук в груди),]
[имитирующая внутристайную коммуникацию дрейков.]
[Грозовые используют инфразвуковые вибрации]
[для обозначения «своих» на расстоянии. Человеческий]
[голос способен воспроизвести приблизительный аналог.]
[Эффективность: средняя. Может спровоцировать]
[первичный интерес у дрейка в глубокой апатии.]
[Доступно при готовности к контакту: 20 %+.]
[Текущий уровень: недостаточен.]
[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: Грозовой дрейк – разумное существо]
[с высокой когнитивной автономией. Его мотивы, цели]
[и внутренние решения не поддаются полной интерпретации.]
[Ни один из предложенных методов не гарантирует результата.]
[Система предоставляет инструменты, но решение]
[принимает дракон.]
Текст растаял. Я стоял и дышал, пока в голове всё это укладывалось слой за слоем.
Значит, я был на верном пути. Эмоциональная искренность – то, что я только что попробовал. Голос, интонация, подлинность. Грозовой не слышит слов, но слышит правду за ними. Или ложь.
Второй метод – просто быть рядом. Существовать в одном пространстве семь-четырнадцать дней при регулярном применении.
У меня нет четырнадцати дней. У меня нет и двух.
Третий метод – звук, гудение, что-то из их собственного языка. Но готовность к контакту пока слишком низкая, и этот путь закрыт.
Я обошёл клетку и встал у передних прутьев. Здесь, если заглянуть под углом, между изгибом шеи и стеной оставался просвет. Узкий, шириной с ладонь.
Видел край его морды. Закрытый глаз, тяжёлую надбровную дугу, ноздрю, из которой при каждом выдохе вырывалась тонкая струйка пара. Намордник из кожаных ремней с железными заклёпками туго стягивал челюсти, на коже вокруг ремней виднелись красные потёртости.
Присел на корточки, затем опустился на камень. Оказался совсем близко – полтора метра до морды, а может, и меньше. Если бы он захотел выдохнуть через намордник горячий пар, электрический разряд или что бы там ни вырывалось из грозового – на таком расстоянии это стало бы последним, что я почувствую.
Я подумал об этом, но отодвинуться не захотел.
– Эй, приятель, – сказал я. Голос звучал глухо в узком пространстве между стеной и клеткой. – Послушай.
Дрейк лежал неподвижно. Глаз закрыт, дыхание ровное.
– Трудно в это поверить, наверное, но я тебе не враг. Совсем.
Помолчал. Сначала хотел подобрать слова, но понял, что этого делать не нужно. Система сказала: искренность. Фальшь он почувствует.
– Больше скажу. Из всех, кто есть в этом лагере, из всех людей – я бы выбрал тебя. Понимаешь? Другом. Потому что я всю жизнь тянулся к таким, как ты. К тем, кого считают опасными, сломанными, бесполезными. К тем, от кого все отворачиваются.
Тишина. Пар из ноздри. Лёгкое дрожание чешуи на рёбрах при каждом вдохе.
– Всё, о чём я прошу, – дай мне немного внимания. Чуточку. Чтобы я мог доказать.
Ничего.
Я замолчал. Сидел и смотрел на край его морды, на закрытый глаз, на тяжёлую надбровную дугу. Поймал себя на мысли, что это уже не зоопсихология, а беседа по душам с существом, способным меня убить. Что я делаю?
Но слова закончились. Всё, что мог сказать, – сказал, и теперь просто сидел.
Без плана, без приёмов, без расчёта, какой бок подставить и куда отвести взгляд. Просто находился рядом с ним, потому что больше ничего не оставалось. Думал о чём-то своём: о том, как пахла тайга осенью, когда я шёл по звериной тропе к вольерам. О том, как волчица Серка впервые ткнулась мокрым носом в ладонь после шести месяцев работы. О том, что до этого момента казалось самым важным в жизни, а на деле оказалось лишь разминкой.
Выдох дракона. Тяжёлый, через нос, длиннее обычного. Я не шевельнулся, просто отметил это и продолжил сидеть.
Затем – лёгкий шорох. Чешуя сдвинулась по камню на сантиметр, может, на два. Голова чуть повернулась, и просвет между шеей и стеной стал шире.
Смотрел на него и ничего не ждал. Правда, ничего.
Глаз распахнулся.
Крупный, размером с моё запястье, янтарно-серый, с вертикальным зрачком – так близко, что я видел тонкие прожилки на радужке и тёмные вкрапления у края зрачка, похожие на искры, замёрзшие в стекле. Зрачок расширился, втягивая свет, и уставился на меня: просто смотрел и изучал.
В этом глазу был разум существа, которое смотрело на меня и видело. По-настоящему видело: не силуэт у клетки, не очередного двуногого с мясом и палкой, а кого-то конкретного.
Я улыбнулся.
– Привет, – сказал ему.
Дрейк дёрнул головой – коротко, как человек, который чуть наклоняет голову, рассматривая что-то необычное – и продолжал смотреть. Зрачок медленно сужался и расширялся, подстраиваясь под свет, и в его глубине что-то двигалось: мысль, оценка, вопрос.
Захотелось протянуть руку. Коснуться морды, чешуи у ноздри, провести пальцами по надбровной дуге. Как делал это много раз – с волками, с рысями, с тем леопардом, который восемь месяцев не подпускал, а потом сам положил голову на колени. Тело помнило это движение, руки знали, как делать, но пальцы дрогнули.
Я опустил взгляд и посмотрел на свои руки на коленях. Не потому, что так правильно, не по методике, не по расчёту – просто посмотрел вниз и стал думать о том, как странно всё сложилось. Тайга, вольеры, Центр, лев, выстрел… И вот я здесь, на камне, у клетки с драконом, в мире, где небо серое, а под ногами океан тумана.
Послышался звук, глухой, идущий изнутри. Другой, не тот «хм?» – мягче и ниже, с вопросительной интонацией на конце. Будто он окликнул, будто сказал: эй.
Я поднял голову.
Дрейк смотрел. Глаз был открыт, зрачок чуть расширен, и в нём… Я не мог назвать это словами. Что-то первичное, как первый взгляд новорождённого, который ещё не знает, кто перед ним, но уже видит.
Улыбка расползлась сама собой. Глаза защипало, и пришлось моргнуть: они вдруг стали мокрыми, а в груди разливалось что-то горячее, отчего дышать получалось только через раз.
– Жаль, что с тобой здесь так, дружище, – сказал я, голос сел, и последнее слово вышло хриплым.
Больше сказать было нечего. Слова закончились, и я просто сидел, борясь с комом, поднимающимся из груди к горлу, и смотрел в янтарный глаз с вертикальным зрачком. Зрачок реагировал – сузился, расширился. Словно что-то внутри дрейка откликнулось на то, что я сказал. Или на то, как сказал.
Система мигнула на краю зрения.
[Грозовой дрейк – обновление]
[– Апатия: [██████░░░░] 58 % ↓]
[– Готовность к контакту: [██░░░░░░░░] 22 % ↑]
[– Новый параметр зафиксирован:]
[Распознавание оператора: ДА]
[(дрейк идентифицирует оператора]
[как отдельную особь, отличную от прочих)]
Апатия упала на десять пунктов. Готовность к контакту поднялась. И этот последний параметр – «распознавание». Он меня запомнил, выделил из остальных.
Рёв обрушился сверху, с яруса над загонами, и разбился о стены многоголосым эхом. Грохот железа – кто-то бил по прутьям, сильно и размашисто, металл гудел и визжал. Сразу несколько голосов: грубые, командные, с тем характерным тоном, от которого внутри всё стягивается в узел. Псари. Утренний обход, кормление, проверка, рутина. Удар по клетке – звон пошёл по ярусу. Чей-то рык из соседнего ряда. Удар. Ещё удар. Ругань.
Дрейк вздрогнул. Массивная голова рывком поднялась, шея выпрямилась, и он смотрел уже не на меня, а в сторону звуков, в сторону шагов и железа. Морда повернулась, и я увидел его целиком: тяжёлую челюсть в наморднике, складки кожи на горле, напрягшиеся мышцы. Голубые прожилки на гребне вспыхнули и погасли.
Затем зверь посмотрел на меня в упор. Глаз жёсткий, суженный, с тем холодным блеском, который бывает у хищника, когда мир вокруг снова становится тем, чем был всегда. Клетки, цепи, крики, удары. И человек перед решёткой – часть того же мира.
Я сидел и смотрел, как он очень медленно опускает морду обратно на камень. Тяжело, будто каждый сантиметр давался с невероятным усилием. Глаз закрылся. Гребень сложился. Серо-синяя стена из чешуи встала между нами.
Система обновилась.
[Грозовой дрейк – обновление]
[– Апатия: [███████░░░] 65 % ↑]
[– Готовность к контакту: [█░░░░░░░░░] 12 % ↓]
Челюсти сжались так, что заскрипели зубы.
Минуту назад – прорыв. Контакт. Он смотрел на меня и видел. А теперь – всё насмарку, потому что какой-то ублюдок наверху решил погреметь железом.
Работать с ним здесь – всё равно что лечить раненого на поле боя, пока вокруг свистят пули. Каждый шаг вперёд, каждый миллиметр доверия стирается одним ударом кнута в соседней клетке. Пока вокруг него этот мир – крики, боль, железо, – любая моя попытка будет упираться в его стену. И стена будет стоять, потому что она защищает его от всего. В том числе от меня.
Послышался топот: молодой Псарь шёл по проходу. Широкоплечий, с кнутом на поясе и той развинченной походкой, которая бывает у людей, привыкших, что им уступают дорогу. Он поравнялся с клеткой Грозового, скосил глаза, увидел меня на камне, вплотную к прутьям, и заржал. Высокий, мерзкий смех, от которого хотелось зажать уши.
– Глянь, – бросил он кому-то за спиной. – Этот всё сидит. С Грозовым. Приручает, а? Ещё бы песенки ему спел!
Противный смех.
Я встал, отряхнул штаны и прошёл вдоль клетки обратно к переднему проходу, мимо ухмыляющегося Псаря. Сохранял лицо, потому что лицо – это всё, что у тебя есть, когда внутри всё кипит, а снаружи ты Червь. Эмоции мешают думать, а они мне сейчас не нужны.
Обошёл клетку и сел на свой камень. Посмотрел на решётку. Дрейк лежал в углу, отвернувшись.
Шаги за спиной – двое, в ногу. Я знал, кто это, ещё до того, как обернулся.
Горб и Хруст.
Горб остановился в двух шагах.
– Время, – сказал он коротко. – Общая тренировка. Пошли.
Я поднялся. Хруст стоял чуть позади, жевал, дёргая щекой – челюсть щёлкала. Смотрел мимо меня, на клетку.
– Завтра, – добавил Горб. – Ещё один день. Потом – всё.
Молодой Псарь, тот самый, шёл мимо обратно. На ходу, между делом, его рука метнулась к решётке, и костяшки пальцев врезались в прут. Лязг – короткий и злой.
