Текст книги "Укротитель Драконов (СИ)"
Автор книги: Ярослав Мечников
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)
[– Контролируемое падение → сжатие и расширение грудной клетки, принудительная вентиляция]
[– Глубокий присед → накопление давления в тазовой области, последующий «выброс» при подъёме]
[Эффективность при правильном выполнении: значительная]
[Эффективность при текущем выполнении носителя: 12 %]
[Рекомендации:]
[– Движение 1: Начинать скручивание не от плеча, а от пятки. Волна идёт снизу вверх. Стопа → бедро → поясница → грудь → рука]
[– Движение 2: Опорная нога слегка согнута, не выпрямлена. Центр тяжести ниже. Баланс – через напряжение стопы, не колена]
[– Движение 3: Проворот в нижней точке – не корпусом, а тазом. Корпус следует за тазом, не наоборот]
[– Движение 4: Подъём из приседа – выдох через сжатые зубы, давление в животе удерживать]
[Примечание: Выкрик на каждом цикле – не ритуальный. Форсированный выдох синхронизирует группу и усиливает внутрибрюшное давление. Рекомендуется выполнять.]
Это было ещё более неожиданно – стало быть, эта система дает не только сканирование драконов, но и рекомендации и по физподкотовке. То есть она ведет меня по пути Укротителя Драконов в полном объеме. Я воодушевился этому факту не на шутку.
Вот только двенадцать процентов из ста. Неудивительно – я копировал форму, а не содержание. Как если бы смотрел, как мастер играет на скрипке, и пытался повторить движения рук, не слыша музыки.
Теперь я слышал.
Следующее скручивание я начал от стопы. Правая пятка вдавилась в мокрую землю, напряжение пошло вверх – через икру, через бедро, через поясницу. Медленнее, чем у старожилов, криво и коряво – но впервые что-то щёлкнуло. Тепло прошло от стопы через поясницу и замерло где-то под рёбрами, мягко пульсируя.
Я выпрямился. Руки – дугой вверх, по рекомендации – опорная нога чуть согнута. Качнуло, но удержался. Стопа напряжена, пальцы цепляются за землю через мокрые обмотки.
– Хааа! – рявкнул строй на выдохе.
Я рявкнул с ними. Воздух вырвался из сжатых зубов, живот окаменел на секунду, и тепло под рёбрами вздрогнуло – будто отозвалось.
Падение вниз, ладони в грязь. Проворот – тазом, не корпусом. Тело пошло иначе, будто его подхватил ленивый поток. Мышцы дрожали, руки горели от напряжения, но правильнее. Я чувствовал разницу.
Присед глубокий, на пятках. Подъём – выдох через зубы, давление в животе. Бёдра горели, колени тряслись, но тепло пульсировало ровнее, расходилось – по рукам, по плечам, по шее.
– Хааа!
Строй двигался вокруг меня. Три десятка тел, мокрых от пота, серых от грязи. Лица – отрешённые и остекленевшие. Старожилы двигались на автомате, как заведённые механизмы. Глаза не смотрели ни на что, куда-то внутрь. Ритм захватывал, втягивал, как течение. Скручивание – выдох – рывок – выдох – падение – выдох – присед – выдох. Снова. Снова. Снова. Гул голосов, хлюпанье грязи, рваное дыхание, и сквозь всё это – ритм, как удары сердца.
Даже Шило перестал ругаться и дёргаться. Двигался криво, путаясь в каждом движении, но молча, с закрытым ртом и сведёнными бровями. Тихоня, отстающая на полсекунды, но не ломающая ритм.
– Хааа!
Псари стояли по краям площадки. Рыжая сбоку, руки скрещены, седой у барака, молчаливый за строем – просто смотрели. Кнутодержатели с кнутами – те вообще были неподвижны, как валуны.
Минута. Две. Пять. Я считал циклы – на десятом сбился, на двадцатом перестал считать. Тело работало. Плохо, слабо, с дрожью в каждой мышце, но работало. Система подсвечивала ошибки – «стопа развёрнута», «выдох запоздал», «центр тяжести смещён» – и я поправлял, не думая, на рефлексе, как поправляешь прицел.
Тепло пульсировало тихо, разгоняясь при каждом выдохе и замирая на вдохе – чувствовал его физически, как чувствуешь горячую воду, текущую по жилам. Горечь, которую я пил утром и вчера, и позавчера, будто оставила что-то в теле. Что-то, что эти упражнения разгоняли, растирали, заставляли двигаться.
Десять минут, пятнадцать. Ритм начал ломаться.
Первыми посыпались слабые. Парень из старожилов, худой, с запавшими щеками – сбился на приседе и встал, согнувшись, руки на коленях, тяжело дыша. Псарь-Седой рявкнул:
– Стоять в строю!
Парень выпрямился и продолжил. Ещё кто-то закашлялся, мокро и надрывно. Шило двигался по инерции, как сомнамбула, – глаза мутные, рот приоткрыт, пот катился с подбородка. Мои ноги тряслись так, что каждый присед был борьбой с гравитацией. Руки онемели от локтей до кончиков пальцев. Тепло внутри мерцало, но тело, в котором я сидел, было шестнадцатилетним от силы, истощённым, едва оправившимся от арены и Горечи. Оно заканчивалось.
Хвост упал, как подрубленный. Колени подогнулись на середине приседа, и он просто сел в грязь, потом завалился набок. Лицо серое, мокрое, рот открыт, грудная клетка ходила ходуном – частое и рваное дыхание, как у загнанной собаки.
– Встать! – Голос Трещины, резкий.
Хвост не встал, лежал на боку, скрючившись, и хватал ртом воздух. Плечо дёргалось – тик, тик, тик, быстрее обычного.
– Не… могу… – Слова выходили по одному, между вдохами. – Ды… шать…
Строй остановился. Не по команде, а сам, как механизм, из которого выдернули деталь. Тела замерли на полудвижении, мокрые, тяжело дышащие. Кто-то уронил руки, кто-то оперся на колени. Передышка, не объявленная, но ощутимая – все знали, что сейчас пауза, потому что кто-то сломался.
Трещина подошёл к Хвосту.
Старик стоял над ним – сгорбленный и костлявый. Смотрел вниз выцветшими глазами, и на лице его не было ни злости, ни жалости – только то выражение, которое бывает у человека, прикидывающего что-то в уме. Словно думал о том, убить или пощадить.
Глава 6
Трещина присел на корточки медленно, по-стариковски. Лицо оказалось рядом с лицом Хвоста, который лежал в грязи и хватал ртом воздух, как рыба на берегу.
– Слушай сюда, – сказал Старик тихо.
Тишина стояла такая, что слышали все. Ветер стих, будто тоже слушал.
– Тут не заканчивают, когда ноги не держат. – Старик говорил ровно, без нажима, как объясняют вещь, которая не терпит повторений. – Тут заканчивают, когда я скажу – закончили. Или когда скажет Псарь. Или когда ты сдохнешь. Третьего нет. Кха.
Хвост лежал и дрожал. Всё тело ходило ходуном – мелкая дрожь от которой зубы стучат.
– Встань, – сказал Трещина просто.
Хвост не двигался. Секунда, две, три. Площадка ждала. Я стоял в строю, мокрый от пота, ноги гудели, и смотрел, как парень лежит лицом в грязи, и плечо его дёргается – тик, тик, тик.
Трещина не торопил и не повторял. Просто ждал, сидя на корточках, как терпеливый дед у постели больного. Только глаза были не дедовские, а выцветшие и холодные.
Хвост упёрся ладонями в землю. Руки разъехались. Упёрся снова. Локти тряслись так, что ходили ходуном – вправо-влево, вправо-влево. Он подтянул одно колено, потом второе. Замер на четвереньках, голова свесилась, с подбородка капала жижа.
Потом поднялся. Спина согнута, руки висят, как плети, ноги расставлены, чтобы не упасть.
Трещина смотрел на него снизу вверх – так и не поднялся с корточек. Лицо не изменилось. Потом старик кивнул коротко.
– Кха. – Он разогнулся, и повернулся к строю. – Продолжаем.
Продолжили.
Скручивание – выдох – рывок – выдох – падение – выдох – присед – выдох. Тот же ритм, те же движения, только теперь каждое давалось вдвое тяжелее. Тело, которое казалось послушным десять минут назад, превратилось в мешок с камнями. Мышцы отказывали, одна группа за другой. Бёдра. Плечи. Поясница. Я двигался на том, что оставалось, – на упрямстве и на привычке не сдаваться, вбитой двадцатью годами работы, когда надо было сидеть неподвижно часами, даже если всё тело кричало «встань и уйди».
– Хааа! – рявкнул строй.
Я рявкнул с ними. Голос сорвался на хрип. Живот окаменел, тепло под рёбрами еле мерцало, как угли перед тем, как погаснуть.
Шило рядом двигался с закрытыми глазами, буквально – глаза зажмурены, рот открыт, и тело совершает движения по памяти, кривые и урезанные, но не останавливается. Тихоня побледнела до синевы, на висках проступили жилки, но спина прямая, и каждый цикл она заканчивала. Хвост дёргался в конце строя, но стоял на ногах и шевелился, и этого было достаточно.
Ещё пять минут. Ещё пять. Я перестал думать, перестал считать, перестал чувствовать ноги. Просто двигался.
– Стой!
Голос Трещины. Строй замер, кто-то упал на колени, кто-то согнулся, упираясь руками в бёдра. Кто-то просто стоял и качался.
– Кха. Водопой, – сказал Трещина.
Из-за барака появился мужик в серой рубахе, с клеймом на предплечье. Крюк, из обслуги. Тащил деревянное ведро и черпак. Поставил ведро посреди площадки и отошёл.
Строй двинулся к воде тяжело и молча, как скот к водопою. Старожилы первыми, без слов, по привычке, новички потом.
Я дождался своей очереди. Черпак был деревянный, с отколотым краем. Вода холодная, с привкусом – металлическим, чуть горьковатым, будто текла через камень, в котором было слишком много железа. Горная и жёсткая, от которой стягивало зубы, но она была мокрой и холодной, и это всё, что имело значение.
Пил медленно, маленькими глотками. Привычка – не заливать в перегретое тело ледяную воду, потому что спазм и рвота. Это я знал ещё из своей жизни, из тайги и полевых выездов.
Трещина стоял в стороне, скрестив руки. Подождал, пока ведро обошло всех.
– Ну вот, обмылки. – Старик пожевал дёснами. – Дальше без меня. Мне наверх, дела. Псари приглядят. – Он кивнул в сторону рыжей и Седого. – Слушаться, как мамку родную. Только мамка бьёт слабо, а эти сильно. Кха-кха.
Развернулся и пошёл к тропе наверх, мелко и неторопливо, как человек, для которого спешка – давно забытое слово. Через десять шагов его спина исчезла за каменным выступом.
Рыжая Псарь вышла вперёд. Окинула строй взглядом от одного конца к другому. Остановилась на нас, новичках.
– Бег, – сказала она шипящим и ленивым голосом, будто слова нехотя выползали из горла. – Змейка. – Она мотнула головой вправо, туда, где за краем площадки склон уходил вниз, а потом снова вверх.
Я посмотрел в ту сторону – за последним бараком и мусорной кучей, от площадки отходил узкий каменный гребень – ребро горы, торчащее из склона. Извилистый, как хвост змеи, – поднимался метров на сорок вверх по склону, петляя между валунами и выступами, потом изгибался и уходил вниз, к площадке. Тропинка по нему – в одного человека шириной, местами меньше. Камень мокрый, с бурым налётом. По обеим сторонам – ничего. Воздух. И далеко внизу, под левым краем – фиолетовая Мгла.
– Десять кругов, – сказала Рыжая. – Вверх и вниз. Кто остановится – яма. – Она произнесла это так же ровно, как сказала бы «каша на завтрак». – Кто упадёт за край – его дело. Вытаскивать не станем.
Старожилы уже стягивали рубахи – движение прошло по строю, как рябь по воде. Один за другим, через голову, небрежно, кидая серые тряпки на камни у края площадки.
Я стянул свою. Утренний воздух ударил по мокрой коже, и я невольно передёрнул плечами.
– Гля-гля. – Голос сбоку, негромкий. Парень из старожилов, коренастый, с коротко стриженной головой и клеймом на предплечье – кивнул на мою спину, обращаясь к соседу. – Видал? Падаль-то прижарили знатно. Вон полосы какие. А срослось-то… быстро срослось. Хорошая шкура.
Его сосед, повыше, с длинным лицом и выбитым передним зубом – хмыкнул.
– Падаль хоть с ранами оттуда вышел. А ты, Репей, бегал по арене, как ссыкло, и дрейк тебя даже нюхать не стал.
– Я не бегал, а маневрировал! – Репей ощерился. – Тактически отступал!
– Ага. Тактически обоссался, я видел.
– Пошёл ты на Дно, Кривой…
Они заткнулись сами. Рыжая даже не посмотрела в их сторону, но что-то в её позе заставило обоих подобраться.
Три десятка тел выстроились в шеренгу перед входом на гребень. Голые торсы – серые, загорелые, в шрамах и клеймах. Пар шёл от мокрой кожи в холодном воздухе. Я встал ближе к хвосту шеренги, рядом с Шило. Тот уже стянул рубаху и стоял, обхватив себя руками, зубы стучали.
Седой Псарь поднял железный диск размером с ладонь и ударил по нему коротким молотком.
Гонг.
Шеренга рванула. Передние ушли первыми, задние подтянулись, и через три секунды всё превратилось в цепочку бегущих тел, втягивающуюся на узкий гребень. Камень под ногами мокрый, скользкий, обмотки чавкают, тропинка – в одного человека, плечи едва не цепляют выступы по сторонам. Слева склон, усыпанный мелким щебнем. Справа ничего. Воздух, серое небо и далеко внизу фиолетовая неподвижность.
Первые двадцать шагов я бежал нормально. Ноги слушались, дыхание ровное, тропа поднималась полого. Потом гребень изогнулся, пошёл круче, и камень под обмотками стал скользить. Я поймал равновесие, оттолкнулся от валуна ладонью и побежал дальше, уже тяжелее.
На полпути вверх – понял, будет дико трудно. Лёгкие горели от разрежённого воздуха, от того, что тело, едва оправившееся от арены и Горечи, было пустым. Ноги после «Каменного потока» гудели, бёдра наливались тяжестью с каждым шагом. Подъём выкручивал из меня остатки сил.
Впереди старожилы карабкались ровнее. Кто-то из них даже переговаривался на бегу, коротко и хрипло. За мной тяжело сопел Шило.
Выше. Тропа петляла между двумя валунами, сужалась до ширины ступни, и я бежал боком, цепляясь за камень, сердце колотилось в горле, во рту – привкус железа.
Крик. Сзади и ниже.
Я обернулся на бегу – мелькнуло: чья-то фигура соскользнула с тропы на левом повороте, там, где камень был мокрее всего. Парень, не разглядел кто – покатился по склону, хватаясь за щебень, который сыпался вместе с ним. Не в пропасть, склон был пологий, метров пять до каменной полки. Он ударился спиной о выступ и замер, скрючившись.
Бегущие за ним обогнули место, где тот соскользнул, и побежали дальше. Один обернулся – мельком, и тут же отвернулся.
Я побежал дальше. Не потому что не хотел помочь, а потому что знал: здесь за это не поблагодарят. Здесь за это накажут.
Наверху плоская площадка, пятачок голого камня на макушке гребня. Я выбежал на неё, согнулся, упёрся руками в колени. Лёгкие свистели, перед глазами плавали чёрные пятна. Сердце гремело так, что слышал его в ушах. Выпрямился, вытирая пот со лба предплечьем, и глянул вниз.
Двое Крючьев, рангом ниже, по клейму на руках – уже были у упавшего. Один взял за левую руку, второй за правую, и поволокли, быстро и деловито, не разбирая, что парень хрипит и пытается упереться ногами. Волокли к краю площадки внизу, туда, где за последним бараком виднелись квадратные решётки в земле.
Ямы.
Подтащили, один из Крючьев откинул решётку из тёмного железа, и столкнули парня вниз. Глухой удар, вскрик, и решётка легла на место.
– Стоишь⁈ Туда же хочешь⁈
Голос рядом – резкий, запыхавшийся. Молодая девчонка, одна из старых Червей. Мелкая, жилистая, с обветренным лицом и коротко обрезанными волосами, слипшимися от пота. Она уже бежала вниз, мимо меня, и мотнула головой – давай, мол.
Я побежал за ней. Вниз легче, но камень скользил под обмотками, и каждый шаг – как по льду. Тропа виляла, я перебирал ногами, стараясь не думать о том, что справа – ничего.
– Что… это… – Слова выходили кусками, между вдохами. – Яма…
– Узнаешь скоро, – бросила она через плечо, не сбавляя. Дыхание у неё было рваное, но ноги двигались уверенно. – Туда кидают за всё – за слабость, за болтовню, за то, что медленный. Сидишь в темноте, пока не вытащат. Или пока не сдохнешь. – Она перепрыгнула через выступ, не глядя. – Так что бегом, Падаль.
Второй круг, третий, подъём – лёгкие горят, спуск – колени подламываются. Четвёртый.
На пятом круге ноги кончились. Бёдра стали двумя кусками горячего дерева, негнущимися и чужими. Я поднимался на гребень, и каждый шаг вверх давался так, будто к каждой ноге привязали по камню. Колени не сгибались, а проворачивались, с хрустом и тупой болью.
Впереди, через пять-шесть тел, бежали те, кого это не убивало. Трое или четверо из старожилов – крепкие, широкоплечие, с серой кожей и жилистыми ногами, которые работали ровно и размеренно. Они даже дышали иначе – глубоко и редко, там, где я хватал воздух ртом, как рыба. Видимо месяцы Горечи и Купаний сделали своё дело – их тела были на другой ступени, и между нами, новичками, и ими была пропасть, которую не перешагнёшь за день.
Шестой круг. На подъёме я споткнулся, упал на колено, содрал кожу через обмотку. Встал. Побежал, понял что не могу и пошёл быстрым шагом, потому что бегом ноги уже не могли.
Седьмой. Впереди кто-то из Червей перестал бежать и пополз на четвереньках, вверх по мокрому камню, цепляясь пальцами за выступы. Потом ещё один, и ещё.
– Нельзя останавливаться! – крикнул кто-то из середины цепочки. Голос сорванный, хриплый, но злой. – Ползи, но не стой!
Я полз.
На восьмом круге – вверх на четвереньках, обдирая ладони о мокрый камень. Вниз – сидя, почти скатываясь на заднице, упираясь пятками, чтобы не разогнаться и не улететь с тропы. Обмотки размотались на левой ноге и волочились грязным хвостом. Камень рвал кожу на ладонях, и я не чувствовал – руки онемели, как и ноги, как и всё остальное.
Девятый. Мир сузился до метра перед глазами. Мокрый камень, бурый налёт, трещина в породе, следующий выступ – схватиться, подтянуться, переставить колено. Ни мыслей, ни страха, ни боли – только движение. Тело подводило, я знал это, но тело – не всё. Дух тянет дальше, когда мышцы сдаются. Я это знал точно, потому что проверял. Пять дней в тайге без еды, когда навигатор сдох, а компас остался в лагере. Ноги тогда тоже отказали на третий день, но я шёл. Полз, перекатывался и добрался.
Десятый круг. Последний подъём – я не помнил, как его прошёл. Верхняя площадка, разворот, спуск. Камень под руками, камень под коленями, камень под задницей. Вниз. К площадке.
– Отдыхайте! – Голос Седого Псаря.
Я выполз на площадку и лёг лицом в мокрую землю, и лежал. Грудная клетка ходила ходуном, рёбра раздвигались и сдвигались, воздух входил и выходил с сипом. Сердце стучало в висках, в горле, в запястьях – везде. Перед глазами плавали красные и чёрные пятна.
Вокруг то же самое. Десятки тел, разбросанных по площадке, как после побоища. Кто-то лежал ничком, кто-то на спине, кто-то сидел, привалившись к камню, с запрокинутой головой и открытым ртом. Никто не говорил. Единственный звук – дыхание. Тридцать с лишним пар лёгких, работающих на пределе.
Шило лежал рядом, раскинув руки, и смотрел в небо мутными глазами. Рот открыт, на губах пена. Тихоня сидела у валуна, колени подтянуты к груди, лицо белое, как мел. Хвоста не видел, может добрался, а может нет.
Ведро с водой стояло в пяти шагах. Никто не двигался к нему, не было сил – даже на воду.
Минута. Две. Пять. Десять. Я просто лежал и дышал, сердце замедлялось. Красные пятна перед глазами бледнели. Мышцы дрожали от того, что отдали всё, до последней капли, и теперь вибрировали, как порванные струны.
И тогда знакомое марево, лёгкое смещение фокуса.
[СТАТУС ОБНОВЛЁН]
[Стадия: Непробуждённый]
[Круг: 1 (Горная кровь)]
[Прогресс к Кругу 2: 3 % → 7 %]
[Физическая нагрузка: зафиксирована]
[Горечь: усвоение продолжается]
[Адаптация тканей: незначительное улучшение]
Четыре процента за утро, которое чуть не убило. Я лежал в грязи, мокрый, ободранный, с онемевшими ногами и привкусом крови во рту – и где-то внутри, в той части сознания, которая оставалась холодной и расчётливой, щёлкнул тихий механизм: четыре процента, значит работает, значит тело меняется.
Закрыл глаза и стал дышать ровнее.
Тишина длилась ещё минуту, может две. Потом Шило сел, руками упёрся в землю, подтянулся, привалился спиной к камню. Лицо мокрое, веснушки потемнели от грязи, глаза мутные. Он посмотрел на свои ободранные ладони – ободранные, в бурых разводах и сказал:
– Если так каждый день… – Голос сиплый, еле слышный. Он сглотнул. – Можно ж просто сдохнуть. И к дракону даже не подойти.
– Хех. – Голос откуда-то справа – пеарень из старожилов, тот самый Репей, коренастый, со стриженой головой. Он сидел, привалившись к манекену, и даже после десяти кругов выглядел не умирающим, а просто уставшим. – Тебе с драконом делать нечего, мелкий. Дракону воля нужна крепкая. – Он сплюнул в грязь. – А ты дерьмо безвольное. По глазам видно.
Кто-то из его компании хмыкнул.
Шило открыл рот, и я видел, как слова уже полезли наружу – что-то обидчивое и дёрганое, из тех, что потом жалеешь. Я подвинулся к нему по мокрой земле на полметра, оказавшись рядом. Наклонился к уху.
– Не надо, – сказал тихо. – Молчи, наблюдай и никуда не встревай. Сейчас это невыгодно.
Шило посмотрел на меня. Рот закрылся. Глаза метнулись к Репью, потом обратно ко мне. Кивнул.
Я выпрямился и поймал взгляд Тихони. Девчонка сидела у валуна, колени к груди, и смотрела на меня. Взгляд ровный, внимательный, без выражения. Как будто что-то отметила про себя и сложила в карман. Ничего не сказала, затем отвернулась.
Ещё десять минут прошло по ощущению, когда тело медленно возвращается из того места, куда его загнали, и начинает снова чувствовать пальцы, колени, спину. Кто-то наконец доковылял до ведра. Потом ещё один. Вода пошла по рукам.
– На ноги! – Голос Рыжей, что стояла у манекенов, руки скрещены, и ждала, пока мясо поднимется.
Поднялись. Кто-то с третьей попытки, кто-то с пятой, но поднялись все. Строй потёк к площадке с деревянными столбами.
– Новые, сюда. – Кивок нам четверым. – Остальные – по парам, работа на столбах как вчера. Кто забыл – напомню. – Она шевельнула пальцами на рукояти кнута, и этого хватило.
Старожилы разошлись по манекенам – встали и начали отрабатывать удары. Глухие шлепки по дереву, хруст обмоток о столбы.
Мы четверо – я, Шило, Тихоня, Хвост, который всё-таки добрался, серый и качающийся – стояли перед Рыжей. Она смотрела на нас и, кажется, прикидывала, стоим мы потраченного времени или нет.
– Значит, так, – сказала женщина. Голос шипящий и неторопливый. – Манекен – это дракон. Деревянный, тупой и не кусается. Настоящий – кусается. Поэтому сначала учитесь на этом.
Она подошла к ближнему столбу – толстому, из серого дерева, с обугленными пятнами на боках. На уровне человеческого роста кто-то процарапал грубый рисунок: контур драконьей головы, вид сбоку. На нём – точки, помеченные нацарапанными крестиками.
– Глаза, – Рыжая ткнула пальцем в две верхние точки. – Мягкие. Удар туда. Дракон ослеп – ты жив.
Палец сместился ниже.
– Горло. Под челюстью, вот тут. – Она провела линию. – Шкура тоньше, чем везде. У дрейка, уязвимое место. У виверны, тем более. Бей сюда, если повалил.
Палец сместился.
– Ноздри. Дракон дышит через них, и стихийные железы – рядом. Забьёшь ноздри грязью, тряпкой, чем угодно – на несколько секунд он не плюнет. Этих секунд может хватить.
Она обошла столб.
– Крыльевой сустав. – Точка на «спине» манекена. – Тут крыло крепится к телу. Хрупкий. Перебил – не взлетит. Но подобраться сложно. Дракон крылья бережёт.
Ещё одна точка.
– Основание хвоста. – Она ткнула в нижнюю часть столба. – Нервный узел. Сильный удар – хвост отнимается на минуту. Но если ты оказался у хвоста дракона, – Рыжая посмотрела на нас, – значит, ты уже, скорее всего, мёртв. Хвост бьёт быстрее, чем ты думаешь.
Она отступила на шаг.
– Теперь, где не стоять никогда. – Голос стал жёстче. – Перед пастью. Очевидно. Хвост, я уже сказала. Но главное, – подняла палец, – не стоять под крылом. Дракон складывает крыло, и ты между ним и телом, как орех в щипцах. Рёбра в труху. Видела такое дважды. Оба раза – хоронить было нечего.
Пауза. Она обвела нас взглядом.
– Подходить – сбоку. Всегда сбоку, чуть спереди, чтобы он тебя видел. Не за спиной, не под брюхом. Сбоку. Руки на виду. Движения ровные. Запомните это, потому что первый, кто подкрадётся к дракону сзади, потеряет голову. В буквальном смысле.
Рыжая повернулась к строю старожилов.
– Гарь! – крикнула она.
От столбов вышел парень, видел его краем глаза, когда нас вели на площадку. Высокий, широкоплечий, с чёрными кудрями и лицом, которое в другом мире назвали бы красивым. На правой щеке свежий ожог, розовый, в форме чего-то неровного, будто глаз распахнулся в коже. На предплечье клеймо, три тёмные полосы. Крюк, уже не Червь.
Когда проходил другие Черви расступились, отошли в сторону. Так стая расступается перед вожаком, на рефлексе.
– Покажи новым, – сказала Рыжая. – Базовый подход, без кнута, рукой – на силовые удары, и точки. Как учили.
Гарь кивнул. Не торопясь, с ленцой, как человек, которому не нужно стараться. Подошёл к манекену, встал сбоку – ровно так, как Рыжая объясняла. Чуть спереди, руки на виду, корпус развёрнут вполоборота.
Потом начал.
Шаг. Плавный, мягкий, стопа ставится с носка. Второй шаг ближе, корпус чуть наклонён, центр тяжести низко. Руки двигались ровно и осознанно, одна впереди, открытой ладонью к морде, вторая у бедра, готовая. Он обошёл столб по дуге, не сводя глаз с нацарапанной головы, и каждое движение было точным, экономным и абсолютно уверенным. Потом быстрый выпад к горлу. Кулак остановился в сантиметре от дерева. Отход назад, два шага, снова дуга. Подход снизу, к крыльевому суставу. Короткий удар ребром ладони – столб гулко отозвался. Отскок, разворот. Финальная позиция – сбоку, метр от столба, руки на виду, дыхание ровное.
Чисто, как отрепетированный танец.
Гарь повернулся к нам. Полуулыбка с которой кот смотрит на мышь, когда сыт, но ему скучно. Глаза прошлись по мне и задержались. Взгляд недобрый и оценивающий. Потом отвернулся и встал рядом с Рыжей, скрестив руки.
– Ну? – Рыжая посмотрела на нас четверых. – Кто из новых попробует?
Тишина. Шило уставился в землю. Хвост в сторону, куда угодно, лишь бы не в глаза Псарю. Тихоня стояла неподвижно, лицо камень, но не шагнула.
Молчание затягивалось. Секунда, две, три. И с каждой секундой оно становилось не просто молчанием, а заявлением. Мы боимся, не можем, мы то, чем нас назвали.
Кто-то должен выйти, если не выйдет никто – будет хуже. Для всех четверых.
– Я, – сказал негромко и шагнул вперёд.
Рыжая посмотрела на меня. Лицо не изменилось.
– Падаль, – сказала она. – Ладно. Что запомнил?
Я стоял перед ней и перед тремя десятками пар глаз, которые остановили работу на своих столбах, по всей видимости всем стало интересно, а Рыжая не возражала.
– Подходить сбоку. Чуть спереди, чтобы дракон видел. Руки на виду. Движения ровные, без рывков. – Я чуть помедлил, выстраивая в голове. – Уязвимые точки. Глаза мягкие, удар сюда. Горло под челюстью, шкура тонкая. Ноздри забить, чтобы лишить стихийного выдоха, хватит нескольких секунд. Крыльевой сустав хрупкий, перебить – дракон не взлетит, но подобраться тяжело, крылья бережёт. Основание хвоста – нервный узел, сильный удар отнимает хвост на минуту, но если ты у хвоста скорее всего, уже мёртв.
Пауза. Вдох.
– Где не стоять: перед пастью, у хвоста и главное – не под крылом. Дракон складывает крыло, и ты между крылом и телом. Рёбра в кашу.
Тишина на площадке стала другой. Смешки, тлевшие на краю строя, погасли.
Рыжая смотрела на меня. Что-то мелькнуло в её лице – удивление, которое она тут же задавила.
– Хм, – сказала женщина и кивнула. – К столбу. Покажи.
Я подошёл к манекену. Встал сбоку. Чуть спереди, как говорила. Как показывал Гарь. Руки на виду, корпус вполоборота.
Первый шаг с носка, мягко. Я помнил, как двигался Гарь, и помнил кое-что ещё – как двигался сам, двадцать лет, вокруг вольеров с хищниками. Медленно, предсказуемо, давая зверю время тебя оценить.
Второй шаг ближе. Наклон корпуса – но я наклонился чуть больше, чем нужно, и Рыжая тут же:
– Ниже спину не гни. Ровнее. Согнёшься – он прыгнет сверху.
Выпрямился. Дуга вокруг столба – правая рука вперёд, ладонь открыта, левая у бедра. Шаг, шаг, шаг.
– Шире дугу, – сказала Рыжая. – Ты не обнимаешь его, а обходишь.
Шире. Ноги слушались хуже, чем хотелось, – мышцы ещё подрагивали после бега. Но я двигался, и память подсказывала ритм: память не этого тела, а моего, того, что провело тысячи часов рядом с клетками.
Выпад к горлу. Кулак пошёл – и я промахнулся мимо точки на два пальца. Слишком резко, рука дёрнулась.
– Мягче, – Рыжая. – Не бьёшь, а подводишь. Рука идёт из плеча, не из локтя. Ещё раз.
Ещё раз, ближе. Отход два шага назад. Подход снизу к крыльевому суставу – тут я сбился, зашёл слишком далеко под «крыло» и сам это понял.
– Стоп. – Голос Рыжей. – Что ты только что сделал?
– Зашёл под крыло, – сказал я. – Мёртвая зона.
– Верно, не забывай. Ещё раз, с отхода.
С площадки донеслось. Сначала тихо, с дальнего края, от кучки старожилов:
– Падаль…
Шёпот. Потом громче, от другой группы, они явно издевались:
– Падаль… Падаль…
И вот уже в полный голос, с подхихикиванием, нараспев:
– Па-даль! Па-даль! Па-даль!
Кто-то заржал, кто-то засвистел. Волна покатилась по строю, и через пять секунд вся площадка скандировала, как на арене, с тем же тупым весельем, с которым кричали, когда Трещина давал мне кличку.
Я не реагировал, потому что знал, что это такое. Видел сотни раз у зверей, но разница была косметической.
Молодая стая, с вожаком, который ещё утверждает позицию. Гарь стоял с той же ленивой полуулыбкой, руки скрещены, и не скандировал сам. Достаточно было того, что смотрел, а остальные считывали: если вожак смотрит на чужака – значит, чужака можно гнобить.
Предсказуемое поведение. Подростки, загнанные в тесное пространство, с жёсткой иерархией сверху. Давление должно куда-то уходить, и оно уходит на тех, кто ниже. На новеньких, на «Падаль».
Можно было огрызнуться, сказать что-нибудь хлёсткое – двадцать лет в реабилитационных центрах учат не только терпению, но и тому, как словом осадить хама. Но их три десятка, а ночью – бараки, темнота, и никто не разнимает. Вступать в конфликт с группой, когда ты один – не храбрость, а глупость. Я это знал ещё до того, как попал сюда. Волк-одиночка не лезет в чужую стаю с вызовом, а проходит мимо.
А если нужно войти в стаю – не дерёшься, аоворишь. Один на один, тихо, без свидетелей. Наедине даже самый злой подросток становится другим человеком. Без публики ему не нужно доказывать. Это на потом. Запомнить и использовать, когда придёт время.
Сейчас – столб.
– Па-даль! Па-даль!
Я встал в исходную и вспомнил дракона. Того, на арене. Бордовая чешуя, сломанный хвост, ожоги на морде. Янтарные глаза с вертикальным зрачком, в которых был ужас. Загнанный зверь, которому не оставили выбора.
Я шагнул с носка, мягко. Дуга шире, как сказала Рыжая, метр минимум. Руки шли ровно, правая впереди, открытая ладонь мягко к «морде» столба. Второй шаг, третий. Корпус развёрнут, центр тяжести низко, но спина прямая.
Не сгибаться – Рыжая сказала, и она была права, хотя по другим причинам, чем думала. Согнутый силуэт – это силуэт хищника, готового к прыжку. Прямой – просто существо, которое идёт мимо.
