Текст книги "Укротитель Драконов (СИ)"
Автор книги: Ярослав Мечников
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)
Выпад к горлу. На этот раз – из плеча, как учили. Рука пошла длинной дугой, кулак замер у нацарапанной точки.
Отход. Подход к крыльевому суставу. На этот раз правильно, не заходя под крыло, обходя по дуге. Удар ребром ладони – короткий, точный, столб гулко отозвался. Разворот, отскок и финальная позиция – метр от столба, руки на виду, дыхание ровное.
Скандирование стихло. Кто-то ещё бубнил «Падаль» по инерции, но без куража, просто дожёвывая слово.
Внутри было неспокойно от этого упражнения. Каждое движение, которому меня только что учили, было про одно: как подойти к дракону и ударить. Как найти слабое место и сломать. Глаза выбить, горло пробить, крыло перебить. Это был язык подчинения, вбитый в тело через тысячи повторений, и он был мне чужим до тошноты. Всё, чему я учился двадцать лет, говорило обратное: не бей, не ломай, не дави. Подожди, отступи, дай зверю выбрать.
Но я стоял на площадке, в грязи, в чужом теле, среди людей, для которых дракон – инструмент, и единственный способ добраться до загонов, до тех потухших глаз – пройти через это. Делать то, что говорят и делать это хорошо. Заслужить место, с которого можно маневрировать.
Сначала выжить, а потом менять правила.
Рыжая стояла и смотрела на меня. Потом кивнула.
– Отлично, Падаль, – сказала она, и добавила, чуть тише: – Не скажешь, что из племени, где драконам жопы лижут. Очень хорошо.
Я повернулся и пошёл обратно.
Много кривых взглядов – от тех, кто только что скандировал и теперь жевал собственную тишину, не зная, куда деть руки. Несколько других от тех, кто смотрел иначе, без кривизны, просто отмечая: этот что-то может. И третьи – недобрые, от тех, кому «что-то может» в чужаке казалось личным оскорблением. Гарь смотрел из-под чёрных кудрей, полуулыбка на месте, но глаза холоднее, чем минуту назад.
Я встал рядом с Шило. Тот пялился на меня, рот приоткрыт.
– Я так не смогу, – выдохнул он. Глаза круглые, как у совёнка. – С первого раза! Ты это… ты откуда такое?.. Я бы там десять раз всё перепутал и в столб лбом въехал, точно тебе говорю!
– Смотри и запоминай, – сказал я тихо. – Повторишь.
Шило замолчал, но продолжал пялиться с тем выражением, с которым щенок смотрит на старшего пса, который только что легко перепрыгнул забор, о который щенок бился лбом полчаса.
Дальше пошли команды.
Рыжая отошла, передав нас Седому Псарю, и следующие два часа слились в монотонный поток слов, жестов и повторений. Седой стоял перед нами – четвёрка новичков плюс десяток старожилов, которых отрядили на повтор базы, и говорил.
Голосовые команды в одно-два слова, и каждая сопровождалась жестом. «Стой» – ладонь вверх, пальцы растопырены. «Ко мне» – рука к себе, кулак сжат. «Лежать» – ладонь вниз, резко. «Пасть» – щелчок пальцами у собственного рта, и дракон раскрывает челюсти для осмотра. «Крыло» – круговое движение кистью, и дракон расправляет указанное крыло. «Тихо» – кулак перед грудью, и зверь замолкает.
Я запоминал, потому что это был язык, на котором здесь говорили с драконами. Единственный язык, который знали, и чтобы научить другому, нужно сначала выучить этот.
А суть была проста и знакома. Тот самый цирк, из которого я двадцать лет забирал искалеченных зверей. Команда – исполнение – награда. Команда – отказ – наказание. Дрессура через условный рефлекс, где условие – голос и жест, а рефлекс – послушание, выбитое голодом и кнутом. Тигр прыгает через кольцо не потому, что хочет, а потому что помнит, что будет, если не прыгнет.
Только тут вместо тигра – дракон. И вместо кольца – седло, намордник и цепь.
Между повторениями, пока Седой отвлёкся на Хвоста, который каким-то образом умудрился спутать «Стой» с «Лежать» и получил за это подзатыльник, я ловил обрывки разговоров. Черви болтали вполголоса, чтобы Псари не услышали.
– … сломанные все через команды идут, иначе никак, – бубнил коренастый парень справа, тот, которого звали Репей. Он показывал жесты соседу, механически, как показывают то, что делал тысячу раз. – Команда – рефлекс. Как у скотины. Говоришь «стой» – стоит. Говоришь «пасть» – раскрывает.
– А связанные? – спросил его сосед, видно что помоложе парень.
– Связанные… – Репей хмыкнул, понизил голос. – Там по-другому. Связанные мысли слышат, говорят. Ну, не словами, а… ну, ты понимаешь. Всадник думает – дракон делает. Дракон чувствует – всадник знает. Как одно целое.
– Брехня, – сказал Кривой неуверенно.
– Не брехня. У племён так. У имперских, у некоторых, но это Связь, настоящая. А у нас – кнут и команды. Поэтому наши и дохнут раньше, и на половину слабее, чем связанные. Только это ты при Псарях не ляпни, если язык дорог.
Я слушал и молчал. Запоминал жесты, повторял команды и думал о том, что услышал. Есть два мира и две системы: условные Путь Кнута и Путь Связи. И я стоял по колено в первом, изучая его язык, чтобы когда-нибудь заговорить на втором.
Время тянулось. Солнце, невидимое за пеленой облаков, сползало вниз: воздух холодел, тени от скал удлинялись. Ноги ныли тупой болью, ладони саднили, в голове гудело от команд, жестов и нескончаемых повторений. Мы отработали «Стой», «Ко мне», «Лежать», «Пасть», «Крыло», «Тихо», потом ещё шесть – «Назад», «Боком», «Голову», «Хвост убрать», «Не дышать» и «Можно».
«Не дышать» – команда, по которой дракон задерживает стихийный выдох. «Можно» – разрешение выдохнуть. Я повторял эти слова и жесты, и каждый раз что-то внутри сжималось. «Не дышать.» Ты приказываешь живому существу не дышать. И оно слушается, потому что помнит, что было в последний раз, когда не послушалось.
Потом услышал звук – тяжёлые шаги, но не человеческие, с металлическим лязгом, от которого камешки на площадке подпрыгивали. И ещё скрежет цепи по камню.
Строй замер. Старожилы подтянулись, кто-то отступил на полшага. Новички замерли, как кролики перед лисой. Шило рядом со мной перестал дышать. Хвост попятился, споткнулся о собственные ноги и чуть не сел.
Из-за каменного выступа, где тропа спускалась от загонов, вышел Трещина. Сгорбленный, мелкий, в своей кожаной броне с тусклыми пластинами. В правой руке конец цепи, из потемневшего железа, звенья в два пальца шириной.
А за ним шёл дракон размером с крупного быка, может больше – на площадке казался огромным, заполняя собой пространство между бараком и манекенами. Бурая чешуя, плотная и матовая, с серым налётом – Каменный дрейк. Четыре мощных лапы ступали по мокрой земле тяжело и осторожно, когти оставляли глубокие борозды. Толстый хвост волочился позади, кончик елозил по камню. Крылья сложены, прижаты к бокам – я видел, что правое чуть провисает, то ли травма, то ли привычка. На шее ошейник из того же тёмного железа, от которого уходила цепь к руке Трещины.
Голова широкая и плоская, с массивной нижней челюстью и костяным гребнем, который шёл от лба к затылку. Глаза маленькие, глубоко посаженные, тёмные – смотрели в никуда.
Я почувствовал знакомый сдвиг.
[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк – Каменный – Взрослый]
[Физическое состояние:]
[– Хроническое недоедание: умеренное]
[– Мышечная атрофия: правое крыло (старая травма, неправильно сросшийся сустав)]
[– Ожоги: множественные, застарелые (не менее 8, различной давности)]
[– Сколы чешуи: лобная область, левый бок]
[Эмоциональный фон:]
[– Страх: [██░░░░░░░░] 15 %]
[– Агрессия: [░░░░░░░░░░] 2 %]
[– Боль: [███░░░░░░░] 27 %]
[– Апатия: [██████████] 97 %]
[Уровень стресса: НИЗКИЙ (подавлен)]
[Доминантность: отсутствует]
[Готовность к контакту: [███░░░░░░░] 31 %]
[Стереотипное поведение: не выявлено]
[Статус: полностью подчинён. Выученная беспомощность – терминальная стадия]
Девяносто семь процентов апатии. Два процента агрессии.
Я стоял и смотрел, как Трещина ведёт его через площадку. Дрейк шёл послушно, как скотина идёт на водопой – по привычке, без мысли и сопротивления. Цепь провисала между ним и стариком. Шёл туда, куда вели, потому что давно забыл, что можно идти куда-то ещё.
Зверь когда-то был красивым. Мощный костяк, широкая грудь, лапы, которые были сделаны для того, чтобы рыть скалу и стоять на ветру – теперь он шёл на цепи за стариком и не поднимал головы.
Трещина остановился посреди площадки. Дрейк остановился тоже.
Я стоял в строю, среди мокрых, грязных тел, и смотрел на дракона. Завороженно – потому что он был настоящий, живой, огромный и невозможный, в метрах от меня, и чешуя его была тёплой даже на вид, и воздух вокруг него пах серой и нагретым камнем.
И с жалостью – потому что глаза у него были такие же, как у той Мшистой виверны в клетке. Открытые и пустые.
Трещина стоял рядом с дрейком, и цепь в его руке провисала тяжёлой мёртвой дугой.
Глава 7
Трещина остановился в трёх шагах от дрейка и повернулся к строю. Кнут в руке висел свободно, кончик касался земли. Не длинный, метра полтора, из чего-то тёмного и плотного, чешуйчатого на вид – будто драконья кожа.
– Смотреть, – сказал старик. – Смотреть и запоминать. Кха.
Он повернулся к дрейку. Зверь стоял на месте, голова опущена, цепь провисала. Трещина поднял левую руку. Ладонь вверх, пальцы растопырены.
– Стой.
Дрейк не шевельнулся, он и так стоял, но что-то изменилось в позе. Лапы чуть раздвинулись, хвост замер, даже кончик перестал елозить по камню. Зверь зафиксировался, как вкопанный.
Трещина опустил руку, подождал секунду, потом сжал кулак и потянул к себе.
– Ко мне.
Дрейк двинулся переставляя лапы одну за другой. Когти скрежетали по камню. Он подошёл к старику вплотную и остановился. Голова на уровне плеча Трещины. Глаза смотрели куда-то мимо, в сторону, в никуда.
– Лежать. – Ладонь вниз, резкое движение.
Дракон сложился, подогнув передние лапы, потом задние, и улёгся на живот, прижав подбородок к земле. Крылья плотно к бокам. Хвост обернул вокруг тела. Движение было гладким и отточенным, как у цирковой лошади, которая ложится по хлопку.
– Пасть. – Щелчок пальцами у собственного рта.
Зверь раскрыл челюсти широко, до упора. Зубы жёлтые, длинные, в несколько рядов. Язык тёмный, сизый, лежал на нижней челюсти неподвижно. Из глотки шёл слабый жар, воздух над пастью чуть дрожал. Зверь лежал с раскрытой пастью и ждал, пока ему разрешат закрыть.
Я стоял в строю и смотрел.
Знаете, что самое страшное было в этом зрелище? Не послушание – послушание я видел тысячи раз. Собаки слушаются, лошади слушаются, даже кошки, когда хотят. Страшным было то, как он это делал. С какой точностью и автоматизмом. Ни одного лишнего движения, ни секунды задержки, ни тени колебания. Зверь размером с быка, с челюстями, которые могли перекусить бревно, с когтями, оставляющими борозды в камне, лежал перед сгорбленным стариком и держал пасть открытой, потому что старик щёлкнул пальцами.
И при этом он был умён – я это видел в том, как он двигался, как считывал жесты, как распознавал команды до того, как Трещина заканчивал движение. Дрейк начинал ложиться, когда ладонь ещё шла вниз. Начинал раскрывать пасть, когда пальцы ещё складывались для щелчка. Он предугадывал, понимал последовательность, запоминал паттерн, экстраполировал. В моём мире я работал с хищниками двадцать лет, и могу сказать: волки умны, медведи сообразительны, тигр способен решать задачи, которые ставят в тупик собаку. Но это существо было на другом уровне. Дельфины, может быть или выше.
Ум, который работал только на одно: угадать, что от него хотят, чтобы не было больно.
– Крыло, – сказал Трещина, крутанув кистью.
Дрейк расправил левое крыло медленно, с шелестом кожистых перепонок. Развернул на полную ширину, уложил на землю. Перепонка натянулась, и стали видны прожилки, тёмные вены, просвечивающие сквозь кожу. Правое крыло осталось прижатым. Повреждённое, вспомнил я. Неправильно сросшийся сустав.
– Тихо. – Кулак перед грудью.
Дракон и так молчал, но после этого жеста я заметил, что он задержал дыхание на секунду или две. Грудная клетка замерла. Потом вдохнул снова, неслышно, через ноздри, так тихо, что я уловил только по движению чешуйчатых боков.
Он старался дышать тише, чем может. Потому что «Тихо» означало «Тихо», а «Тихо» раньше, видимо, сопровождалось ударом кнута, если не было достаточно тихо.
Я стоял и смотрел, и в груди было то чувство, которое я знал хорошо. Два десятка лет оно приходило каждый раз, когда видел зверя, прошедшего через руки дрессировщиков определённого типа. Чувство, у которого нет хорошего названия – не жалость, жалость снисходительна, не злость, злость требует объекта, а объект тут размазан на сотни лет традиции. Что-то среднее – тяжёлое и плотное, как камень под рёбрами. Узнавание, наверное. Я это уже видел. Видел тигра, который садился по хлопку. Видел медведицу, которая танцевала, потому что помнила раскалённую плиту под лапами. Видел волка, который позволял человеку засовывать руку в пасть, потому что ему выбили все клыки.
Здесь клыки были на месте, но внутри, там где воля, было выбито всё.
Трещина повернулся к строю. Лицо спокойное, рабочее, как у мастера, который показывает ученикам токарный станок.
– Вот что вы должны научиться делать, – сказал он деловым голосом. Кнут покачивался в руке, как указка. – Это, – он кивнул на дрейка, – результат. Несколько недель работы. Иногда месяц, иногда два, зависит от зверя, но результат один. Кха. Дракон слушает голос и жест. Не думает и не решает. Слушает и делает.
Он обвёл взглядом шеренгу. Остановился на нас, новичках.
– Для тех, кто из свежего мяса. Как это работает. – Трещина поднял кнут, показал нам, будто мы его не видели. – Три вещи. Первое: голод. Дикий зверь приходит с воли, где жрал когда хотел. Здесь он жрёт, когда мы скажем и сколько мы скажем. Первую неделю, бывает, не жрёт совсем. Вода только. Через неделю жрёт из рук и благодарен за это.
Он опустил кнут.
– Второе: боль. Укус, удар хвостом, попытка плюнуть, попытка взлететь без команды. За каждое непослушание – наказание. Кнут, шипы, горькая вода. – Он пожевал дёснами. – Зверь запоминает, не сразу, но запоминает. Рыкнул без причины – будет больно. Дёрнулся, когда не звали, – будет больно. Через десять, двадцать, пятьдесят раз тело зверя само перестаёт делать то, за что наказывают. Рефлекс. Как рука от огня.
Пауза. Ветер дунул, а дрейк лежал, не шевелясь, с раскрытым крылом и закрытой пастью.
– Третье: одиночество. – Трещина сказал это тише. – Драконы, обмылки, зверь стайный. Особенно дрейки. Им нужны свои. Забери это, и через две-три недели в яме он будет рад любому, кто придёт. Хоть тому, кто бил. Потому что хоть кто-то.
Он помолчал.
– Из этих трёх вещей складывается всё. Голод, боль и одиночество. – Старик посмотрел на дрейка, и показалось, что в выцветших глазах мелькнуло что-то, чего я не ожидал – будто усталость. – Дракон должен лишиться своей воли. Тогда на её место встаёт ваша. – Он повернулся обратно к строю. – Просто, как забор из трёх досок, но каждая доска – тяжёлая, и щепок от неё будет много. Кха-кха.
Я стоял и слушал, и запоминал каждое слово, не потому что собирался применять, а потому что нужно знать систему, в которой находишься. Знать, как она работает, что ломает и где у неё швы. Швы есть у любой системы. Нужно только смотреть.
А дрейк лежал и ждал следующую команду. Девяносто семь процентов апатии. Два процента агрессии. Где-то там, на самом дне, ещё теплилось что-то живое. Тридцать один процент готовности к контакту. Непонятная цифра для зверя, которого сломали до основания. Может быть, это означало, что он ещё хотел, чтобы к нему кто-нибудь пришёл не с кнутом, а просто.
– Ну вот. – Трещина свернул кнут и сунул за пояс. – Хватит глазеть. Теперь руками.
Он кивнул Рыжей, та свистнула коротко, и из-за каменного выступа двое Крючьев вывели ещё четырёх драконов. Все виверны, ранг первый. Три мшистых и одна пепельница. Размером от крупной собаки до небольшого пони. На каждой ошейник, короткая цепь, намордники. Они шли за Крючьями покорно, с той же механической послушностью, что и дрейк. Только пепельница дёргала головой и елозила лапами, цепь натягивалась, и Крюк, что вёл её, коротко дёрнул поводок. Пепельница присела и затихла.
– Старшие, разбирайтесь, – сказала Рыжая. – Четвёрки. Виверна на группу. Новые, стоять и смотреть. Руками не трогать, к зверю не лезть. Кто полезет без команды – яма.
Старожилы зашевелились, как люди, которые делали это десятки раз. Сбились в группы по три-четыре, подошли к вивернам. Крючья передали поводки и отступили, встав в стороне и наблюдая.
Я стоял в десяти шагах и смотрел.
Первая группа работала с мшистой виверной. Зеленовато-бурая чешуя, хвост с тёмным утолщением на конце, морда притупленная у земли, лапы расставлены, голова низко. Старший в группе, Гарь – встал перед ней сбоку, как учили, поднял руку.
– Стой.
Виверна не шелохнулась. Стояла и так.
– Ко мне. – Кулак к себе.
Виверна подошла. Два шага, тяжёлых и неохотных, но подошла. Гарь кивнул, достал из кармана что-то, бросил зверю под ноги. Кусок вяленого мяса. Виверна опустила морду и съела. Рефлекс, команда выполнена, вот и еда.
– Лежать.
Легла. Гарь присел рядом, осмотрел крыло, ощупал сустав. Движения уверенные, хозяйские. Виверна лежала и терпела.
Вторая группа. Репей и двое парней, которых я не знал по именам. Другая мшистая. Эта была крупнее и беспокойнее, переступала лапами, хвост подрагивал.
– Стой, – сказал Репей. Ладонь вверх.
Виверна не остановилась. Продолжала переступать, голова вертелась, ноздри раздувались.
– Стой! – Громче и резче. Репей шагнул вперёд, и его рука дёрнулась к поясу, где висел короткий прут, тонкий и упругий, из того же тёмного материала, что кнут Трещины.
Виверна замерла от движения руки к пруту. Знала, что за этим следует.
– Ко мне.
Подошла, но медленнее, чем к Гарю его виверна. И голову не опустила, держала на уровне, глаза следили за рукой Репья. Следила за прутом, не за человеком.
– Пасть.
Зверь не раскрыл пасть. Стояла, смотрела. Секунда. Две.
Репей ударил прутом по морде коротко, хлёстко, без замаха. Звук – сухой шлепок по чешуе.
– Пасть!
Виверна раскрыла медленно и неохотно, и тут же попыталась закрыть. Репей сунул прут поперёк челюстей, не давая сомкнуться. Дракон замер с прутом в зубах, и глаза у него были такие, какие бывают у зверя, который понимает всё, но ничего не может сделать.
Я отвернулся и посмотрел на третью группу. Тут было интереснее. Парень, молодой, жилистый, с тонким шрамом через бровь, стоял перед третьей мшистой и тихо, ровно повторял команды. Голос спокойный, жесты точные. Виверна слушалась с первого раза. Стояла, подходила, ложилась, раскрывала пасть без прута и окриков. Парень доставал мясо после каждой команды, бросал точно перед мордой, и виверна ела и ждала следующую.
Четвёртая группа – пепельница. С ней было хуже. Зверь дёргался, фыркал, елозил на цепи. Серо-оранжевая чешуя стояла дыбом на загривке, из пасти шёл слабый запах серы. Трое старожилов держались на расстоянии, переглядывались. Один попробовал «Стой». Пепельница зашипела и подалась вперёд, раскрыв пасть. Парень отступил.
– Держи цепь короче, – бросил один из Крючьев, наблюдавший со стороны. – Чтоб морду до тебя не дотянула. И прутом по носу, если хлебало раскрывает без команды.
Парень натянул цепь. Пепельница захрипела, ошейник впился в шею. Она зашипела снова, но пасть закрыла. Парень попробовал «Ко мне». Пепельница стояла. «Ко мне!» Громче. Рывок цепи. Пепельница сделала шаг, ещё один, всё тело напряжено, шея выгнута, хвост хлестал по земле.
Система мигнула на краю зрения. Я не просил, но она сработала сама, когда мой взгляд задержался на пепельнице.
[СКАНИРОВАНИЕ: Виверна – Пепельник – Молодняк]
[Эмоциональный фон:]
[– Страх: [██████░░░░] 58 %]
[– Агрессия: [████░░░░░░] 41 %]
[– Апатия: [██░░░░░░░░] 19 %]
[Статус: в процессе подчинения. Ранняя стадия. Воля не сломлена]
Девятнадцать процентов апатии, сорок один агрессии. Эта ещё боролась, ещё помнила, что можно сопротивляться. Через неделю, две, если всё пойдёт по плану Клана, эти цифры поменяются местами. Агрессия уйдёт в пол, апатия заполнит всё. И она будет лежать, как тот дрейк, и раскрывать пасть по щелчку.
Я стоял, смотрел, и запоминал кто как работает – кто бьёт сразу, кто ждёт, кто говорит ровно, кто срывается на крик. Кого виверна слушается легко, кого терпит, а кого боится.
Нас, новичков, не подпускали. Рыжая стояла между нами и рабочими группами, скрестив руки, и даже не смотрела в нашу сторону. Мы были зрителями, ещё не заслужили права прикоснуться к инструменту.
Шило рядом тянул шею, вставал на цыпочки, пытаясь разглядеть, что делает Гарь. Тихоня стояла неподвижно и наблюдала, как наблюдают за чем-то, что нужно запомнить целиком, а не кусками. Хвост отвернулся и смотрел в землю. Плечо дёргалось.
Тренировка продолжалась ещё с полчаса. Группы менялись вивернами, пробовали разные команды, отрабатывали подход и отход. Гарь работал чище всех, и это было видно даже мне, человеку с улицы. Его движения были экономными и точными, звери слушались его без прута и без крика. Не из доверия, а из привычки подчиняться тому, кто двигается как хозяин. Он знал, как выглядит власть, и носил её на себе, как вторую кожу.
Репей был хуже. Суетился, дёргал цепь слишком резко, бил слишком часто. Виверна от него шарахалась, выполняла команды через раз, и каждый отказ злила его ещё больше. Замкнутый круг. Страх, наказание, больше страха, больше наказания. Результат всегда один: зверь либо ломается, либо в какой-то момент кидается на того, кто бьёт. Третьего нет.
Парень с тонким шрамом через бровь работал тихо и методично. Ни лишних движений, ни лишних слов. Мясо, команда, мясо, команда. Виверна рядом с ним была спокойнее, чем остальные. Этот парень понимал что-то, чего не понимал Репей. Может быть, инстинктивно. Может быть, набил достаточно шишек, чтобы научиться. Я запомнил его лицо.
Свист Рыжей оборвал работу. Группы остановились, виверны замерли на местах. Крючья подошли, приняли поводки, повели зверей обратно к загонам. Пепельница дёрнулась напоследок, хлестнула хвостом, и Крюк, что вёл её, молча натянул цепь короче. Она пошла, хрипя в ошейник.
Дрейк так и лежал на месте. Трещина даже не подал ему команду подняться. Просто подобрал конец цепи и пошёл, и зверь встал сам, когда цепь натянулась, и побрёл следом, опустив голову, как каждый день, наверное, уже месяцы.
– В строй! – Голос Рыжей.
Строй собрался. Три десятка тел, потных, грязных, в обмотках и без рубах, выстроились на площадке. Рыжая прошлась вдоль шеренги медленно, руки за спиной. Седой стоял у манекенов, скрестив руки, и жевал что-то, поглядывая на строй без интереса.
– Итоги, – сказала Рыжая. – День первый для свежих, обычный для остальных. Посмотрим, кто стоит чего.
Она остановилась напротив Гаря.
– Гарь. Чисто работал. Виверну держал ровно. Без замечаний.
Гарь кивнул. Полуулыбка на месте, руки скрещены. Принял как должное.
Рыжая двинулась дальше. Остановилась напротив парня со шрамом через бровь.
– Жгут – тоже ровно. Тихо, без лишнего. Хорошо.
Парень кивнул коротко. Лицо не изменилось.
Рыжая прошла мимо ещё нескольких человек, не останавливаясь. Потом остановилась напротив Репья.
– Репей. Хреново. Суетишься, дёргаешь зверя, бьёшь через раз. Виверна тебя не слушает, потому что боится, а боится, потому что не понимает, чего ты от неё хочешь. Разберись с руками, или пойдёшь на навоз до конца месяца.
Репей побагровел. Открыл рот, закрыл и кивнул.
Женщина двинулась к концу шеренги, к нам, новичкам. Остановилась.
– Свежие. Сегодня бегали, стояли, смотрели. Маловато для отличия, но. – Она посмотрела на меня. – Падаль. У манекена работал чисто. Запомнил с первого раза. Повторил без ошибок. К пайку – мясо.
Пауза.
– Гарь, Жгут, Падаль – после ужина к котлу. Дополнительный кусок. Остальные – стандарт. Теперь за мной!
Она развернулась и ушла к каменному выступу, где ждал Трещина. Строй зашевелился, напряжение отпустило, пошёл шёпот. И я почувствовал, как по спине прошлось чужое внимание. Взгляды, которые щупали затылок и плечи, как руки в темноте.
Оглядываться не стал, знал, что там. Репей, у которого отобрали мясо и ткнули носом. Те, кто скандировал «Падаль» час назад и теперь смотрели, как эта самая Падаль получает кусок, которого у них нет. Стайная динамика, простая и безотказная: чужак, который выделился, становится мишенью. Особенно если выделился не дракой, не силой, а чем-то, что остальные не могут повторить. Силу уважают, а талант ненавидят.
Шило подтянулся ко мне, когда строй рассыпался и мы потянулись за Псарями. Шагал рядом, близко, плечо к плечу.
– Слушай, – сказал он тихо. Глаза метнулись назад, к группке старожилов, которые шли следом и о чём-то переговаривались. – Ты это… осторожнее.
– Знаю.
– Нет, ты не знаешь. – Шило шмыгнул носом и понизил голос ещё больше. – В бараке сегодня будет нехорошо. Видел, как Репей зыркал? И те двое рядом с ним. Они тебя запомнили – ты теперь с мясом, а они без. Это здесь так работает.
Он замолчал на секунду, перешагнул через камень на тропе.
– Батя мой, когда в шахту пришёл, там то же самое было. Старые молодых гнобили каждую ночь. Кого за ноги с нар стаскивали, кого в угол загоняли, кому жрать не давали, хотя начальство выдало. Батя рассказывал, мол, есть два пути. Первый лечь и не рыпаться – побьют, потешатся, да отстанут. Потом новые придут, и ты уже не самый свежий, на них переключатся. Терпение, мол. Переждать бурю.
Шило посмотрел на меня.
– Второй путь – показать зубы. Батя говорил, если бьёшь первым, бьёшь сильно, в кровь, то даже если тебя потом раскатают, назавтра по-другому смотрят. Не как на мясо. Как на мясо, которое кусается. А мясо, которое кусается, проще оставить в покое и пойти жевать то, которое лежит.
Он помолчал.
– Ты как думаешь, что делать? Если ночью полезут?
Я шёл и думал. Вопрос правильный, и вопрос непростой, и Шило заслуживал честного ответа. Внутри шевелился обычный человеческий страх, и прятать его от себя было бы глупо. Тело подростковое, лёгкое, после целого дня, который выжал его досуха. Против Репья и его приятелей, которые здесь не первый месяц, крупнее, тяжелее, привыкли к местному воздуху и Горечи. Математика паршивая.
Но я вспомнил другое. Давно, в другой жизни, в армии. Казарма, второй месяц службы. Трое подошли ночью к кровати, один схватил за ворот. Я не ждал. Влепил первому в нос снизу вверх, с кровати, не вставая. Захрустело, кровь на подушку, на руки, на его рожу. Второму локтем в скулу, пока тот не ожидал. Третий навалился, и потом меня, конечно, отделали. Рёбра ныли неделю, губу зашивал в медсанчасти, но на следующий день двое из тех троих позвали курить, и с того дня не трогали. Потому что есть разница между тем, кого можно бить бесплатно, и тем, с кого придётся сначала получить в морду. Второй вариант большинству лениво.
Только здесь другие ставки, не казарма, а лагерь-каторга, не сослуживцы, а черви, у которых отняли всё и которые топчут тех, кто ниже, потому что больше топтать некого. И наказание за драку – арена или яма, а не наряд вне очереди.
Я думал. Двадцать лет работы с хищниками учат видеть ситуацию глазами стаи, а не одной особи. Молодого самца, который попал в чужую группу – проверяют, потому что должны понять, где он в иерархии. Если ляжет и покажет брюхо, будет на дне навсегда. Если кинется на вожака – забьют. Вожак не прощает открытого вызова при свидетелях. Но есть третий вариант – огрызнуться на того, кто подошёл первым, на посредника, на шестёрку. Коротко, больно, с ущербом. И сразу отступить. Показать: я не вызываю, но я не бесплатный.
У волков это работает, у подростков в казарме тоже работало – здесь посмотрим.
– Слушай, – сказал я Шило тихо, не поворачивая головы. – Если полезут, не лежи. Но и не кидайся на того, кто главный. Бей того, кто подойдёт первым. В нос, в горло, куда достанешь. Один удар, сильный. Потом отступи к стене, спиной к камню, и стой. Не ори, не ругайся. Просто стой и смотри. Пусть они решают, стоишь ли ты второй попытки.
Шило моргнул.
– А если решат, что стою?
– Тогда будет больно, но назавтра будет легче. А если ляжешь сегодня – каждую ночь будет хуже.
Он молчал несколько шагов. Потом кивнул медленно, по-взрослому.
– А ты? – спросил он. – Ты-то что будешь?
– То же самое.
Шило открыл рот, хотел что-то сказать, и закрыл. Мы шли дальше. Тихоня была в трёх шагах впереди и не оборачивалась, но заметил, как она чуть замедлила шаг, когда я говорил. Слышала, а может, запомнила.
Тропа свернула вниз, мимо бараков, мимо мусорной кучи, мимо бочек с мутной водой. Трещина шёл впереди – мы спускались ниже. Мимо тренировочной площадки, мимо манекенов с обугленными пятнами, мимо верёвок и перекладин. Ещё ниже.
Воздух изменился. Стал тяжелее и гуще, как будто кто-то подмешал в него пыль, которой не видно, но которая оседает в лёгких. В горле запершило, и я кашлянул. Рядом кашлянул Шило. Впереди кашлянул кто-то из старожилов.
Тропа расширилась, вышла на каменный уступ. Длинный, пологий, как пляж – только вместо воды внизу лежала Мгла.
Я видел её раньше, издалека – фиолетовая неподвижность на дне мира, но издалека это одно, а вблизи – совсем другое.
Она была в тридцати шагах. Серо-лиловая масса, плотная и тяжёлая, заполняла всё пространство ниже уступа, лежала как залитая в ущелье жидкость, и поверхность её шевелилась, будто дышала. Рваные языки поднимались над границей и опадали, оставляя на камнях тёмный маслянистый налёт. Запах оттуда шёл горький, зольный, от которого глаза слезились.
И ещё было кое-что: звуки тихие, на краю слышимости. Я повернул голову, прислушался. Нет, не звуки снаружи, а внутри, в голове – тихий гул, как если стоять рядом с трансформаторной будкой. И к гулу примешивалось что-то другое, чему я не мог дать имя. Образы, обрывки. Тень на периферии зрения, которая исчезала, стоило повернуться. Ощущение чьего-то взгляда снизу, из-под лиловой плёнки.
И страх иррациональный, что вшит в костный мозг. Страх добычи, которая стоит у края воды и чувствует, что там, в глубине, что-то большое.
Я сглотнул, горло было сухим.
Трещина остановился на краю уступа и повернулся к строю.
– Купание, – сказал он.
Старик обвёл взглядом шеренгу. Задержался на нас.
– Для свежих, – сказал он. – Купание. Слово простое, дело тяжёлое. Кха. Задача такая: зайти в Пелену. Стоять столько, сколько можете, и чуть больше. Тело должно привыкать. Каждый день чуть глубже, каждый день чуть дольше. Так работает закалка. Так работала всегда.
Он помолчал, пожевал дёснами.
– Но. Вторая задача, обмылки, и она важнее первой. Выйти самому, на своих ногах. – Он поднял палец, сухой и кривой. – Там, внизу, голова начнёт врать. Ноги перестанут слушаться. Захочется лечь. Многим кажется, что лечь – это хорошо, что там тепло и мягко, и можно просто закрыть глаза. Это Пелена так работает. Не слушайте. Когда тело скажет хватит – разворачивайтесь и идите назад на своих ногах. Это – экзамен каждый день.
