Текст книги "Укротитель Драконов (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

Лысый толкнул меня вперёд.

– Принимай мясо, Трещина. Твой выводок.

Старик посмотрел на меня снизу вверх. Широкая улыбка раздвинула морщины – беззубый рот, серые дёсны.

– Кха-кха… – Трещина прошамкал, окидывая меня взглядом, в котором было больше профессионального интереса, чем сочувствия. – И как тебя, дохляка, багряный не перекусил? Чудеса во Мгле, да и только. – Причмокнул. – Топай за мной, обмылок.

Он повернулся и загремел засовом – дверь отворилась, и в коридор хлынул свет. Старик вышел первым. Я переступил порог и остановился.

Ветер ударил в лицо, ледяной, с запахом камня и чего-то чужого и горького, будто воздух пропустили через слой золы. Передо мной лежала открытая площадка, вырубленная прямо в теле горы. Серый камень под ногами, изъеденный непогодой. Слева: приземистые бараки из грубо тёсаного камня, крытые шкурами, между ними – узкие проходы, верёвки с сохнущим тряпьём.

Справа – обрыв. Я подошёл на шаг и посмотрел.

Внизу не было дна.

Скалы обрывались, и дальше начиналось нечто, от чего горло перехватило. Туман, но не туман – ни один туман не бывает таким. Плотная и тяжёлая пелена стелилась внизу, заполняя всё пространство между хребтами, как вода заполняет впадину. Серо-лиловая, с грязным фиолетовым отливом, который медленно перетекал из одного оттенка в другой, будто что-то внутри этой массы дышало или ворочалось. Или смотрело вверх.

Пелена шевелилась, как разлитое масло. Поднимались рваные языки, тянулись к скалам, облизывали камень и оседали обратно. В тех местах, где языки отступали, на скалах оставались тёмные мокрые следы, будто слизь.

Из этой мути торчали клочья земли. Горбатые спины хребтов, голые каменные зубья, куски плато – разбросанные, как обломки корабля в фиолетовом море. Некоторые поднимались высоко, на них виднелось что-то – постройки или руины, серое на сером, неразличимое. Другие едва высовывались из пелены, и лиловые щупальца тумана ползли по их краям, затягивая обратно.

И тот самый горький запах, он шёл оттуда. Из этой дряни. Я вдохнул глубже, и что-то внутри грудной клетки дёрнулось и сжалось. Лёгкие отказывались принимать этот воздух. Тело знало что-то, чего я ещё не понимал.

Горы уходили во все стороны – голые хребты, острые пики, серый камень и серое небо. Ни деревьев, ни рек, ни равнин. Только камень вверху – и эта хрень внизу, фиолетовая и бесконечная.

Мир, стоящий на островах посреди чего-то, у чего не было названия.

Дверь за спиной закрылась с глухим стуком.

– Ну что червь, – Старик стоял в трёх шагах, повернувшись ко мне. – Как зовут?

Я открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

Это сон, это бред. Это предсмертная галлюцинация мозга, истекающего кровью на бетонном полу изолятора. Ни что из этого не было реальным – ни арена, ни дракон, ни горы, ни этот беззубый старик.

– Я не… Я…

Чужой голос – молодой, ломкий, с хрипотцой. Не мой.

Старик терпеливо ждал. Потом кивнул медленно и понимающе.

– Кха… Поплыл мозгами. Бывает. После ямы все дурные, оклемаешься, если раньше не сдохнешь. Имя выплёвывай, кому говорю.

И тогда оно пришло откуда-то из тела или из мышечной памяти. Будто ощущение: собственное имя, произнесённое чужим голосом тысячу раз.

– Аррен, – сказал я. – Аррен.

Старик хмыкнул. Усмешка, больше похожая на трещину, расползлась по его лицу.

– Забудь. Забудь, мамин сынок, нету здесь больше никакого Аррена. – Трещина причмокнул и сплюнул на камень. – Как толпа тебя окрестила?

Рёв толпы, сотни глоток. Одно слово, грохочущее от стен.

– Падаль, – сказал я.

Старик подошёл ближе. Положил сухую, неожиданно тяжёлую руку мне на плечо.

– Вот Падалью и помрёшь. Кха-кха. Шевели ногами к Костянику, пусть заштопает да Горечи нальёт. А потом в барак. – Старик развернулся и зашаркал по камню. – Ну, чего встал? Ноги отнялись?

Глава 3

Лестница шла вверх. Ступени вырублены прямо в скале, неровные, разной высоты. Кое-где камень раскрошился и ноги ступали на шершавую крупную крошку. Босые ноги – ни обуви, ни обмоток, пальцы тёмные от грязи и холодные.

Трещина шаркал впереди, ни разу не обернувшись. Спина мерно покачивалась, железные пластины на кожаной броне тускло бряцали при каждом шаге.

Я поднимался и пытался думать. Получалось плохо, мысли расползались. Висок пульсировал тупой болью, спина горела, колени ходили ходуном на каждой ступеньке. Тело было чужим, слабым и подростковым, но боль в нём была настоящей. Такой настоящей, что от неё подташнивало.

Вот в чём дело – сон так не работает. Во сне бывает страх, бывает падение, бывает ощущение, что бежишь и не можешь сдвинуться с места. Но во сне не бывает, чтобы от каждого шага по лестнице саднило разбитую ступню. Не бывает, чтобы холодный ветер забирался под прожжённую рубаху и кожа на спине отзывалась тянущей болью. Не бывает, чтобы слюна во рту имела вкус – медный, с горечью.

Нога соскользнула. Край ступени ушёл из-под пятки, мелкие камни посыпались вниз, застучали по скале. Я качнулся назад, схватился за выступ в стене. Пальцы проехались по камню, содрав кожу на костяшках.

– Кха! Зенки разуй, обмылок, – Трещина даже не обернулся. – Свалишься – соскребать не стану. Докатишься фаршем до самой Пелены, там тебя и схоронят. Только закапывать некому будет. И не в чем.

Я выровнялся и пошёл дальше. Сердце стучало быстро, как загнанное, но руки перестали трястись. Адреналин уходил, оставляя после себя ту пустую ясность, которую я хорошо знал – она приходила после каждого серьёзного случая на работе. После волка, который бросился на решётку в полуметре от лица, после медведицы, которая загнала меня на дерево и караулила два часа, после ружья этого злополучного Геннадия…

Стоп. Не сейчас. Лестница повернула, огибая скальный выступ, и открылся вид. Я остановился.

Внизу, под нами – арена, отсюда, сверху, выглядела иначе. Овальная яма, вырубленная в теле горы, как чаша. Каменные ступени трибун охватывали её кольцом, над ними – грубые навесы из шкур, натянутых на жерди. Внутри шевелилась толпа, мелкие фигурки на каменных скамьях. Оттуда доносился рёв – крики, свист, удар чего-то тяжёлого о камень. Следующий испытуемый, или тот же дракон, бьющийся в цепях.

Ниже арены лежала ещё одна площадка. Приземистые каменные строения, будто вросшие в скалу, плоские крыши, ни одного окна. Между ними виднелись решётки – тяжёлые, железные, потемневшие от времени. Из-за одного строения торчал край чего-то большого, похожего на клетку, и в ней что-то двигалось, но отсюда было не разобрать.

А ещё ниже – бараки, деревянные и кривые. Три или четыре длинных строения, облепивших узкий каменный уступ. Между ними – тропинки, мусор, тряпьё на верёвках.

Но и это было не самым низом. За бараками скальный склон полого уходил вниз, и там, где камень заканчивался, начиналась пелена или как там её называл этот старик Трещина. Фиолетовая дрянь, что заполняла всё пространство между горами. Склон спускался в неё плавно, как пляж уходит в воду, и на границе камня и тумана стояла деревянная вышка с площадкой. Часовой пост, или что-то похожее. Рядом – большой валун, всё остальное скрыто фиолетовой мутью.

– Наглядишься ещё, – голос Трещины сверху. – Шевели копытами, Падаль. Ты боли не чуешь, потому что башка отбита, но тебя багряный знатно прокоптил. Спину видал? Нет? Ну и не лезь. Еще немного поторчишь тут – и сковырнешься, а я тебя на горбу не потащу, хребет не казенный.

Я сглотнул. В горле сухо и горячо. Посмотрел на свои руки – чужие и тонкие, и начал подниматься.

Мне тридцать восемь лет. Я зоопсихолог с двадцатилетним стажем. Меня зовут Сергей Иванович Волков. Я родился на Урале, учился на биофаке, работал в реабилитационном центре. Меня застрелил пьяный дрессировщик в карантинном боксе. Это было реально, так же реально, как камень под ступнями и холодный ветер в лицо.

Реинкарнация, если верить тому, что я когда-то читал – буддизм, индуизм, что там ещё – работает иначе. Душа уходит, душа возвращается, но начисто. Чистый лист, новая жизнь, никаких воспоминаний о старой. Может быть смутные предчувствия, может необъяснимые таланты. Но не это – не полное сознание тридцативосьмилетнего мужика в чужом подростковом теле на каком-то горном хребте посреди мира, в котором водятся драконы.

Это не реинкарнация, а что-то другое.

Лестница закончилась, мы вышли на широкую площадку, и я понял, что всё, что было ниже – арена, клетки, бараки – это край. А здесь начинается что-то вроде жизни.

Площадка была большой, не площадка даже, а поселение. Длинные казармы из тёсаного камня стояли рядами, между ними – утоптанные дорожки, отполированные сотнями ног до блеска. Крыши – каменные плиты, уложенные внахлёст, на некоторых сверху лежали мешки с песком или камнями, прижимая плиты от ветра.

Слева от тропы, у стены казармы, сидела женщина. Стирала тряпьё в деревянном корыте, выжимала, вешала на верёвку между двумя кольцами, вбитыми в камень. Руки красные и распухшие до локтей. Она не подняла головы, когда мы прошли мимо.

Дальше по тропе – открытый навес, под которым мужик в кожаном фартуке точил что-то на большом камне. Визг металла о камень, искры – не обернулся, даже ухом не повёл. За навесом чадила невысокая труба, вмурованная в скалу. Кузница. Запах углей и калёного железа.

У широкого каменного корыта, врытого в землю, стоял чурбан с привязанной к нему верёвкой. Верёвка толстая и плетёная, на чурбане – глубокие борозды, похоже на следы от огромных когтей. Корыто было полно мутной воды. Рядом на земле – тёмные пятна, слишком крупные для воды, и борозды в утоптанной земле. Что-то большое здесь стояло и скребло когтями, пока пило. По всей видимости – Дракон.

Людей было мало. Пожилая женщина у дальней казармы складывала хворост. Двое мужчин тащили бочку куда-то за угол здания, кряхтя и переругиваясь вполголоса. Парень лет двадцати с клеймом на правом предплечье (три параллельные полосы) – сидел на скамье у стены и строгал палку ножом. Посмотрел на меня, оценил и отвернулся.

Большинство людей сейчас там, внизу, догадался я. Смотрят, как кого-то рвёт дракон.

Я молчал не потому что нечего было сказать – потому что понятия не имел, что тут вообще можно говорить. Что за место, кто эти люди, какая тут иерархия, за какое слово можно схлопотать кулаком, а за какое – чем-нибудь похуже. Когда попадаешь в незнакомый вольер – первое правило: не делай ничего, пока не поймёшь, где стены и кто тут главный.

Наблюдай, запоминай и молчи.

Мы прошли мимо ещё одного здания, длинного и узкого, без окон, с тяжёлой дверью. От него пахло чем-то кислым и одновременно сладковатым, как от перебродившего зерна. Склад? Пивоварня? Чёрт его знает.

Я шёл за стариком и думал: куда отсюда идти, если бежать? Хребет – узкий, мгла – внизу, горы – во все стороны, а между ними – пустота, залитая фиолетовой дрянью. Островки камня, разбросанные как зубы в щербатой челюсти. На некоторых, далёкие силуэты строений, дым и признаки жизни, между ними – ничего, кроме воздуха и бездны.

Бежать некуда, да и не в чем. Босиком, в прожжённых тряпках, в чужом теле, которое не слушается.

Где-то на краю сознания щёлкнуло: в прошлую жизнь вернуться не получится. Это не было горем и не было смирением. Просто факт. Как перелом кости, который нельзя вправить – он уже сросся криво, и теперь с этим живут.

Трещина остановился у приземистого здания, длинного и широкого, вросшего в скалу. Крыша плоская, каменная, на ней кто-то разложил тряпки для просушки. У входа каменная ступенька, стёртая до ложбины. Дверной проём без двери, занавешенный плотной шкурой. Запах оттуда – травы, что-то горькое и железное.

– Лекарьская, – Трещина мотнул головой на вход. – Костяник тут потрошит. Кости правит, шкуры штопает, хворь гоняет. Ворчит, как старый хряк, но лапы золотые, зуб даю. Одних только дураков с арены перелатал сотни три, если не больше. Ему что драконья лапа, что твое брюхо – шьет одинаково. Делай, что велит, и пасть не разевай. Нытиков он не жалует.

Я кивнул.

– И вот еще, – старик выпрямился насколько мог, заглядывая мне в лицо выцветшими глазами. – Сегодня хлебнешь первой Горечи.

– Горечи?

– Не дорос еще вопросы задавать, обмылок. Кха-кха. Заходи.

Он отдёрнул шкуру и шагнул внутрь. Я за ним.

Коридор. Низкий потолок, стены из нетёсаного камня, мокрые на ощупь. Под ногами – утоптанная земля, кое-где засыпанная соломой. Масляные лампы в нишах, жёлтый колеблющийся свет. Запах горьких трав, железа, мочи, пота, и ещё чего-то густого, как запах в конюшне. Не звериный запах, к которому я привык, а другой – тяжелее, с привкусом серы.

Я шёл, касаясь стены плечом, потому что ноги несли плохо. Мимо ниши, в которой стояли глиняные горшки, плотно закрытые тряпками. Мимо связки чего-то сухого, свисающей с потолочной балки – травы, стебли, корни. Мимо деревянного ведра с мутной жидкостью, из которого торчали свёрнутые полоски ткани.

Коридор вывел в комнату – просторную, но тёмную, потолок чуть выше, чем в коридоре, но всё равно давил. Масляные лампы стояли на каменных полках вдоль стен, и их свет не добирался до углов. Шесть или семь коек, вдоль стен, из грубого дерева, набитые сеном. На трёх лежали люди.

Ближайший парень с перевязанной грудью – бинты бурые, пропитанные. Дышал мелко и часто, лицо серое, глаза закрыты. Тот, которого тащили за ноги в коридоре под ареной, или другой такой же. На дальней койке кто-то стонал монотонно, на одной ноте. На третьей лежал мужчина постарше, накрытый тряпьём до подбородка. Один глаз открыт. Смотрел на меня не мигая. Я отвёл взгляд.

У дальней стены стол, даже не стол, а верстак. Грубо сколоченная поверхность, заваленная всем подряд: пучки сушёных трав, глиняные плошки с чем то похожим на мазь, моток бечёвки, ступка с пестиком, нож с тёмным лезвием, кожаный свёрток, стопка тряпок. На полке над верстаком – ряд горшков, от некоторых шёл запах, от которого щипало глаза.

Рядом с верстаком стоял человек. Полный мужчина невысокого роста, с круглым мягким лицом и лысеющей макушкой в венчике седых волос. Нос картошкой, щёки обвислые, подбородок двойной. Руки короткопалые и пухлые, но двигались быстро и точно. Он что-то перетирал в ступке, и по комнате расходился запах, одновременно горький и сладковатый, будто жжёный мёд.

– Трещина, – сказал он, не поднимая головы. – Сколько на этот раз?

– Один пока, – Старик подтолкнул меня вперёд. – Червь, Падалью зовут. Прошёл багряного.

Костяник поднял голову. Лицо добродушное, но глаза – цепкие и профессиональные. Оценивающие, как я сам смотрел на нового зверя в клетке: что за состояние, что за травмы, сколько работы.

– Багряного? – Он отложил пестик, вытер руки о фартук. – Прошёл или проскочил?

– Дольше положенного вроде как. – Трещина причмокнул. – Я мельком в оконце видал: Валялся бревном, пока зверь круги нарезал. Не бежал, не визжал. Дохлятиной прикинулся.

– Хм. – Костяник кивнул и поманил пальцем. – Тащись сюда, везунчик.

Трещина шагнул к выходу.

– Как залатаешь, пни его в нижний барак, к моим. Я найду.

– Погоди, – голос мой вырвался на удивление твердо.

Оба посмотрели на меня. Трещина, с ленивым удивлением, Костяник, с интересом. Мне правда было интересно, отчего мне столько внимания.

– Почему я один? – спросил у старика. – Там, в коридоре, еще два десятка человек тряслись. Не проще потом всех «везунчиков» скопом привести?

Тишина. Трещина медленно повернулся к Костянику, они переглянулись. Что-то мелькнуло между ними, короткое и понятное обоим.

Старик усмехнулся – усмешка расколола лицо ещё на несколько кусков.

– Кха… Эко ты загнул, Падаль. – Он провел языком по серым деснам. – Из того мяса, что в коридоре жалось, до койки дойдет один. Ну два, если боги отвернутся и поржать захотят. Остальные – кто сразу в мешок, кто за Врата голым, а кто на удобрения. Очередь длинная, да выход узкий. Усек?

Старик развернулся и зашаркал к выходу. Шкура качнулась за его спиной и замерла.

– Тряпку снимай, – бросил Костяник.

Я стянул рубаху через голову. Ткань прилипла к спине, отрывалась с болью. Воздух коснулся обожжённой кожи и я зашипел сквозь зубы. Только сейчас понял, насколько сильно жгло. Пока шёл, поднимался по лестнице и глазел по сторонам – адреналин глушил всё. Теперь, когда остановился, боль проснулась.

Чужое тело – тонкое и смуглое, рёбра пересчитать можно, ключицы торчат. Руки – палки. Чистая кожа подростка, на котором жизнь ещё не оставила следов. Кроме вот этих, свежих.

– Спиной.

Я повернулся. Костяник зашёл сзади, пальцы коснулись лопатки, и я дёрнулся.

– Тш-ш. Стой ровно. – Пальцы двинулись вдоль позвоночника, ощупывая. Нажатие, я скрипнул зубами. – Так. И тут. И вот тут… – Бормотание, негромкое, себе под нос. – Поджарил он тебя веером, от лопаток до задницы. Но шкуру сжег не до мяса. Повезло тебе, парень, у багряного сил на полплевка оставалось. Иначе бы угольки собирали.

Что-то холодное легло на спину. Обжигающе холодное, после горячей боли, как лёд. Я сжал челюсть и стоял. Холод сменился жжением, потом жжение стало терпимым.

– Как выжил? – спросил Костяник, продолжая работать.

Я посмотрел на стену перед собой. Камень, масляная лампа, тень.

Три минуты на арене. Бордовая чешуя, янтарные глаза с расширенными зрачками. Загнанный, изувеченный зверь, которого бросили в яму с людьми. Клиент перебитым хвостом, ожогами на морде и разбитым крылом. Стресс-поведение, классическое, как по учебнику. Если бы это был лев или медведь – я бы знал, что делать. И тут знал, потому что принцип один и тот же.

– Старался стать незаметнее, – сказал я тихо.

Короткая тишина, а потом укол. Острый, между лопаток, будто что-то впилось в кожу. Я дёрнулся.

– Не дергайся! – Ладонь Костяника придавила плечо. – Это горная присоска. Тварь мелкая, на скалах мох жрет. Слизь у нее полезная, ожог затянет. День-два покормишь её собой, потом сама отвалится.

Я чувствовал, как что-то шевелится на спине. Что-то мелкое, размером с палец, влажное и теплое. От него расходился лёгкий зуд, который постепенно глушил жжение.

– Занятно, – продолжил Костяник. – Обычно на арене бегают. Или стоят и в гляделки с драконом играют. Кто-то им, дурням, набрехал, что если зенки не отводить – зверь хвост подожмет и подчинится.

– И как, работало? – спросил я.

– А ты как думаешь?

– Думаю, нет.

– Правильно думаешь. – Он обошел меня, заглядывая в лицо. – Не работает. Прямой взгляд для дрейка – это как плевок в морду. Рвет сразу. – Пауза. – А ты лег и сдох. Откуда знал?

Хороший вопрос. Честный ответ – двадцать лет работы с хищниками в другом мире. Ответ, который я мог дать здесь:

– Не знаю. – Потер висок. – Я башкой приложился. Звон стоит, будто в колоколе сижу. Не все помню.

Костяник нахмурился. Подошёл ближе, взял меня за подбородок, повернул голову к свету и осмотрел висок. Пальцы мягкие, но хватка – не вырвешься.

– Рассечение ерундовое. Черепушка целая. – Он заглянул мне в глаза, в один, потом в другой. – Зрачки ровные. Мутит?

– Мутит.

– Это нормально. Арена даром не проходит. – Мужчина отпустил подбородок. – Память вернется. Или нет. Тут у многих прошлое отшибает, оно и к лучшему. Ноги ходят, руки целы – и ладно.

Он подхватил меня под локоть и повёл к свободной койке у стены. Сено кололось, но я сел и почувствовал, как ноги сказали «спасибо» и тут же стали ватными.

– Сиди. Сейчас принесу.

Он ушёл обратно к верстаку. Я остался на койке и посмотрел по сторонам.

Холодно. Из дверного проёма тянуло сквозняком, горный ветер забирался через каждую щель в каменных стенах. На мне штаны и ничего больше. Кожа покрылась мурашками, мышцы мелко тряслись. Как тут вообще живут? Высота, холод, ветер, туман, который какой-то ядовитый и драконы.

Из угла вышел парень. Молодой, чуть постарше меня, в смысле нового меня. Худой и тихий, двигался бесшумно. В руках – кусок ткани, свёрнутый в ком, серая, грубая, но сухая и чистая накидка. Он протянул её мне и кивнул, потом показал жестом – лечь. Накройся и ляг. Ни слова, ни звука. Глаза спокойные, лицо невыразительное, на горле длинный бледный шрам, от уха до уха.

Я взял ткань и кивнул в ответ. Парень отошёл так же тихо, как появился.

Накинул на плечи. Грубая ткань кольнула обожжённую спину, но хотя бы стало теплее. Лёг на бок, подтянув колени. Койка пахла пылью, сеном и чужим потом.

Лежал и смотрел на стену. Где-то рядом стонал парень на соседней койке.

Зачем я здесь? Не философски, а практически. Меня втягивает в эту реальность. Каждый шаг, каждое прикосновение, каждый вдох этого ледяного воздуха – притягивает глубже. Я не выбирал это тело, не выбирал это место, не выбирал эту жизнь. Но я здесь, и мне только что обработали раны. И я лежу на чужой койке в чужом мире и жду какую-то траву.

Шаги. Костяник подошёл с глиняной плошкой. Тёмная жидкость внутри густая, почти чёрная, с маслянистым блеском. Запах ударил раньше, чем мужчина поднёс плошку ближе. Горький, но с чем-то земляным и холодным, будто выкопанные корни, которые слишком долго пролежали в сырой почве.

– Что это? – спросил я.

– Горечь, – ответил Костяник. – Отвар из мглокорня. Растёт на самой кромке Пелены, там, где камень мокрый от неё. – Он держал плошку на весу, не торопился отдавать. – Раз спросил – значит, раньше не пил. Ну, слушай. Это не лекарство в обычном смысле. Это… помогает телу привыкнуть к высоте, к воздуху. И к тому, что внизу.

Мужчина помолчал, пожевал губами.

– Все, кто здесь дышит – пьют. Иначе полгода и загнешься от серой хвори. Легкие сажей забьются и привет. Горечь нутро дубит. Как мозоль на пятке, сначала больно, потом хоть по гвоздям ходи.

– Что будет? – спросил я.

– Жар. Башка поплывет. Блеванешь, если слабый. Сердце в галоп пойдет, не пугайся, не выскочит. Первый раз всегда, как кувалдой по затылку. Можешь вырубиться.

– Надолго?

– Как повезёт. На глоток, на десять. Может до следующего оборота колеса. Пей. Дно само себя не увидит.

Глоток, оборот колеса. Я не понимал ни одного слова, но переспрашивать не стал. Не сейчас. Смотрел на тёмную жидкость в плошке. Густая и маслянистая – пахнет так, будто землю смешали с полынью и подожгли.

Выбор? Вот только выбора не было. Не пить – остаться тем, кого Трещина назвал обмылком. В месте, где обмылки не живут долго. Пить – значит принять правила. Правила места, которое я не выбирал, в теле, которое не моё.

Я взял плошку – глиняная, тёплая от рук Костяника. Поднёс к губам и глотнул.

Вкус был хуже, чем запах. Горечь заполнила рот, забила горло, обожгла пищевод. Я подавился, закашлялся, глаза заслезились. Но проглотил, потому что выплёвывать было нечего – жидкость впиталась мгновенно, будто рот был сухой губкой.

Три секунды ничего не происходило.

А потом в висках зародился жар, как если бы кто-то развёл маленький костёр прямо за глазами. Он расползался от висков к затылку, оттуда вниз по шее, в грудь. Сердце ускорилось. Удар, удар, удар – быстрее, сильнее, я чувствовал его в горле, в кончиках пальцев, в разбитом виске.

Комната поплыла. Лампы размазались в жёлтые полосы. Лицо Костяника – размытое пятно, рот двигался, но звук отставал от движения.

– … привыкай… следующие порции… легче…

Голос уходил далеко, как по длинному коридору. Потолок качнулся, койка ушла из-под бока, и вместо стен, камня и масляного света пришла темнота.