Текст книги "Укротитель Драконов (СИ)"
Автор книги: Ярослав Мечников
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)
Ярослав Мечников
Укротитель Драконов
Глава 1℗
Грязь чавкала под резиновыми сапогами. Левый чуть подтекал – второй месяц собирался заклеить и второй месяц забывал. В руке – ведро с нарезанной говядиной, в кармане куртки болтался блокнот с записями за день.
Поздняя осень навалилась на центр серым мокрым одеялом: небо опустилось на крыши вольеров, с карнизов текло. Пахло прелой листвой, мокрой псиной и аммиаком из лисьего блока.
Я проходил мимо старых клеток, когда серая волчица появилась у сетки. Стояла, опустив голову, и смотрела на ведро. Ждала. Полгода назад её привезли из контактного зоопарка – забитую, с проплешинами от стресса, с привычкой кусать собственный хвост. Теперь шерсть отросла, глаза стали спокойнее. Ещё пара месяцев – и можно думать о передержке.
Рысь на верхней полке зашипела, но не спряталась. Тоже прогресс.
Вчера был хороший день. Я выпустил Ветра. Молодой беркут, три месяца на реабилитации: сросшееся крыло, кормление с пинцета, ежедневные упражнения. Вчера утром вынес переноску в поле за центром, открыл дверцу и отошёл. Зверь сидел внутри секунд десять, потом шагнул на мокрую траву, расправил крылья – медленно, будто проверяя, – поймал поток и ушёл в серое небо. Я стоял, задрав голову, пока Ветер не превратился в точку.
Хороший был клиент, свободный.
Но сегодняшний клиент был другим.
Я остановился перед дверью карантинного бокса, поставил ведро и прислушался. За толстым бетоном – хриплое дыхание, потом лязг: зверь дёрнул цепь.
В журнале значилось: «Лев, самец, ориентировочно 3–4 года, изъят у частного владельца по решению суда. Множественные травмы, агрессия III степени, контакт – только специалист». «Частный владелец» – это когда говорят вежливо. На деле – цирковой дрессировщик, у которого отобрали лицензию после жалоб зоозащитников и который полтора года держал льва в подвале загородного дома.
Я повернул ручку медленно, так, чтобы язычок замка не щёлкнул. Приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы протиснуться боком, и вошёл, опустив подбородок. Никакого прямого взгляда – только периферия. Поставил ведро у порога, шагнул в сторону и медленно опустился на корточки у стены. Четыре метра до зверя.
Стал ждать.
В боксе пахло мокрой шерстью, мочой и страхом. Страх у хищников имеет свой запах – кисловатый, резкий. Когда работаешь с ними двадцать лет, начинаешь отличать его от злости, от боли, от простой настороженности.
Лев сидел в углу на короткой цепи. Кольцо вмуровано в стену, от него – полтора метра ржавых звеньев до ошейника, который натёр шею до мяса. Самец молодой, но выглядит лет на десять: рёбра торчат под свалявшейся шкурой, на правом боку – длинный рубец от кнута или ожога. Правую переднюю лапу поджимает под себя: застарелый вывих, а может, и перелом. Рентген покажет, если до него дойдёт.
Из груди зверя вырывалось глухое рычание. Хвост плотно прижат к боку. Уши отведены назад, но не вжаты в череп, губы подрагивают, оскала пока нет. Загнан, искалечен, но не сломлен.
Я чуть перенёс вес на левую ногу: колено онемело от неудобной позы. Рычание мгновенно стало громче.
Замер, опустив глаза на сапоги. Прямой взгляд для хищника – это всегда вызов. Рычание споткнулось, повисла полусекундная тишина, потом гул вернулся, но тоном ниже. Напряжение спало. Запомним: парень контактный.
Не поднимая глаз, потянулся ногой к ведру, медленно двинул к центру бокса. Пластик шаркнул по бетону. Лев вздрогнул, но ноздри тут же раздулись и втянули воздух. Голоден. Сильно голоден. Миска с водой в углу стояла полная – стресс перебил даже жажду, плохой знак. Но голод – это всегда рычаг. Ближе двигать ведро не стал: еда рядом с человеком для такого зверя – ловушка. Чтобы он поел, нужно исчезнуть.
Поднялся так же плавно, как садился. Шаг назад. Бросил взгляд через плечо – лев больше не смотрел на меня. Взгляд приклеился к ведру.
Я вышел и тихо закрыл дверь. Привалился затылком к бетону.
Семь дней. Вчера директор прятал глаза, подписывая приёмочные бумаги. «Семь дней, Сергей Иванович. Если через неделю не будет положительной динамики – звоню в комитет. Сами понимаете». Я понимал. Эвтаназия. Неделя, чтобы убедить изувеченного зверя, что не все люди приносят боль.
Стоял в коридоре, тянулись минуты. Где-то за стенами центра проехала машина, гудели лампы дневного света, капала вода из крана в подсобке. Потом из-за двери донёсся звук рвущегося мяса – хруст хрящей и чавканье.
Первый шаг – его.
Снова повернул ручку и скользнул внутрь. Ведро было пустым, даже кровь слизана с пластика. Зверь лежал чуть ближе к центру бокса, положив голову на вытянутые лапы. Мышцы ещё напряжены, но поза изменилась: он не готовился к прыжку, а ждал.
Я опустился на корточки, пустые руки на коленях. Просто сидел и дышал. Лев смотрел на меня исподлобья. Тишина. Никакого рычания. Только его дыхание и моё, гудение ламп да где-то далеко – лай лисы в вольере.
Ничья. Для первого дня – пойдёт.
Крик ворвался в тишину.
Сначала далеко, во дворе – мужской, срывающийся. Я нахмурился, не меняя позы: мало ли. Но шаги приближались.
– Где он⁈ Где эта тварь⁈
Лев дёрнулся так, что загремела цепь. Уши мгновенно плотно прижались к черепу. Из глотки вырвался вой – низкий, на одной ноте. Кажется, он узнал голос. Я понял это по его глазам раньше, чем загрохотали шаги за стеной. Зрачки расширились, пасть раскрылась, и на морде произошло то, что я видел уже десятки раз: ужас начал превращаться в ярость. Переключение. Бей, раз бежать некуда.
– Геннадий, стойте! Туда нельзя! – голос Лёши, дежурного охранника, звучал мягко и растерянно.
– Пошёл вон!
Я начал подниматься: медленно, чтобы не усугубить ситуацию. В этот момент дверь распахнулась и с силой ударилась об ограничитель. С потолка посыпалась бетонная крошка.
Первым в бокс ворвался запах. Водка, пот, антисептик, кровь.
Затем появился силуэт. Грузный мужик в камуфляжной куртке. Правая рука замотана бинтами от запястья до локтя, марля насквозь бурая, в левой – охотничий карабин. Ствол гулял из стороны в сторону, руки ходили ходуном.
Красное лицо. Мелкие, налитые кровью глаза с широкими зрачками. Губы тряслись. Злой, напуганный, пьяный человек с оружием. Худшая комбинация из возможных.
Лев вжался в стену. Поза выживания: лапы расставлены широко, голова спрятана между плечами, рычание сорвалось в хрип. Он рванулся назад, цепь натянулась, ошейник врезался в стёртую шею, и из-под кожи потекла свежая кровь. Ещё один шаг этого мужика, и зверь начнёт биться насмерть.
Я поднял руки. Медленно, чтобы Геннадий это видел.
– Стоп. Опусти ствол. Это мой клиент, моя ответственность.
Мужик даже не взглянул на меня, его глаза приклеились ко льву.
– Уйди, – хрипло бросил он. Перегаром несло за три метра. – Эта тварь меня порвала. – Он дёрнул забинтованной рукой и скривился. – До кости. Видишь?
– Он защищался, Геннадий. Это запуганный зверь. Дай мне неделю – мы ведь договорились с директором. Если не вытяну, всё сделаем по закону. Но не так.
– Меня дед учил! – голос сорвался на крик, брызнула слюна. – Зверь порвал человека – ему смерть! Сегодня рука, завтра глотка! Отойди!
Его палец на спусковом крючке дрожал.
Я сделал полшага вбок, перекрывая линию огня. Голос старался держать ровным и тихим:
– Послушай. У тебя прокушена рука, ты пьян. С первого выстрела в убойную точку не попадёшь. И тогда мы получим раненого льва на полусорванной цепи в комнате три на четыре метра. Нам обоим придёт конец.
На секунду мужик замер. В мутных глазах промелькнуло что-то похожее на тень здравого смысла. Но страх и водка перевесили: ствол дёрнулся и упёрся мне в грудь.
– Отойди. Я сказал – отойди.
Я посмотрел на чёрный кружок дула. Палец всё ещё лежал на спуске. Мёртвым я точно никому не помогу.
– Хорошо. Отхожу. Медленно. Не стреляй, пока я рядом.
Я начал двигаться по дуге, огибая дрессировщика. Бросил последний взгляд на льва. Зверь смотрел на меня. Тот, кто не кричал и принёс еду, уходил, а тот, от кого пахло болью, оставался.
Лев рванулся вбок – панический прыжок в никуда. Кольцо в стене скрипнуло, цепь загремела, рёв ударил по перекрытиям.
Геннадий дёрнулся всем телом. Испуг окончательно выбил из него остатки контроля: мужик начал разворачивать карабин к зверю и…
Бум.
В тесном боксе звук многократно отскочил от стен, потолка и пола. Пороховой дым повис в сыром воздухе. Геннадий стоял с открытым ртом, растерянно глядя на дымящийся ствол. Видимо, сам от себя такого не ожидал.
Лев замолчал.
Повисла тишина, и в этой тишине я почувствовал мокрое тепло, которое стремительно расползалось по животу. Опустил глаза. На ткани куртки темнело и быстро росло пятно. Красное.
Моё.
Ноги отказали. Холодный бетон сильно ударил по щеке. Запахло пылью и кровью. Как глупо.
– Ты… ты чего… я же не… – голос Геннадия дрожал. Карабин со звоном лязгнул об пол. – Охрана! Охрана!
Звуки поплыли и начали отдаляться, будто кто-то накрывал мир плотным одеялом. Темнота ползла от краёв зрения к центру. В сужающемся пятне света внезапно вспыхнула картинка. Вчерашнее утро: холодный туман над полем, открытая дверца переноски. Молодой беркут стоит на мокрой траве. Секунда. Две. Раскрываются крылья. Толчок вверх.
Лети, клиент, лети.
А затем наступила темнота.
Удар в бок – тупой и широкий, будто от сапога. Боль совсем не та, что секундой ранее, когда пуля пробила живот.
Да и под спиной – не бетон, а камень. Неровный, ледяной, с острыми гранями, впивающимися в лопатки. Воздух режет горло: слишком холодный и разреженный, как на большой высоте.
Я попытался вдохнуть и закашлялся. Рука потянулась к животу: крови нет, раны нет. Но живот совсем другой – плоский и впалый, рёбра прощупываются сквозь одежду. Ткань грубая, колючая – точно не моя куртка. Что происходит?
– Вставай, кусок дерьма!
Голос рычал прямо над ухом. Язык незнакомый, ни один из тех, что я слышал за свои тридцать восемь лет. Но смысл влетал в голову напрямую, минуя перевод.
Второй пинок. Я скрючился, прикрывая бок.
Зрение плавало, но я постарался сфокусироваться. Надо мной нависало широкое красное лицо. Голова бритая, покрытая шрамами. В левом ухе – массивная серьга в форме крюка.
– Вставай! Ты ещё даже Червём не стал, а уже сдохнуть решил⁈
Огромная ладонь мужика вцепилась мне в шиворот. Грубая ткань затрещала, когда меня рывком вздёрнули на ноги. Мир качнулся.
Узкий коридор, стены из грубого камня. В кованых кронштейнах чадят факелы, заливая проход дрожащим жёлтым светом. Пахнет горелым жиром, потом и чем-то горьким, кислым, чему я не знал названия.
Вдоль стен жмутся парни. Молодые, тощие, в таких же серых рубахах, как на мне. Один крупно трясётся, обхватив себя руками. Другой сидит на корточках, сквозь грязную тряпку на его голове проступает бурая корка. Третий стоит у стены, широко расставив ноги; по штанине у него течёт моча, но он этого даже не замечает.
За стеной ударил рёв. С потолка посыпалась каменная крошка, пол мелко задрожал под босыми ногами. И следом – взрыв людского крика из сотен глоток.
Мужик с крюком в ухе потащил меня к двери. Массивная, обитая железными полосами, с решёткой в верхней части. Камень перед ней стал почти чёрным от въевшихся пятен крови.
Мимо нас двое в бурых кожаных куртках проволокли за ноги тело. Парень лет семнадцати, без сознания. Голова мотается по камням, рот приоткрыт, левая сторона грудной клетки неестественно вмята внутрь.
– Этого к Костянику, – буркнул один. – Если до утра не сдохнет.
Второй хмыкнул. Они потащили парня дальше. Его окровавленная спина оставляла мокрый след на камне.
Мужик отпустил мой воротник и равнодушно посмотрел на меня, как на расходный материал. Почесал шрам на подбородке.
– Твоя очередь. Продержись половину глотка – останешься. Нет – улетишь за Врата в чём мать родила.
Чужая рука упёрлась мне между лопаток. Дверь распахнулась. Толчок – и я полетел вперёд.
Свет ударил по глазам. Бледный, дневной, но после коридорного полумрака – ослепительный. Я споткнулся о порог и рухнул на четвереньки. Шершавый камень ободрал ладони. Камень почему-то был тёплым.
Тёплым?
Я моргнул, и зрение вернулось.
Я стоял на коленях на дне овальной ямы. Метров шестьдесят в длину, сорок в ширину. Стены высотой метра четыре сложены из гладко обтёсанного камня, без единого выступа. Выше – три яруса каменных трибун, до отказа забитых людьми.
Рёв толпы ударил по ушам. Животный азарт.
– Десять зубов ставлю, что багряный его пополам перекусит!
– Мясо пришло!
– Да он и четверть глотка не выстоит!
В воздухе висели запахи палёного мяса, крови и чего-то похожего на серу. По желобу вдоль стены текла бурая жижа: канавка была заполнена кровью.
Сверху что-то полетело, ударилось о камень рядом со мной и откатилось. Тяжёлая деревянная палка.
– Держи, молокосос! – заржал кто-то с верхнего яруса. – Хоть в глотку ему сунь, пока он тебя жрать будет!
Я не тронул палку. Потому что в дальнем конце арены двигался силуэт.
Мозг попытался осмыслить увиденное и не справился. За двадцать лет работы с хищниками я насмотрелся на медведей и тигров, прекрасно знал, как выглядят крупные животные. Но это было нечто иное.
Существо размером с крупную лошадь. Тёмно-бордовая чешуя – тусклая, грязная, местами содранная до мяса. Четыре лапы, когти скрежещут по камню при каждом шаге. На спине – крылья: одно прижато к телу, второе неестественно вывернуто, перебито. Хвост волочится следом, последние сегменты болтаются на обрывках сухожилий.
Зверь хромал в мою сторону. Из приоткрытой пасти шёл жар, я чувствовал его кожей – сухой, с привкусом той самой серы. И дым. А может, пар.
Голова с плоским костяным гребнем, обломанным на конце шипом. Морда обожжена – ожоги свежие, им дня два-три. Существо выглядело точь-в-точь как… чёрт, трудно даже допустить эту мысль.
Янтарные глаза с расширенными вертикальными зрачками. Тварь припала к камням в трёх метрах от меня, широко расставила передние лапы и опустила изуродованную морду. Из глотки вырвался низкий рваный рык на грани хрипа. Поза выживания, загнанность. Животный страх хищника, которому некуда отступать. Я только что видел то же самое в карантинном боксе, в глазах молодого льва. В точности то же самое.
Дракон – а мозг всё-таки сдался и принял это слово – распахнул пасть. Жар ударил в лицо, едкий дым обжёг глаза, по щекам потекли слёзы. Толпа на трибунах взвыла.
Я инстинктивно вскинул руки, закрывая лицо. Но это были не мои руки. Тонкие, подростковые, смуглая кожа без единого шрама. За двадцать лет работы я обзавёлся косым рубцом на тыльной стороне правой ладони от когтей рыси, тремя белыми точками на левом запястье от клыков волка, полосой через костяшки от решётки вольера. А здесь – чистая, гладкая кожа. Чужие пальцы. Чужое тело.
Я замер. Не от вида дракона – от этих рук.
Две секунды. Три.
Затем давление ударило в виски, будто кто-то надул воздушный шар внутри моей черепной коробки. На языке появился металлический привкус. Звон в ушах, и прямо сквозь этот звон сложились слова. Как вспышка знания, которого у меня не было ещё секунду назад.
[СИСТЕМА УКРОТИТЕЛЯ ДРАКОНОВ]
[Инициализация… ]
[Инициализация невозможна]
[Причина: носитель не соответствует минимальным требованиям]
[АВАРИЙНЫЙ РЕЖИМ]
[Задача: выжить в течение 3 минут]
[После выполнения: активация базовых функций]
Глава 2
Три минуты, все что я успел понять – на остальное просто не было времени.
Я уже ошибся – руки дёрнулись вверх, рефлексивный жест, который сам никогда бы не сделал. Резкое движение, увеличение силуэта, на языке любого хищника – либо вызов, либо добыча, которая паникует.
Дракон (трудно думать об этом всерьёз, но другого слова нет) – среагировал мгновенно. Гребень на голове встал, зрачки сузились в щели. Передние лапы напряглись, когти процарапали по камню.
Я замер – так, как умел после двадцати лет работы. Выключил всё. Руки застыли в том положении, в каком были – полусогнутые, ладонями вперёд. Глупая поза, но менять её сейчас было хуже, чем оставить.
Убрал взгляд, опустил глаза вниз и чуть в сторону, на камень перед левым коленом. Никаких зрачков, направленных на зверя. Периферийным зрением видел – бордовое пятно в трёх метрах. Движется.
Дыхание замедлил сознательно – четыре счёта на вдох, шесть на выдох. Глубоко в диафрагму. Не грудью – грудь поднимается заметно, увеличивает силуэт. Старый приём, отработанный ещё на уральских волках: когда встречаешь матёрого в лесу нос к носу, первое, что делаешь – выравниваешь дыхание. Хищники чувствуют адреналин, по запаху, по микродвижениям, в общем панику считывают безошибочно. И панику они преследуют.
Челюсть разжал. Стиснутые зубы – это напряжение, что расходится по всему телу… Напряжённое тело для хищника – тело, готовое к атаке или к бегству. И то, и другое – триггер. Плечи опустил на миллиметр, выдохнул через них, как учил себя когда-то. Представь, что плечи – это вода, и она стекает вниз, дурацкая визуализация, но работала на зверях.
Два метра. Жар накатил волной, как если бы открыли дверцу промышленной печи. Этот зверь был неестественно горяч. Кожа на лице начала гореть, от температуры его тела. Или от того, что шло из пасти. Пар? Дым? Я не разбирался в драконьей физиологии – её, по идее, не существовало – но чувствовал: жар означает, что зверь способен на выброс чего-то, что убивает.
Я привык оценивать зверей по запаху ещё до того, как научился читать язык тела. Этот пах горелой медью, серой и чем-то третьим, чему не было названия. Но под всем этим – знакомая кислая нота. Стресс-гормон, у кошек, у волков, у медведей – у всех одинаково. Этот зверь был в ужасе.
Метр.
Дыхание дракона обожгло шею. Влажное и тяжёлое, оседало на коже горячей плёнкой. Рубаха мгновенно промокла от моего пота, что лил ручьями, как в парной. Тело реагировало на жар и на страх, который я давил изо всех сил, но который это чужое тело, не умело скрывать.
Дракон остановился.
Я слышал хриплое дыхание, с присвистом. Боль в каждом вдохе. Перебитый хвост, вывернутое крыло, ожоги на морде. Этот зверь страдал, и страдание гнало его вперёд, потому что единственное, что он мог сделать со своей болью, – направить её на того, кто ближе.
Звякнула цепь, короткий и резкий звук. Зверь дёрнул шеей – я уловил это боковым зрением. Железные звенья натянулись и отпустили. Значит, цепь есть. Значит, она к чему-то крепится – к стене? К полу? Где? Какой длины? Я не знал. Не мог повернуть голову, чтобы проверить.
Работай с тем, что есть.
Зверь стоял почти вплотную. Чувствовал жар его тела левым плечом – не касание, но близко. Так близко, что мог бы протянуть руку и дотронуться до чешуи.
А потом дракон начал двигаться вокруг меня – медленно, переваливаясь с лапы на лапу. Тяжёлые шаги, когти цокают по камню. Обошёл справа. Я почувствовал морду – горячее движение воздуха у затылка. Нюхает, втягивает запах – оценивает.
Это хорошо. Зверь, который нюхает, – это зверь, который думает. Зверь, который думает, – не атакует. Пока что, во всяком случае.
Обошёл слева. Рык, от которого вибрация прошла через камень в колени. Я сжал зубы и тут же заставил себя разжать. Всё тело рвалось бежать. Каждый нерв, каждая клетка этого худого тела орала: беги, беги, беги. Я держал, потому что бегущая добыча – мёртвая добыча. Это первое, чему учишься. Первое и главное.
– РВИ ЕГО! – взорвалось сверху. – ВСКРОЙ ЕМУ БРЮХО!
Толпа, почти забыл о ней. Три яруса орущих людей, которые хотели крови. Их крики отражались от каменных стен ямы, создавая сплошную стену шума.
– МЯСО! МЯСО! МЯСО! – скандировала одна сторона.
Что это значило, я не понимал и не пытался. Не сейчас. Сейчас существовал только зверь, его дыхание и мой пульс, который я гнал вниз усилием воли.
Дракон развернулся и рыкнул мне в лицо.
Жар ударил, как из открытой топки – брови опалило, глаза защипало от дыма, но я не шелохнулся. Смотрел на камень перед собой, пряча зрачки, чувствуя, как чужой взгляд – буравит макушку.
Прямой взгляд – вызов, работает для кошачьих, для псовых, для медведей. Работает ли для драконов? Не знаю, но рисковать было незачем. Базовые принципы одинаковы для всех хищников, которых я встречал – не смотри в глаза, не беги, не угрожай. Стань скучным. Я был самым скучным предметом на этой арене. Камень – и тот представлял больший интерес.
Секунда. Две. Десять.
Рык оборвался. Дракон фыркнул, влажный выброс из ноздрей, горячие капли осели на лице. Тряхнул головой, цепь звякнула, и начал отступать.
Развернулся, припадая на левую заднюю лапу, и ковыляя двинулся к стене арены. Туда, где трибуны были ниже всего. Задрал изуродованную морду вверх, к рядам орущих людей и зарычал на них.
Конечно. Неподвижный объект перестал быть угрозой, а вот толпа – кричащая, машущая руками и воняющая десятками чужих запахов – была куда опаснее в его восприятии. Активный раздражитель вытеснил пассивный. Стандартная схема переключения.
Трибуны взорвались. Одни ревели от восторга, другие от злости. Краем глаза выхватил лица: перекошенные рты, выпученные глаза, кулаки. Но среди рёва и другие лица, которые не кричали, а смотрели.
Мыслей не было вообще. Та ясность, которая приходит, когда смерть подышала в лицо и отвернулась. Мир стал простым и плоским: дыхание, камень под коленями, бордовая туша в десяти метрах. Всё остальное – шум.
Три минуты – та надпись, слова, вспыхнувшие перед глазами, как марево. Сколько прошло? Минута? Две? Десять секунд? Чувство времени сбилось начисто. Штуковина, что бы это ни было, могла подождать.
Я закрыл глаза. Мысли всё-таки полезли. Что это за мир? Что за тело? Почему я жив? Каждая мысль – это микродвижение. Напряжение лба, подёргивание пальцев, ускорение пульса. Сейчас нельзя.
Дыхание. Четыре счёта. Шесть счётов. Только это.
Я начал опускаться медленно, по миллиметру с колен – ниже. Развёл колени чуть шире, осел на пятки, потом ниже, к камню. Двадцать секунд на движение, которое здоровый человек делает за полсекунды. Стать меньше и ниже – стать частью пола. Неинтересным, незаметным.
Я был уже почти у земли, когда почувствовал вибрацию.
Тяжёлые, аритмичные удары сквозь камень. Дракон быстро двигался – метался по арене, хромая, рыча, цокая когтями. Мечущийся зверь в замкнутом пространстве – это лишь паника. Но паника трёхсоткилограммовой рептилии с когтями длиной в ладонь – это смерть для любого, кто окажется на пути.
Я открыл глаза.
Бордовая туша неслась вдоль стены неровно хромая, но быстро. Перебитый хвост волочился по камню, оставляя тёмный след. Зверь бил головой в воздух, рычал, пытался расправить крылья, здоровое крыло дёрнулось, ударило по камню, перебитое – только дрогнуло, и дракон взвыл.
Затем развернулся прямо на меня – не потому что целился, а потому что ему было всё равно, что впереди. Он просто бежал.
Расстояние сокращалось быстро. Пять метров. Четыре. Я видел его лапы, бьющие камень, видел, как хромота сбивает ритм, и левая задняя заносит тушу чуть вправо, но траектория всё равно шла через меня. Три метра. Голова дракона была задрана вверх – он посмотрел на трибуны.
Сейчас.
Я оттолкнулся обеими руками в сторону, как перекат, в тот момент, когда янтарные глаза смотрели на верхний ярус. Тело не послушалось так, как я привык. Слишком длинные ноги, слишком слабые руки, другой центр тяжести. Я нелепо завалился набок, проехался рёбрами по камню и ударился виском о выступ на полу арены.
Белая вспышка в глазах. Тёплое потекло по лбу.
Дракон пронёсся мимо. Поток горячего воздуха, запах меди и серы, скрежет когтей в полуметре от головы.
Я лежал на камне и не двигался. Виском пульсировало, перед глазами плавали цветные пятна. Но тело лежало мёртвым грузом – ни одного лишнего движения. Контроль, вбитый годами: упал – замри, не вставай, пока не оценишь обстановку. Лежачий объект для большинства хищников, неинтересный объект. Мёртвая добыча не так привлекательна, как живая.
– ВСТАВАЙ, КУСОК ДЕРЬМА! – заревели трибуны. – ХВАТИТ ВАЛЯТЬСЯ!
Кто-то гоготал, кто-то свистел. Где-то на краю слуха, отчётливо прорезался голос:
– Гляди-ка… цепкий ублюдок.
Снова вибрация. Дракон возвращался уже медленнее. Тяжёлые и шаркающие шаги. Остановился. Чувствовал его присутствие – жар, запах, низкий гул в груди, но не смотрел. Лежал, уткнувшись щекой в мокрый камень, и дышал в пол, тихо, как мог.
Зверь наклонился. Горячий воздух из ноздрей прошёлся по затылку и спине. Принюхивался. Изучал.
Не шевелиться. Не шевелиться. Не шевелиться.
Это была не сказка, тут нечего было делать – ни договориться, ни приручить, ни даже начать работу. Работа начинается, когда ты контролируешь хотя бы одну переменную – дистанцию, время, среду. Здесь я не контролирую ничего, просто лежу и жду, пока зверь решит, стоит ли тратить на меня энергию.
Он не голоден. Это я заметил ещё стоя: брюхо не втянутое, рёбра видны, но не торчат костями. Его кормили – не досыта, но кормили, а значит, он не охотится, а защищается. Всё это – рычание, метания, рёв – не атака, а крик загнанного в угол животного: «Оставьте меня в покое!»
Так что я лежал и оставлял его в покое.
Дракон фыркнул. Горячая капля упала мне на затылок и обожгла кожу. Зверь поднял голову. Я слышал, как он переступил лапами и развернулся.
И тогда воздух изменился. Сначала низкий, нарастающий гул из груди зверя или из живота. Вибрация камня под щекой усилилась. Потом жар, резкий скачок температуры, и характерный свист – воздух быстро втягивается в лёгкие.
Я знал этот паттерн не у драконов, а у кобр. Кобра перед плевком раздувает капюшон, втягивает воздух и замирает на долю секунды. Долю секунды, которая отделяет предупреждение от выстрела.
Тело среагировало раньше сознания. Я вжался в камень, распластался, вдавил лицо в пол, закрыл затылок руками. Стена арены была в полуметре справа, и я впечатался в её основание, в узкую щель между полом и нижним краем каменной кладки.
Дракон выдохнул. Раскалённый пар ударил веером над моей спиной. Жар прошёл волной – рубаха на спине задымилась. Кожу обожгло, как кипятком. Камень стены за мной зашипел, и от него повалил дым.
Трибуны замолчали.
Тишина длилась секунду, может, две. А потом арена взорвалась первобытным рёвом. Я лежал, вдавившись в основание стены, чувствуя, как дымится ткань на спине, как пульсирует разбитый висок и горит обожжённая кожа. Живой, каким-то диким образом.
А потом где-то наверху ударила труба, низкий и протяжный рёв, будто инструмент собирали из старого металла. Звук прокатился над ареной, и трибуны начали стихать.
Одновременно с трубой что-то громыхнуло в стене напротив – лязг железа, механизм. Цепь, уходившая от ошейника дракона куда-то в пол, натянулась с такой силой, что зверь качнулся и проехался лапами по камню.
Дракон взвизгнул – тонко, по-щенячьи. Ошейник врезался в шею. Зверь упёрся всеми четырьмя лапами, напрягся, захрипел, но цепь тянула его к дальней стене. Когти оставляли белые борозды на камне.
Я лежал и смотрел.
Зверь пятился, хрипя, его волокло к тёмному проёму в стене – вороту загона. Он бился, рвался, мотал головой, но против железа ничего не мог. Янтарные глаза были огромными. Потом ворот закрылся – лязг решётки и тишина.
Я лежал на камне и не шевелился по инерции. Потому что тело всё ещё считало, что вставать нельзя.
Перед глазами дрогнуло. Тот же морок, как дрожание воздуха над костром. И сквозь него – слова, смысл, вбитый прямо в сознание.
[ЗАДАЧА ВЫПОЛНЕНА]
[Время: 3 минуты 11 секунд]
[Активация базовых функций: отложена]
[Причина: физическое и эмоциональное состояние носителя нестабильно]
[Стабилизируйтесь]
Марево погасло. Я моргнул. Камень под щекой был мокрым от моего пота или от чужой крови, не разобрать. Решётка двери, через которую меня вытолкнули, заскрежетала. Тяжёлые сапоги по камню.
Лысый. То же красное лицо, те же шрамы, та же серьга-крюк в левом ухе. Он стоял арены и смотрел на меня сверху вниз, а пошёл ко мне.
Я лежал.
Мужик присел на корточки рядом, заглянул в лицо и хмыкнул.
– Надо же. Дышит.
Его грубая рука, с ободранными костяшками – подхватила меня за шиворот и рывком поставила на ноги. Мир покачнулся. Колени дрожали так, что я едва стоял, и лысый это видел. Его пальцы не отпустили воротник.
Трибуны гудели. Лысый окинул их взглядом – медленно, как хозяин оглядывает двор. Гул стих до уровня, на котором его голос мог перекрыть остальное.
Мужик перехватил мою правую руку. Пальцы сомкнулись на запястье, как стальные клещи и задрал мою руку вверх.
– В стане Клана, – голос прокатился по арене, – прибыл новый Червь!
Пауза. Сотни глаз.
Лысый повернулся, окидывая трибуны. Ухмылка обнажила бурые зубы.
– Валялся как дохлятина! Не бежал, не визжал, даже не дёрнулся! Прикинулся куском дерьма, и зверь им побрезговал!
Гогот. Свист.
– Значит, и звать его будем – Падаль!
Трибуны заревели. Смех, улюлюканье. Кулаки забили в каменные перила.
– ПАДАЛЬ! ПАДАЛЬ! ПАДАЛЬ!
Сотни глоток скандировали это слово, и оно отражалось от стен ямы, множилось, забивалось в уши. Мужик держал мою руку вверху, пока скандирование не набрало силу.
Потом наклонился к моему уху. Близко, так что колючая щетина царапнула мочку. Его дыхание было горячим и кислым.
– С боевым крещением, Падаль. – прошептал он. – Пошевеливайся.
Рывок. Рука отпустила запястье и снова вцепилась в воротник, разворачивая меня к двери. Мои ноги двигались сами – я не командовал ими. Просто шёл, потому что меня тащили, и сопротивляться не было ни сил, ни смысла.
Темнота коридора после серого света арены ударила по глазам. Факелы чадили, рисуя оранжевые пятна на мокрых стенах. Запах пота, крови и страха. Вдоль стен – те же фигуры, что и раньше. Парни и девушки в серых лохмотьях, грязные, заплаканные, перебинтованные. Ждущие своей очереди.
Я шёл мимо них. Лысый тащил меня за воротник, не оглядываясь.
Лица, одно за другим. Расширенные глаза, приоткрытые рты. Парень с разбитой головой вжался в стену, когда я прошёл рядом – отшатнулся. Коренастый паренёк с непропорционально большими руками и веснушчатым лицом – смотрел с чем-то похожим на расчёт. Худой и острый, как нож, мальчишка с бегающими глазами – проводил взглядом. Губы шевельнулись, беззвучно, будто подсчитывал что-то. Девушка в конце ряда, стриженые волосы, тёмные глаза – смотрела на меня внимательно, чуть наклонив голову. Как я сам смотрел на зверей, когда оценивал их состояние. Это было странно, и я это запомнил, хотя запоминать не пытался.
Конец коридора, ещё одна дверь обитая железными полосами. Перед ней стоял старик. Невысокий и сгорбленный, кожа – как пергамент, натянутый на кости. Морщины шли так глубоко, что казалось, лицо расколото на куски. Глаза выцветшие, почти белые, но цепкие. Поверх исколотого шрамами тела – кожаная броня с нашитыми пластинами, которые тускло блестели в свете факелов.
