Текст книги "Системный Кузнец VII (СИ)"
Автор книги: Ярослав Мечников
Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)
Глава 16
Тишина, наступившая после боя, давила на уши. Метель продолжала сыпать снегом, но теперь тот падал на кровавое месиво. Двор поста превратился в бойню. Туши койотов лежали вповалку, исходя паром на морозе. Запах сырого мяса, псины и меди бил в нос. Я стоял, опираясь рукой о борт повозки, и чувствовал, как адреналин уходит, оставляя взамен тяжесть. Дышать больно – холодный воздух обжигает легкие.
Стражники молчали, опустив оружие, и смотрели на трупы зверей с выражением оцепенения. На лицах не было радости победы, лишь ужас от того, насколько близко они подошли к черте.
Десятник медленно вытер клинок о тулуп, оставляя на шерсти темный развод – руки мужика дрожали. Он поднял глаза на вышку, потом обвел взглядом своих людей и сплюнул в окровавленный снег.
– Пятеро… – прохрипел мужик, голос сорвался. – Пять человек на Врата!
Пнул ближайшую тушу койота. Голова твари мотнулась, щелкнув зубами, будто живая.
– Нас бы сожрали… – Десятник поднял взгляд на меня, потом перевел на Брока, вытиравшего топор. – Сожрали бы, обглодали до костей, а в рапорте бы написали – дезертировали или сгинули по пьяни. Никто бы даже разбираться не стал – ни одна столичная сволочь.
В его голосе звучала застарелая обида – это человек, которого бросили умирать на дальнем рубеже.
– Спасибо, мужик, – Десятник кивнул Броку, избегая смотреть в глаза. – Если б не ты… Мы бы сейчас их ужином были.
Брок лишь хмыкнул, засовывая топор за пояс. Охотник тяжело дышал – заметил, как морщится, пытаясь скрыть боль – на правом плече, где тулуп был разодран, расплывалось темное пятно.
Я отлепился от повозки и шагнул к нему. Ноги слушались плохо, будто чужие.
– Сильно задело? – спросил негромко.
Охотник отмахнулся, но движение вышло дерганым.
– Царапина. – Криво усмехнулся, но в глазах не было веселья. – Когти у них грязные, вот в чем беда – загнивает быстро, если сразу не прижечь.
Брок сунул руку в карман рваного тулупа и вытащил потертую флягу, обтянутую темной кожей. На боку виднелась грубо вырезанная руна – глаз, перечеркнутый стрелой.
Лицо Брока на мгновение изменилось – слетела маска циничного практика, проступила усталость и растерянность. Он провел большим пальцем по руне.
– Последняя, – буркнул себе под нос, свинчивая крышку. – Берег на черный день… Йорновская бадяга.
Сделал глоток и скривился, будто хлебнул кислоты, глаза заслезились. Мужика сразу бросило в пот, испарина выступила на лбу.
За моей спиной раздался стон. Один из молодых стражников сидел на снегу, привалившись спиной к бревну. Штанина на бедре разорвана, кровь пульсировала толчками, пропитывая ткань. Двое товарищей суетились вокруг, не зная, за что хвататься.
– Держи! Да держи ты крепче! – шипел один, пытаясь прижать рану грязной тряпкой.
– Вином полей! Надо промыть! – советовал другой, дрожащими руками откупоривая бурдюк.
Дело плохо – видел, как лицо парня сереет. Рваные раны от зубов койотов – наверняка гарантия заражения, а в их условиях – медленная смерть от лихорадки.
Брок обернулся на шум. Посмотрел на суету стражников, на бледного парня, потом на флягу в своей руке. Замер на секунду – видел, как в нем боролись жадность и память. Память о командире, который никогда не бросал своих.
– Эй! – рявкнул Брок, шагая к раненому. – Убери вино, дурья башка! Ты ему еще песню спой, может, заживет.
Стражники испуганно отпрянули, освобождая место. Брок присел на корточки рядом с раненым. Тот смотрел на охотника мутным взглядом, зубы выбивали дробь.
– На, сопляк, – Брок сунул горлышко фляги к губам парня. – Пей.
– Ч-что это? – прошептал тот.
– Жизнь твоя, – отрезал усатый. – Глотай все, до капли – будет хреново. Сначала обожжет так, будто углей наелся, потом вывернет наизнанку, но к утру будешь бегать.
Парень послушно открыл рот. Брок влил в него жидкость. Стражник закашлялся, лицо покраснело, потом резко побледнело – схватился за горло, хрипя, глаза вылезли из орбит от боли.
– Держите его, – скомандовал Брок товарищам. – Сейчас его трясти начнет. В тепло тащите, к огню. И воды дайте, как проблюется.
Стражники подхватили стонущего товарища под руки и потащили к бараку. Брок поднялся, отряхивая колени. Пустую флягу не выкинул, а спрятал обратно за пазуху.
Десятник все это время стоял неподвижно, наблюдая – мужик видел, как охотник сам выпил лекарство, как его перекосило, и видел, что Брок отдал остатки чужому человеку – солдату, который еще час назад не пускал их за порог. Во взгляде десятника мелькнуло что-то сложное.
Мы остались втроем посреди двора – вой ветра стих, было слышно тяжелое дыхание и треск догорающих факелов. Брок не сводил тяжелого взгляда с командира поста. Я стоял чуть в стороне, не отводя глаз. Тишина стала вязкой – пришло время платить по счетам.
Десятник стоял вполоборота – взгляд метался по двору: на закрытые ворота, на черную вышку с молчаливым арбалетчиком, на свои сапоги, утопающие в красном снегу.
Я не шевелился. Руки висели вдоль тела – мышцы ныли от напряжения, внутри снова пустота отсутствия Ци.
– Ты сдашь нас?
Мой голос прозвучал тихо – просто уточнение факта. Холодный расчет спасателя: оценить риски, понять следующий шаг.
Десятник вздрогнул. Медленно повернул голову, но встретиться со мной взглядом так и не смог. Его кадык дернулся, рука потянулась к горлу, потерла шею, словно там уже затягивалась петля.
– Приказ… – выдавил мужик хрипло. – Приказ был строгий. «Никого не выпускать. Никого не впускать».
Он сглотнул, и в этом звуке было столько страха, что стало почти жаль его.
– Столичные уже в Провинции, – добавил тот шепотом. – Они ошибок не прощают никому. Если узнают, что я выпустил кого-то, кого выпускать нельзя… Меня не просто казнят, а вздернут на воротах, а семью…
Мужик не договорил – просто махнул рукой.
Брок издал короткий смешок.
– Вот видишь, малой? – Охотник даже не посмотрел на десятника, обращаясь ко мне с ухмылкой. – Что я тебе говорил? Солдафон есть солдафон. У него вместо совести – устав, а вместо кишок – жидкое дерьмо.
Брок шагнул вперед, снег захрустел под сапогами – он больше не притворялся простым мужиком или «дядюшкой». Передо мной стоял хищник, который только что вырезал стаю волков и не собирался останавливаться.
– Мы не будем сидеть здесь и ждать, пока за нами придут столичные псы, служивый, – голос Брока упал до рычания. – Мы уходим. Не на юг – хрен с ним, с югом. Открывай ворота назад, в Провинцию.
Десятник замер.
– Назад? В метель?
– Лучше сдохнуть в сугробе свободным, чем ждать топора на плахе, – Охотник вновь достал топор и металл блеснул в свете факела. – Открывай Северные ворота. Живо. Или я прорублю выход через твою башку.
Это не пустая угроза – Брок готов убивать. Видел, как напряглись его плечи, но я молчал – не стал давить, угрожать или уговаривать. Просто смотрел прямо в глаза десятнику, спокойно и тяжело.
«Я заточил твой клинок. Встал рядом с тобой, когда тебя собирались разорвать. Мой друг отдал твоему человеку последнее лекарство. Кто ты теперь?»
Лицо десятника пошло красными пятнами – мужик сжал кулаки, взгляд затравленно метался между нависшим над ним Броком и моей неподвижной фигурой, а затем опустил глаза вниз на тот самый меч, который я точил в повозке. Лезвие, которое спасло солдату жизнь, когда тот отбивался от троих койотов. Сталь была острой – я сделал работу на совесть.
– Сука… – Выдохнул мужик сквозь зубы. – Проклятье…
Внутренняя пружина в нем лопнула, увидел, как изменилась поза – плечи опустились, страх сменился чем-то другим. Десятник резко развернулся, дернув головой и пошёл на юг – к тяжелым створкам, отделявшим Каменный Предел от земель Альдории.
– Эй! – крикнул он, голос сорвался, но тут же окреп. – Какого хрена вы встали⁈ Помогите врата открыть, пока я не передумал!
Брок, уже заносивший ногу, чтобы идти к повозке, застыл, обернулся ко мне, и на усатом лице проступило изумление.
– Ну, дела… – выдохнул охотник.
А десятник уже упирался плечом в дерево, рыча от натуги – мужик делал выбор, который мог стоить ему головы, но спасал то, что осталось от его чести.
Мы с Броком переглянулись – в глазах охотника мелькнуло понимание. Лишних слов не потребовалось – сорвались с места одновременно.
– Ульф, в повозку! Живо! – гаркнул Брок, подлетая к мерину и хватая его под уздцы.
Я кинулся к вещам, разбросанным у борта. Точильные камни, мешки, инструменты – всё полетело в кузов. Руки двигались сами, повинуясь привычке: сборы по тревоге – сорок пять секунд.
Брок на ходу затягивал подпругу, проверял упряжь – движения были скупыми и точными. Никакой паники, эффективность профессионала.
– Твою ж налево… – пробормотал охотник, закидывая вожжи на облучок. – Всё-таки сработало, а? Твое «благородство».
Бросил на меня быстрый взгляд – смесь удивления и неохотного уважения.
– В этот раз повезло, малой.
– Кай? – Голос Ульфа прогудел над ухом.
Великан сидел внутри, сжимая в огромных ладонях мешок – глаза были круглыми от непонимания.
– Мы всё-таки уезжаем? Туда? – Он ткнул пальцем в сторону южной стены.
– Похоже, что так, Ульф, – выдохнул я, закидывая последний сверток. – Держись крепче.
Брок цокнул языком, и мерин, всхрапнув, потянул повозку к воротам. Я побежал следом к десятнику, который уже навалился плечом на створку.
Мы уперлись в ледяное дерево вдвоём.
– И-и-и… взяли! – прохрипел командир поста.
Ворота застонали. Скрип петель прозвучал в тишине – лед, сковавший стыки, с треском лопнул. Толкали плечом к плечу – беглец и стражник, который должен был нас арестовать. В этот миг не было ни чинов, ни законов, только тяжесть дуба и общее усилие.
Створка поддалась – в лицо ударил ветер. Мы отвалили створку ровно настолько, чтобы прошла повозка. Десятник отступил на шаг, тяжело дыша. Пар валил от него клубами. Мужик прислонился спиной к частоколу, глядя в темноту открывшегося прохода.
– Всё, – глухо сказал тот. – Валите.
Я задержался. Нужно было садиться в повозку, Брок уже махал рукой, но я не мог просто уйти.
– Спасибо, – сказал, глядя на профиль стражника.
Десятник криво усмехнулся, глядя себе под ноги.
– Не за что меня благодарить. – Он поднял глаза – увидел тоску человека, который только что, возможно, подписал себе приговор. – Когда меня поведут на виселицу за пособничество… я буду думать о том, что хотя бы долг вернул.
– Мы исчезнем, – пообещал я. – Никто не узнает, куда мы ушли. Следов не будет.
Мужик кивнул, принимая слабое утешение, а потом, прищурившись, спросил:
– Кто вы хоть такие? Беженец, сваливший здоровенную стаю, и пацан, который точит мечи как столичный маэстро?
С повозки раздался резкий окрик Брока:
– Не говори!
Я и не собирался. В этом мире знание – это оружие, а иногда и удавка.
– Не могу сказать, – ответил тихо. – Для твоего же блага. Чем меньше знаешь – тем проще врать.
Десятник помолчал, разглядывая меня, потом его рука легла на эфес меча.
– А меч ты знатно поправил, – сказал неожиданно мягко. – Баланс, кромка… Давно я такой стали в руках не держал. Видно, что не простой ты подмастерье. Мастерская работа.
Это было высшее признание – благодарность солдата, для которого острый клинок – единственная грань между жизнью и смертью.
– Удачи, служивый, – бросил я и запрыгнул на подножку проезжающей мимо повозки.
– И вам не сдохнуть, – донеслось в спину.
Колеса загрохотали по мерзлой земле – мы выехали из тени частокола. Стены ущелья расступились, выпуская нас из каменного мешка Предела.
Я обернулся – позади, в прямоугольнике света, падающего из лагеря, стояла одинокая фигура в форменном плаще. Десятник смотрел вслед секунду, а потом навалился на створку, закрывая проход.
Ворота сошлись со стуком. Засов лязгнул, падая на место – мы были за чертой.
Вокруг расстилалась ночная дорога, петляющая между пологими холмами, но здесь снег падал мягче, и в вышине, в разрыве туч, мелькнула звезда.
– Ну что, – выдохнул Брок, расслабляя плечи. – Выбрались.
Я прислонился затылком к дереву борта и позволил себе закрыть глаза.
– Едем, – сказал я. – На юг.
Дорога под полозьями изменилась. Вместо изрытого, промерзшего камня Предела, здесь снег лежал мягче и глубже, сглаживая ухабы. Метель, бесновавшаяся по ту сторону хребта, в низине, потеряла злобу, превратившись в спокойный снегопад. Крупные хлопья медленно кружились в неподвижном воздухе, оседая на плечах.
Но эйфория длилась недолго. Реальность напомнила о себе хриплым дыханием коня. Вороной, которого Брок называл Чернышом, сдавал – вытянул из снежного плена, протащил через перевал на пределе сил, и теперь каждый шаг давался ему с трудом. Пар валил от боков клубами, окутывая повозку туманом. Черныш спотыкался на ровном месте, и каждый раз повозку дергало так, что звенело в голове.
– Тр-р-у! – негромко скомандовал Брок, натягивая вожжи.
Повозка встала.
– Всё, приехали, – охотник спрыгнул в снег, похлопал коня по мокрой от пота шее. – Дальше нельзя. Загоним скотину – сами в лямку впряжемся. А мы, мягко говоря, не в той форме.
Я высунулся из-под тента, ёжась от холода – вокруг стоял лес. Старые сосны смыкали кроны над головой, создавая естественный навес.
– Вон там, – Брок махнул рукой в сторону небольшой поляны, укрытой плотным подлеском. – Ветра нет, дрова есть. Переночуем по-человечески.
Попытался выбраться наружу, но ноги подогнулись. Слабость накатила волной, перед глазами поплыли черные мушки.
– Сиди! – рявкнул Брок, пихая меня обратно в кузов. – Куда поперся? От тебя сейчас толку, как от козла молока. Только под ногами мешаться будешь.
В голосе было ворчливое раздражение, но за грубостью скрывалась забота, которую старый вояка стеснялся показать открыто.
– Я могу помочь с… – начал я.
– Ты поможешь, если не сдохнешь до утра, – отрезал мужик. – Сиди грейся. Грут, за мной! Дрова нужны, сухостой ищи!
– Ульф поможет дяде Броку! – радостно отозвался великан, вываливаясь из повозки с грацией медведя.
Я остался один в темноте под тентом. Снаружи слышался хруст веток, удары топора и рокочущий бас Ульфа, перекликающийся с отрывистыми командами охотника.
Откинулся на мешки, чувствуя смесь вины и облегчения. Всю жизнь, и прошлую, и эту, я привык быть тем, кто тащит – командиром отделения в огне, мастером в кузне, лидером в Горниле, а теперь был просто грузом. Но слышать, как эти двое обустраивают лагерь ради нас всех, было неожиданно тепло. Впервые позволил себе быть слабым, потому что знал – мою спину прикроют.
Через полчаса полог тента откинулся – в проем заглянула раскрасневшаяся физиономия Брока.
– Вылазь, мастер. Апартаменты готовы.
Я выбрался наружу и замер – поляна преобразилась, Брок натянул между двумя соснами кожаный навес, защищающий от снега. Под ним весело трещал костер, сложенный «колодцем» – жарко и экономно, на лапнике расстелены шкуры.
Ульф сидел на бревне, вытянув ноги к теплу, и строгал палочку, мурлыча под нос.
– Садись ближе, – Брок кивнул на место у огня. – Прогрей кости.
Опустился на шкуру – тепло костра ударило в лицо, заставив кожу покалывать, а руки, онемевшие от холода, начали оттаивать – больно, но приятно.
Достал из кармана аптечку Ориана, развернул бумажный пакетик с горьким порошком. Засыпать в рот, запить водой, перетерпеть тошноту – рутина выживания. Брок наблюдал за мной – в отсветах пламени лицо мужика казалось моложе, разгладились морщины у глаз, исчезло напряжение.
– Полторы недели, – вдруг сказал охотник мечтательно, глядя в огонь. – Если Черныш не подведет, через полторы недели увидим стены Столицы.
Мужик потянулся, хрустнув суставами.
– Там, малой, все по-другому. Земля пахнет не снегом и кровью, а травой. Ветер теплый, ласковый, а не как у нас – норовит кожу содрать. Пиво там, Кай… настоящее. Густое, янтарное, а не та ослиная моча, что в Оплоте варили. И бабы… – он хохотнул. – Светлые, смешливые, ходят в легких платьях, а не в шкурах в три наката. Глазу есть на чем отдохнуть. Рай, машу вать. Просто рай.
Слушал его и ловил себя на мысли, что мы мечтаем о разном. Брок хотел сытости и покоя тела, а я хотел покоя души – тихой кузни, звона молота, запаха раскаленного железа и шума прибоя. Но сейчас, глядя в огонь, наши мечты сплетались в одну дорогу.
Охотник порылся в мешках и извлек на свет глиняную бутыль. Зубами выдернул пробку.
– Надо, – сказал серьезно, перехватывая мой взгляд. – Не ради пьянства окаянного – ради дела. Предки велят. Мы сегодня у смерти в зубах побывали и выплюнула она нас – за такое надо выпить.
Он сделал глоток, крякнул и протянул бутыль мне.
– За то, что выбрались и живы.
Взял бутыль – глина грела ладонь. Обычно отказывался – берег ясность ума, но сегодня… Сегодня чувствовал, что ритуал важнее трезвости. Клей, скрепляющий нашу странную семью.
– За светлое будущее! – вдруг прогудел Ульф, перестал строгать и смотрел на бутыль с детским восторгом.
Брок рассмеялся.
– Правильно говоришь, здоровяк! За светлое, мать его, будущее!
Я поднес горлышко к губам и сделал глоток. Жидкость обожгла горло и разлилось по желудку, выгоняя остатки ледяной пустоты.
– Ух… – выдохнул, передавая бутыль Ульфу.
Великан взял сосуд, хлебнул и тут же закашлялся, смешно морща нос.
Мы сидели у костра, передавая бутыль по кругу, и ели твердый хлеб и вяленое мясо, которые казались вкуснее любого изысканного блюда в замке Барона.
Метель окончательно стихла. Снег падал редко и лениво, укрывая мир белым одеялом. Сквозь разрывы в тучах проглянула луна, освещая поляну серебром.
Брок, привалившись спиной к сосне, клевал носом, обнимая топор. Ульф свернулся калачиком на шкурах, храп вплетался в треск костра. Я остался единственным, кто не спал – смотрел на пляшущие языки пламени.
От автора:
Крафт, выживание в агрессивной среде, социалка и всё это приправлено возможностями Системы, без которых данное мероприятие было бы невыполнимо.
/work/532511
Глава 17
Пробуждение пришло с тяжестью чужой руки на плече. Жесткая ладонь сжала мышцу и тряхнула, вырывая из тревожного сна. Я резко открыл глаза – над головой был утренний сумрак, разбавленный морозной дымкой.
– Подъем, – шепот Брока прозвучал у самого уха. – Светает. Пора и честь знать.
Я сел, откинув одеяло. Холод тут же вцепился в тело, пробираясь под тулуп, кусая за шею, заставляя поежиться.
Лес замер в предрассветной тишине, туман висел между стволов сосен. Первое, что бросилось в глаза – кострище, точнее, его отсутствие. Там, где вчера трещал огонь, даря тепло и надежду, теперь лежал холмик грязного снега. Брок встал раньше и похоронил следы нашего ночлега.
Профессионально.
– Не зевай, – буркнул охотник, проходя мимо – мужик навьючил на себя часть сумок. – Завтракаем, и в путь. Нельзя рассиживаться.
Я кивнул, протирая лицо снегом, чтобы прогнать остатки сна. Кожу обожгло, и это приятно – подтверждение того, что все еще жив.
«Система, диагностика».
Запрос ушел привычно, на автомате. Синий прямоугольник интерфейса вспыхнул перед глазами, разрезая мглу леса.
[ДИАГНОСТИКА: Состояние организма]
[Физическое тело: Стабильно. Уровень истощения снижен.]
[Целостность меридианов: 32% → 32%]
[Регенерация за период сна: 0%]
[Статус каналов: Хрупкие. Пассивная проводимость отсутствует.]
Ноль процентов. Цифры висели в воздухе издевательски – за ночь ничего не изменилось. Смотрел на этот ноль, и внутри поднималась бессильная злость, но я тут же задавил ее. Спокойно, без паники. Есть факт: мой «двигатель» сломан. Значит, работаем на веслах.
– Держи, – Брок сунул ломоть черствого хлеба и полоску вяленого жесткого мяса.
– Спасибо.
Я полез в карман за свертком Ориана. Развернул бумагу, стараясь, чтобы порошок не сдуло ветром. Высыпал на язык. Горечь свела скулы – вкус такой, словно жевал полынь вперемешку с медной стружкой. Отвинтил флягу – вода внутри ледяная и загустевшая от мороза. Сделал глоток, смывая горечь, и почувствовал, как желудок скрутило спазмом, а затем отпустило. По телу разлилось тепло -травы заставляли кровь бежать быстрее, снимали воспаление в разорванных каналах.
Дышать стало свободнее, а мышцы, нывшие после вчерашней рубки на перевале, расслабились.
– Грут! – Брок легонько и беззлобно пнул паренька по спине – забавно, что даже когда никого вокруг нет, охотник все равно называет гиганта этим именем. – Вставай, медведь! Еда стынет… а, нет, она и так холодная. Вставай, говорю!
Из-под одеяла показалась лохматая голова Ульфа – детина моргнул, озираясь, потом увидел кусок мяса в руке охотника и расплылся в улыбке.
– Мясо! Ульф будет кушать!
Ели молча. Брок жевал быстро, сканируя взглядом подлесок. Я считал каждый глоток, отмечая про себя, что мешок с припасами стал легче. С таким аппетитом Ульфа нам хватит дня на три, не больше.
Черныш стоял привязанный к сосне и хрустел овсом из торбы. Я подошел к нему, похлопал по шее – шкура под рукой теплая и гладкая. Конь, который вчера вечером едва переставлял ноги, кашляя от натуги, сейчас выглядел бодрым – ноздри втягивали морозный воздух, уши прядали.
Везет животным – ночь сна, мешок овса – и снова в строю. Мне бы так.
– Собираемся, – скомандовал Брок, затягивая ремень на повозке. – Ульф, в кузов. Кай, проверь колеса.
Сборы заняли считанные минуты. Годы службы в части не прошли даром – руки делали все сами. Скатать шкуры, закинуть в повозку, проверить упряжь, подтянуть подпругу.
– Все чисто? – спросил, оглядывая поляну.
Брок прошелся по месту стоянки, осматривая примятый снег. Немного разворошил веткой сугроб у сосны, чтобы скрыть следы копыт.
– Сойдет. По коням.
Повозка скрипнула и тронулась с места – колеса зашуршали по рыхлому снегу, Черныш фыркнул, выбрасывая облачко пара, и потянул.
Выехали на дорогу с проселка. Я сидел сзади, у края тента, и смотрел назад. Лесная дорога уходила в серую дымку, петляя между холмами. Позади остались скалы перевала – там остались ворота, которые чудом открыли, там остался Десятник, рискующий головой. Там остался Каменный Предел.
Я ждал, что почувствую что-то особенное. Облегчение? Радость освобождения? Тоску? Но внутри была та же пустота, что и в меридианах – мы просто переехали невидимую черту. Лес здесь был таким же, снег – таким же белым и холодным, небо – таким же серым. Границы существуют только на картах и в приказах королей. Для беглеца любая земля – чужая, пока он не остановится.
Но все же… воздух казался иным. Я вдохнул полной грудью, чувствуя, как он заполняет легкие до отказа.
– Чисто? – бросил Брок через плечо, не оборачиваясь.
Я вгляделся в серую даль дороги – ни движения, ни темных точек, ни звука погони. Только тишина зимнего леса.
– Чисто, – ответил я.
– Ну и ладно. Ну и хорошо, – проворчал охотник, щелкнув вожжами. – Но расслабляться рано, мастер. Мы еще даже не начали.
Повозка набрала ход – лес сомкнулся за нами, скрывая путь назад. Дорога под колёсами менялась медленно. Час за часом двигались на юг, и я отмечал перемены взглядом, привыкшим искать дефекты в металле – пики холмов, что нависали над нами последние дни, вжались в землю, превратившись в увалы; Лес тоже стал иным – угрюмые ели, стоявшие стеной, потеснились, уступая место высоким лиственницам, голые ветви чертили в небе паутину.
Сам снег перестал быть пудрой, что забивается в нос и режет глаза – здесь лежал влажной простынёй, лип к копытам Черныша и срывался с веток шлепками при порывах ветра. Воздух стал гуще и сырее.
– Тр-р… – Брок поморщился, потирая плечо – ткань на месте удара койота потемнела. – Чертова тварь… Когти у них ядовитые, что ли? Ноет так, будто гвоздь вбили.
– Дай гляну? – предложил я.
– К вечеру, – отмахнулся охотник. – На ходу не сподручно. Но вожжи перехвати, малец. Рука затекла, сил нет.
Я перебрался на козлы, принял кожаные ремни. Черныш, почувствовав смену возничего, прянул ухом, но шаг не сбавил. Управлять живым существом странно – в кузне привык контролировать неживую материю – огонь, там все подчинялось физике, Ци и моей воле. Здесь чувствовал пульсацию мышц и своенравный характер зверя.
Брок откинулся на мешки, надвинул шапку на глаза, но видел, что мужик не спит – рука лежала на топорище.
Тишину леса нарушал лишь скрип колёс да редкое фырканье коня. А потом появился этот звук.
Сначала подумал, показалось – тонкая вибрация на грани слышимости, но звук нарастал и становился отчетливее. Высокая нота, полная тоски. Плач шел из чащи слева и переливался, то затихая, то взлетая вверх, похожий на флейту.
Я невольно натянул вожжи. Черныш всхрапнул, беспокойно переступая ногами. Ульф за спиной завозился, бормоча что-то испуганное.
– Слышишь? – спросил тихо.
Брок сдвинул шапку на затылок и посмотрел в сторону леса.
– Слышу, – буркнул он. – Не дрейфь. Это не по нашу душу.
– Что это? Духовный зверь?
– Он самый. – Охотник почесал усы. – Туманная Лиса – редкая тварь, в Пределе таких почти не встретишь, им там холодно, а здесь, видишь, водятся. Шкурка у них – чистое серебро, в лунную ночь светится так, что читать можно.
Я вгляделся в чащу, пытаясь увидеть источник звука, но лес хранил тайны.
– Опасная?
– Для нас? Нет. Если только ты не курица, – хмыкнул Брок. – Она мелкая, с зайца размером, но шустрая… Я когда на пятой ступени был, пытался такую скрасть. Куда там! Ты ее видишь, моргнул – а ее уже нет, только туманное облачко висит. «Шаг Тумана» у них в крови, способность такая. Скачут сквозь пространство, как блохи по собаке.
Плач повторился, но уже жалобнее.
– А чего воет так? – спросил я. – Ранена?
Брок сплюнул за борт.
– От любви, – в голосе прозвучал сарказм. – Дурные они. Живут парами, всю жизнь – одна пара. Если один помрет, второй рядом ложится и голодом себя морит, пока не издохнет. А у этого, видать, просто подруга на охоту ушла – вот и сидит, скулит на весь лес. Ждет.
Охотник покачал головой.
– Чересчур сентиментальное зверье. Полчаса друг друга не видят, а трагедия, будто конец света. Тьфу.
Мужик отвернулся, поправляя повязку на плече, но заметил, как дрогнул уголок рта под усами. В ворчании было слишком много наигранной грубости. Слишком много горечи для простого рассказа о повадках зверя. Тоскливый плач существа, ждущего пару – явно задел какую-то струну в душе старого практика, которую тот старательно прятал.
Я посмотрел на его профиль с морщинами у глаз. Брок всегда казался одиноким волком, которому никто не нужен, кроме денег и выпивки. Но сейчас…
– А сам-то, Брок? – спросил негромко, не глядя на него, а следя за дорогой. – Ты по паре не воешь?
Охотник замер – рука на топоре напряглась.
– Любимая была? – уточнил, стараясь, чтобы голос звучал просто. – Или дети?
В лесу вновь заплакала лиса, и звук повис между нами, требуя ответа.
Брок расхохотался, словно ворон, подавившийся костью. Смех прозвучал в тишине леса громко, спугнув с ветки птицу.
– Я? Любимая? – хлопнул себя по колену свободной рукой. – Ну ты скажешь, малец! Да у меня баб было – по всем кабакам Предела не пересчитать! В каждом порту – по зазнобе, как говорится, хоть у нас и портов-то нет.
Мужик повернулся ко мне, скаля зубы в широкой ухмылке, но глаза оставались холодными.
– Свобода, парень, дороже любых сисек. Хоть бы и во-от таких, – он очертил в воздухе внушительные полушария. – Баба – она ж как якорь. Сначала сладко стелет, а потом то крышу почини, то денег дай, то дома сиди… А я – охотник. Сегодня здесь, завтра – кишки на елке висят. Зачем мне хомут на шею?
Мужик снова хохотнул, ожидая, что поддержу шутку, но я промолчал – смотрел не отводя взгляда. Усмешка на лице Брока дрогнула и замерла, потом сползла, обнажив усталость.
– Чего уставился? – буркнул тот, отворачиваясь к лошадиному крупу. – Думаешь, вру?
– Думаю, что не все так просто, – ответил тихо.
Повисла тишина. Лишь колёса шуршали по мокрому снегу, да где-то далеко, уже едва слышно, продолжала плакать Туманная Лиса.
Брок молчал долго. Я думал, что разговор окончен, но вдруг тот заговорил снова, глядя строго перед собой, на покачивающиеся уши Черныша.
– Была одна…
Мужик дернул плечом, поправляя перевязь топора.
– Лет пять назад. Есть такая деревенька в низине – Ивовый Брод – там, где Холодная Вода впадает в Быстрину. Глухомань – дворов двадцать, не больше. Рыбаки да охотники.
– Ивовый Брод… – повторил я.
– Девчонка там жила, – продолжил Брок, не слушая меня. – Рыжая, как солнце на закате. Волосы такие… аж горели, когда свет падал. Худенькая, жилистая. И немая с рождения – ни звука сказать не могла.
Он замолчал, подбирая слова, непривычные для грубого языка.
– Я туда за шкурами заезжал, ну и… приглянулась. Папаша у нее хромой был, старик совсем, сам по хозяйству не справлялся. Я начал помогать – дрова порублю, крышу поправлю. Она выйдет на крыльцо, смотрит, улыбается, и ничего говорить не надо. Понимаешь?
Кивнул, хотя он этого не видел.
– Без всякой этой мути, без лишних слов, от которых голова болит. Просто… чисто. Мы на речку ходили. Сядем на берегу, она камушки в воду бросает, круги считает. А я сижу рядом, смотрю на нее, и так мне спокойно внутри, будто и нет никаких тварей, нет кровищи этой бесконечной.
Голос старого охотника стал мягче, исчезли хрипотца и бравада.
– Думал я… дурак старый, думал – может, и правда осесть? Домик поправить. Охотиться для своих, а не для Клана. Она ведь меня ждала. Я приезжал – а она у ворот стоит, будто чуяла.
– Что случилось? – спросил, уже догадываясь об ответе.
Руки Брока сжались.
– Люди Барона приехали, – выплюнул тот. – Тогда еще старый Ульрих жив был, но этими делами не он заправлял, а сынок – Конрад. Собирали девок по деревням в замок, в услужение. «Мобилизация рабочей силы», мать их.
– Она немая, – сказал я. – Какой от нее прок в служанках?
– Прок есть – принеси подай. Но им не для работы надо было, – Брок глянул исподлобья. – Для утех. Я слышал, что в замке болтают про Конрада – порченый он, парень. Любит… ломать. Особенно тех, кто ответить не может.
Почувствовал, как внутри шевельнулось Пламя – без Ци, просто эмоции. Образ молодого барона, трусливого и жестокого, всплыл в памяти.
– Ты не искал ее? – спросил я.
– Нет.
Ответ прозвучал резко.
– А чего искать? Чтоб найти? Чтоб узнать, что с ней этот выродок сделал? Или увидеть, как ее в ров выбросили, как куклу сломанную?
Брок покачал головой.
– Я и так знаю, и ты знаешь. Ни к чему душу рвать. Лучше помнить, как она у реки сидела. Живая.
Он тяжело вздохнул.
– Вот так, парень. Хотел бы я ту бабу в жены взять. Чего уж там… Хотел. – Мужик шмыгнул носом, возвращая привычную маску цинизма. – Да только жизнь – она такая штука – не все, чего хочешь, сбывается.
– Мне жаль, – сказал ему. Слова показались плоскими и ненужными, но других не было.
Брок фыркнул.
– Жаль ему… Оставь жалость для убогих. Я к тому говорю: довольствуйся тем, что есть, малец – вот дорога под колесами, вот снег, вот ты, я, дурень этот спит. Мы живы, мы на свободе. А что завтра будет – хрен его знает. Может, доберемся до твоей кузни у моря. А может, в нас патруль стрелами утыкает.
