Текст книги "Дом для счастья (СИ)"
Автор книги: Яра Славцева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)
Глава 19
Вечером дом был тихим.
Не той пустой, холодной тишиной, которую я почувствовала в первый день. А другой – домашней, уставшей. Когда в комнатах только что были люди, слезы, чай, разговоры, а теперь все будто медленно оседает на свои места.
Лиза отказалась ужинать за общим столом. Сказала, что не голодна, и закрылась в комнате.
Матвей сначала хотел настоять.
Я остановила его одним взглядом.
– Ей нужно побыть одной, – сказала я.
– После такого – как раз не нужно.
– Иногда очень нужно. Чтобы не чувствовать, будто тебя сейчас еще и спасать начнут слишком активно.
Он потер переносицу.
– Мне сложно не лезть.
– Я знаю.
– И меня это раздражает.
– Тоже знаю.
– И тебя тоже?
– Особенно меня.
Это сработало.
Не успокоило, конечно, но хотя бы не дало пойти и выломать дверь в детскую своей заботой.
Мы сидели на кухне.
Пили чай.
Молчали.
Смотрели в пространство.
Иногда любовь выглядит не как страсть.
А как два взрослых человека, которые после тяжелого дня просто молча сидят рядом, и одному от присутствия другого становится не так страшно.
Через полчаса я встала.
– Куда? – сразу спросил Матвей.
– К ней.
– Арина…
– Не спорь.
Он не стал.
Только посмотрел с тем самым мужским выражением, в котором смешиваются благодарность, тревога и бессилие перед тем, что ты не можешь сделать все сам.
Я тихо постучала.
– Лиза?
– Я сплю, – глухо донеслось из-за двери.
– Неплохо для человека, который ответил.
Тишина.
Потом:
– Заходи.
Она сидела на подоконнике, обхватив колени, и смотрела в темное окно. Свет горел только от гирлянды, которую мы недавно повесили вдоль стеллажа. В полумраке комната уже начинала быть ее – живая, теплая, немного лесная.
Я присела на ковер.
Не слишком близко.
– Как ты?
– Нормально.
– Врешь.
– Немножко.
– Уже хорошо. Значит, живая.
Лиза промолчала.
Я тоже не торопила.
С детьми вообще главное – не лезть с правильными словами раньше, чем они сами к ним готовы. Иначе все, захлопнется.
– Они ведь не просто сегодня это сказали, да? – спросила я мягко.
Лиза помотала головой.
– Уже давно.
– Почему не сказала папе?
Она пожала плечами.
– Он бы расстроился.
Я прикрыла глаза.
Господи.
Шесть лет.
Шесть.
А она уже бережет взрослого мужчину, потому что боится причинить ему боль.
– Лиз, – сказала я тихо. – Твой папа очень сильный. Но это не значит, что ты должна защищать его от правды.
– А если он подумает, что я слабая?
– Тогда я лично стукну его чем-нибудь тяжелым.
Уголок ее рта дрогнул.
– Чем?
– Ну… у меня есть образец декоративного кирпича. Довольно увесистый.
Она хихикнула.
Слава богу.
– Знаешь, – сказала я, пересаживаясь ближе, – когда взрослые уходят, дети почти всегда думают, что причина в них. Это как болезнь такая – мозг сразу ищет, что в тебе было не так.
Лиза смотрела внимательно.
– А на самом деле?
– А на самом деле взрослые очень часто уходят по своим причинам. Из-за своей слабости. Глупости. Страха. Эгоизма. Но детям от этого не легче, потому что они все равно чувствуют себя брошенными.
– Тебя тоже бросали?
Я усмехнулась.
– Да.
– И ты думала, что дело в тебе?
– Конечно.
– А потом?
– А потом поняла, что дело было просто в человеке, который не сумел быть рядом так, как мне было нужно.
Она переваривала это серьезно, как взрослая.
– Значит, если мама ушла, это не потому, что я плохая?
– Нет.
– И если ты вдруг когда-нибудь…
Она замолчала.
Я взяла ее за руку.
Маленькая.
Теплая.
Напряженная.
– Лиза. Посмотри на меня.
Она подняла глаза.
– Я не могу обещать тебе, что в жизни никогда ничего не изменится. Потому что жизнь – вредная штука. Но я могу обещать другое.
– Что?
– Что не исчезну молча. Не сделаю вид, будто тебя можно просто вычеркнуть. И никогда, слышишь, никогда не дам тебе подумать, что с тобой что-то не так.
У нее задрожали губы.
И вот тогда она впервые сама потянулась ко мне.
Залезла ко мне на колени, уткнулась лицом в шею и прошептала:
– Можно я буду считать тебя… ну… своей?
Все.
После этого мне оставалось только держаться, чтобы не разреветься вместе с ней.
Я обняла ее крепче.
– Можно.
– Даже если папа тебя замучает?
– Особенно если он меня замучает.
– Он может, – очень серьезно сказала Лиза.
– Я уже заметила.
Она тихо засмеялась сквозь слезы.
А у двери, как выяснилось позже, все это время стоял Матвей.
И слышал.
Не все, надеюсь.
Но достаточно.
Потому что когда я уложила Лизу, укрыла ее одеялом и вышла в коридор, он просто обнял меня без слов.
Лбом прижался к моему виску.
И я почувствовала – у него дрожат руки.
Глава 20
На следующее утро Яна приехала без предупреждения.
Уже за одно это я хотела выставить ей счет за моральный ущерб.
Я как раз сидела на кухне в футболке Матвея – да, все-таки дошла и до этой стадии – и пила кофе, пока сам хозяин дома пытался параллельно жарить омлет и отвечать на рабочие сообщения.
Это, между прочим, было одно из самых интимных зрелищ в моей жизни.
Не поцелуи.
Не признания.
А взрослый любимый мужчина, босиком, сонный, сердитый на телефон, готовит завтрак для дочери и при этом время от времени касается тебя то плечом, то ладонью, просто потому что не может не касаться.
Лиза сидела за столом с учебником и делала вид, что читает.
На деле – наблюдала за нами обоими с видом очень опытного следователя.
– Ты опять положил слишком много соли, – сообщила она.
– Неправда.
– Правда. Арина, скажи ему.
– Я пока не пробовала, – дипломатично ответила я.
– То есть ты все-таки допускаешь, что я могу ошибиться?
– Матвей, ты живой человек. Поразительно, но да.
– Ей просто нравится тебя дразнить, – сказала Лиза. – Я уже поняла.
– Вот спасибо, – пробормотал он.
И в этот момент раздался звонок в дверь.
Матвей нахмурился.
– Кого принесло в такую рань?
– Если это строитель, я в него некрашеным фасадом швырну, – сообщила я.
– У тебя милые угрозы по утрам.
– Это потому что я еще кофе не допила.
Матвей пошел открывать.
Я услышала голос Яны раньше, чем увидела ее.
– Доброе утро. Прости, что без звонка, мне нужно срочно…
Я закрыла глаза.
Нет.
Только не сегодня.
Только не в мою ночь, плавно перешедшую в утро.
Когда она вошла на кухню и увидела меня в его футболке, мир на секунду стал прекраснее.
Просто потому, что выражение ее лица было бесценно.
Не истерика.
Не скандал.
Хуже.
Идеально воспитанное потрясение.
– О, – сказала Яна. – Я, кажется, не вовремя.
Лиза подняла голову от учебника и очень спокойно уточнила:
– А ты когда-нибудь вообще вовремя?
Я едва не подавилась кофе.
Матвей прикрыл рот ладонью.
Якобы кашлянул.
На деле – прятал улыбку.
– Доброе утро, Яна, – сказала я самым ровным тоном. – Кофе будешь? Или ты питаешься только чужими нервами?
– Как остроумно, – мягко ответила она.
– Как заслужила.
– Девочки, – предостерегающе произнес Матвей.
– Что? – невинно переспросили мы с Яной почти хором.
Лиза закатила глаза так выразительно, что я почувствовала себя частью женского клуба “доведи папу до микроинфаркта”.
– Мне нужно поговорить с тобой, – сказала Яна, обращаясь к Матвею. – Наедине.
– Говори здесь.
– Это касается фонда.
– Значит, Арина может слышать.
Я перевела взгляд на него.
О.
Вот это уже серьезно.
Яна тоже это поняла.
И это ей не понравилось.
– Хорошо, – сказала она после короткой паузы. – Речь о спонсоре на детский корпус. Тот, с кем ты должен подписывать контракт в понедельник, передумал.
Матвей моментально перестал быть домашним.
Собрался.
Потемнел.
Весь словно щелкнул обратно в режим “решать проблему”.
– Почему?
– Потому что ему кто-то показал старые материалы по одному из прошлых объектов. С намеком на финансовые нарушения.
Я выпрямилась.
– Какие именно материалы?
Яна перевела на меня взгляд.
– Тебя это теперь тоже касается?
– Если речь о проекте для детей, который мы все тянем, то да.
– Неужели.
Матвей даже не повернулся к ней.
– Яна.
– Что? Я просто пытаюсь понять границы вовлеченности.
Я встала.
Очень спокойно.
Потому что когда я по-настоящему злюсь, голос у меня всегда становится тихим.
– Тогда пойми сразу. Если ты сейчас намекаешь, что я здесь временная декоративная единица, лучше перестань. Мы обе знаем, что это уже не так.
В кухне стало тихо.
Лиза перевела взгляд с меня на Яну, потом на отца, и с явным интересом откусила тост.
– Хорошо, – сказала Яна, выпрямив спину. – Тогда скажу прямо. Я считаю, что все это очень не вовремя. Матвею сейчас не до… личной драмы. У него дом, ребенок, объект и риск потерять финансирование. И если ты правда заботишься о нем, то должна понимать, когда стоит отойти в сторону.
Ох.
Вот и удар.
Я даже почувствовала его физически – как если бы кто-то вдруг толкнул под ребра.
Но ответить я не успела.
Матвей развернулся к ней так резко, что даже Яна отступила на полшага.
– Никогда, – сказал он тихо, – не смей говорить с ней в таком тоне в моем доме. Ты меня поняла?
Яна побледнела.
– Я просто…
– Нет. Ты не “просто”. Ты сейчас решила, что можешь расставлять людей по местам в моей жизни. Так вот – не можешь.
– Матвей…
– Если ты хочешь помочь с фондом – помогай. Если нет – дверь ты знаешь.
Тишина стала почти звенящей.
Я смотрела на него и понимала сразу две вещи:
1. мне больно от слов Яны, потому что где-то глубоко они попали в мой собственный страх;
2. и в то же время я люблю этого мужчину еще сильнее за то, как он сейчас встал между мной и этой попыткой унизить.
Яна сжала губы.
Потом коротко кивнула.
– Хорошо. Я поняла.
И ушла.
Лиза проводила дверь задумчивым взглядом.
Потом посмотрела на нас и сказала:
– У вас тут очень сложный сериал.
– Ешь омлет, – хором ответили мы с Матвеем.
Она довольно хмыкнула.
А я вдруг почувствовала, что хочу остаться здесь.
Не на ночь.
Не на пару дней.
А всерьез.
Опасная мысль.
Самая опасная из всех.
Глава 21
После завтрака Лизу увезли в школу.
Матвей почти сразу заперся в кабинете – звонил, ругался, выяснял, кто и зачем полез в прошлые документы, откуда пошла утечка и как вытаскивать контракт обратно на берег.
Я пыталась работать.
Честно.
Открыла ноутбук.
Разложила образцы.
Сделала вид, что погружена в проект.
Но перед глазами стояли слова Яны:
“Если ты правда заботишься о нем, то должна понимать, когда стоит отойти в сторону.”
Ненавижу, когда посторонние озвучивают вслух то, чего ты и так боишься.
Я ходила по гостиной, смотрела на лестницу, на окна, на свет, на дом – и вдруг поняла, что думаю уже не как дизайнер.
А как женщина.
Которая оценивает, смогла бы здесь жить или нет.
Это было так опасно, что я даже остановилась посреди комнаты.
Нет.
Нет-нет-нет.
Еще рано.
Слишком рано.
Нельзя так быстро мечтать о доме мужчины, с которым ты только начала говорить о любви вслух.
Телефон завибрировал.
Сообщение от Матвея.
Зайди ко мне.
О.
Вот и все.
Сейчас либо очередной спор, либо очередная нежность, либо – что гораздо страшнее – серьезный взрослый разговор.
Я вошла в кабинет без стука.
Матвей стоял у окна.
Пиджак уже был на нем.
Галстук в руке.
На лице – та самая собранность, которая появлялась, когда он шел воевать с миром.
– Ты уезжаешь? – спросила я.
– Надо встретиться с юристами и инвестором. Попробую вытащить ситуацию.
Я кивнула.
– Получится.
– Не знаю.
– Получится, – повторила я тверже.
Он смотрел на меня несколько секунд.
Потом подошел ближе.
– Яна тебя задела.
Не вопрос.
Констатация.
– Немного.
– Врет она или нет?
Вот.
Вот он, момент.
Я могла бы отшутиться.
Съехать.
Сделать вид, что ничего не случилось.
Но между нами уже слишком много было сказано честно.
– Не врет, – ответила я. – Просто пользуется этим.
Матвей молчал.
Я тоже не отвела взгляд.
– Я действительно боюсь, что появляюсь в твоей жизни в самый неподходящий момент. Что у тебя и так все трещит, а тут еще я, со своими чувствами, сомнениями, прошлым. Что если станет слишком трудно, тебе однажды придется выбирать, на что тратить силы.
– Уже выбрал.
– Не перебивай. Мне и так тяжело это говорить. – Я выдохнула. – И еще я боюсь, что Лиза ко мне привяжется сильнее, чем нужно. А если что-то пойдет не так между нами, это ударит по ней.
Матвей подошел вплотную.
– Арина.
– Что?
– Ты правда думаешь, что я не просчитывал это с первого дня?
– Думаю, просчитывал. Ты же Громов, ты, наверное, даже чувствам пытаешься составить смету.
Уголок его рта дрогнул.
– Иногда да.
– Вот видишь.
– Но в одном ты ошибаешься.
– В чем?
– Я не рассматриваю тебя как дополнительную нагрузку на свою жизнь.
– А как?
Он провел ладонью по моим волосам.
Медленно.
Нежно.
До неприличия бережно.
– Как дом.
Я замерла.
Он продолжил, глядя прямо в глаза:
– Как место, в котором становится тише внутри. Как человека, после которого я не собираю себя по кускам, а наоборот – наконец складываюсь правильно. Ты не мешаешь моей жизни. Ты делаешь ее… настоящей.
Господи.
Да за что мне такой мужчина.
И почему именно сейчас, когда я уже разучилась верить в такие слова без оглядки?
Я прижалась лбом к его плечу.
Просто потому что иначе не могла выдержать этот напор нежности.
– Ты убиваешь меня своими формулировками, – пробормотала я.
– Это не убийство. Это признание.
– Это почти то же самое.
Он тихо рассмеялся и обнял меня.
Крепко.
Надежно.
Так, как умеют только мужчины, которые уже сделали внутри себя выбор.
– Останься здесь, – сказал он спустя паузу.
Я подняла голову.
– Что?
– Не сегодня на день. Вообще. Переезжай ко мне.
Сердце споткнулось.
– Матвей…
– Нет, послушай. Я не делаю предложение из серии “срочно съезжайся, пока гормоны горят”. Я говорю то, о чем думаю уже несколько дней. Ты и так здесь. В доме. Во мне. В жизни Лизы. В каждой моей мысли между делом и ночью. Я не хочу больше ездить между близостью и раздельными адресами, как будто у нас роман в подростковом возрасте.
Я смотрела на него, не дыша.
– Это очень быстро.
– Да.
– Очень страшно.
– Да.
– Очень похоже на безумие.
– Еще да.
Я прикусила губу.
Он ждал.
Без давления.
Без нажима.
Просто ждал.
И именно этим окончательно лишал меня шансов отступить легко.
– Мне надо подумать, – прошептала я.
– Думай.
– Не злись, что не говорю “да” сразу.
– Не злюсь.
– Врешь.
– Немного.
Я не выдержала и улыбнулась.
Он поцеловал меня коротко.
В висок.
Потом в губы.
И отошел первым.
– Мне пора. Вечером поговорим.
– Хорошо.
– И Арина…
– Что?
Он остановился в дверях.
– Никуда не отходи в сторону. Ни ради меня, ни ради чужих страхов. Поняла?
Я кивнула.
Но, как выяснилось, жизнь опять собиралась проверить, насколько крепко я это поняла.
Глава 22
Вечером Матвей не вернулся к ужину.
Потом не вернулся к восьми.
Потом к девяти.
Я уже успела помочь Лизе с уроками, накормить ее, уложить и трижды проверить телефон.
Сообщения были короткие:
Еще на встрече.
Потом:
Идет тяжело.
И позже:
Не жди с ужином.
Ненавижу такие фразы.
В них всегда слишком много всего невысказанного.
К десяти я уже не могла сидеть спокойно.
Ходила по дому.
Открывала холодильник, не видя еды.
Закрывала.
Снова открывала.
В одиннадцать в дверь позвонили.
Я не просто пошла – побежала открывать.
На пороге стоял не Матвей.
А его юрист, сухой мужчина в очках, которого я видела однажды мельком в офисе.
– Добрый вечер, Арина Сергеевна. Простите поздний визит.
У меня все внутри похолодело.
– Что случилось?
– Матвей Андреевич попросил передать документы. И… предупредить, что сегодня может не вернуться.
– Почему?
Юрист замялся.
Плохой знак.
Очень плохой.
– У инвестора появились новые претензии. Фактически ему предлагают отказаться от проекта в пользу другой строительной компании. Плюс всплыло старое судебное разбирательство по одному из объектов, где Матвей был формально ни при чем, но может попасть под репутационный удар.
Я молчала.
Потому что в голове уже складывалась картинка:
давление.
шантаж.
конкуренты.
старые враги.
и мужчина, который сейчас один против всей этой системы.
– Где он? – спросила я.
Юрист назвал адрес.
Я взяла пальто.
– Арина Сергеевна, лучше не…
– Лучше как раз да.
Через сорок минут я входила в пустой, почти ночной офис.
На верхнем этаже свет горел только в одном кабинете.
Его.
Дверь была не заперта.
Матвей стоял у окна спиной ко мне.
Пиджак на кресле.
Рубашка расстегнута на верхние пуговицы.
Галстук валяется на столе.
Рука с бокалом виски опущена вниз.
И было в этой фигуре что-то такое, от чего у меня кольнуло сердце.
Не слабость.
Нет.
Одиночество.
Он услышал меня не сразу.
А когда обернулся – в глазах промелькнуло настоящее удивление.
– Арина?
– Привет.
– Какого черта ты здесь делаешь?
– Решила проверить, не утонул ли ты в своем виски и юридическом аду.
Уголок его рта дернулся.
– Пока только по колено.
Я подошла ближе.
На столе лежали документы, какие-то распечатки, расчеты, телефон с треснувшим стеклом – видимо, сегодня у кого-то был очень спокойный день.
– Насколько все плохо?
Он провел рукой по лицу.
– Достаточно, чтобы мне впервые за долгое время захотелось кого-нибудь убить.
– Но?
– Но я цивилизованный человек.
– Пока.
Он смотрел на меня долго.
Потом вдруг поставил бокал на стол и выдохнул:
– Господи, как же я рад тебя видеть.
И это было сказано без всякой красивости.
Так просто и устало, что у меня все внутри сжалось.
Я подошла вплотную.
Обняла его сама.
Он прижал меня к себе мгновенно.
Так, будто держался до последнего, а теперь наконец можно.
– Рассказывай, – тихо сказала я.
– Конкуренты вытаскивают старую историю, в которой я отказался подписывать липовые акты по объекту. Тогда выиграл, но осадок остался. Сейчас этим качают инвестора: мол, Громов конфликтный, токсичный, неуправляемый. Для бизнеса это страшилка. Ему проще отдать корпус другому, более… гибкому.
– То есть более продажному.
– Да.
Я отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его лицо.
– И что ты будешь делать?
– Драться.
– Хорошо.
Он почти улыбнулся.
– И все?
– А что еще ты ожидал услышать? “Бедный ты мой, мир к тебе несправедлив”?
– Иногда было бы приятно.
– Перебьешься. – Я взяла со стола один из листов. – Где слабое место у них?
Матвей прищурился.
– Что?
– Ты сказал, они давят на репутацию. Значит, боятся публичности. Если корпус детский, онко, благотворительный – инвестору будет неприятно выглядеть человеком, который слил проект ради мутной интриги конкурентов. Нужен правильный свет.
Он смотрел на меня все внимательнее.
– Ты сейчас предлагаешь мне информационную атаку?
– Я сейчас предлагаю тебе вспомнить, что ты не один, и начать думать не как раненный волк, а как мужчина с сильной командой.
– Арина…
– Что?
– Выходи за меня замуж.
Я уставилась на него.
– Прямо сейчас? На фоне финансовой войны?
– Да.
– Ты ненормальный.
– Да.
– Я тут тебе стратегию спасения проекта предлагаю!
– А я в этот момент понимаю, что люблю тебя так сильно, что даже на грани катастрофы хочу только одного – чтобы ты была официально моей.
Я закрыла глаза на секунду.
Потом открыла.
– Это худшее и лучшее предложение в истории человечества.
– Тогда?
– Тогда сначала спасаем корпус, Громов. А потом вернемся к вопросу о твоем психическом здоровье.
Он рассмеялся.
По-настоящему.
Первый раз за этот вечер, наверное.
И я поняла:
вот для этого и приходят.
Не только целовать.
Не только любить.
А еще и вытаскивать друг друга за шиворот из самых темных часов.
Глава 23
Мы вернулись домой в третьем часу ночи.
И нет, это не была та романтическая ночь, которую обычно рисует женское воображение после признаний, объятий и внезапных предложений руки, сердца и официальной прописки в мужской душе.
Мы ехали молча, обсуждали стратегию, спорили о формулировках, звонили то юристу, то Саше из фонда, то кому-то из пресс-службы, и к дому подъехали в том особом состоянии усталости, когда мозг еще работает, а тело уже хочет лечь где угодно, хоть в прихожей на коврике.
Но я была счастлива.
Как бы безумно это ни звучало.
Потому что никогда еще не чувствовала себя так правильно рядом с мужчиной – не на ужине, не в красивом платье, не в поцелуе, а именно в работе локтем к локтю, в общем “мы”, в живом партнерстве против мира.
Это оказалось куда интимнее любой страсти.
Уже в доме, когда мы тихо поднялись на второй этаж, стараясь не шуметь, Матвей вдруг остановился в коридоре и взял меня за руку.
– Что? – шепотом спросила я.
Он посмотрел на меня в полумраке так, что сердце сразу сбилось.
– Спасибо.
– Опять?
– Да.
– Я ведь просила…
– Знаю. Но сейчас все равно скажу.
И прежде чем я успела возмутиться, он наклонился и поцеловал меня.
Не жадно.
Не резко.
Медленно.
Нежно.
С усталостью и таким количеством чувства, что у меня внутри все моментально стало мягким.
– Спать, – прошептала я ему в губы, иначе мы точно не дошли бы до своих кроватей.
– В мою комнату, – уточнил он.
– Матвей.
– Что?
– У тебя дочь за стенкой, инвестор на грани истерики, а ты все равно безнадежно мужчина.
– А ты все равно безнадежно моя женщина.
Господи.
Я ткнулась носом в его плечо, чтобы скрыть улыбку.
– Иди уже. Завтра большой день.
– Сегодня.
– Тем более.
Он отпустил меня только у двери гостевой.
Хотя оба понимали, что между “гостевая” и “его спальня” теперь всего лишь вопрос времени и остатков приличия.
Утром все завертелось так быстро, что кофе я пила уже в машине по пути в фонд.
План был простой и наглый:
не дать инвестору слить проект.
Сделать так, чтобы отказ от детского онко-корпуса стал для него токсичным публично.
Не скандально. Не базарно. Умно.
Саша сначала ахала, потом крестилась, потом говорила:
– Господи, это ж почти шантаж.
На что я честно отвечала:
– Нет, это правильное освещение морально сомнительных решений.
Матвей в такие моменты смотрел на меня с опасным уважением.
И, кажется, все сильнее убеждался, что связываться со мной следовало только с письменного согласия адвоката и каске.
К полудню был готов пресс-релиз от фонда о запуске важнейшего этапа проекта.
К часу – договоренность с профильным изданием.
К двум – осторожный слух, пущенный через нужных людей, что объект идет под личным контролем нескольких известных благотворителей.
А к трем мы уже сидели в переговорной и ждали инвестора.
Я формально вообще не должна была там находиться.
Но Матвей сказал:
– Ты идешь со мной.
И я не спорила.
Инвестор оказался мужчиной лет шестидесяти с гладким лицом, дорогими часами и тяжелым взглядом человека, который привык решать все только в пользу собственной выгоды.
Он сел напротив нас и с ходу сказал:
– Не люблю давление, Матвей Андреевич.
– А я не люблю подковерную грязь, – спокойно ответил Матвей. – Но, как видите, жизнь полна компромиссов.
Ох.
Началось.
Я сидела чуть сбоку, с папкой и планшетом, и молчала.
Ровно до того момента, пока инвестор не перевел взгляд на меня.
– А вы, собственно, кто?
Я улыбнулась.
– Человек, который очень хорошо умеет объяснять обществу, почему красивые взрослые дяди вдруг решили не строить детский корпус.
Матвей даже не повернул головы.
Но я почти физически почувствовала его внутреннее “браво”.
Инвестор нахмурился.
– Это угроза?
– Нет, – сказала я мягко. – Это напоминание, что у любого решения есть не только юридические, но и репутационные последствия.
Матвей подался вперед.
– У меня чистые документы. Чистая история по этому объекту. И команда, которая сдаст корпус качественно и в срок. Если вы сейчас пойдете на поводу у вброса конкурентов, вы не обезопасите себя. Вы просто покажете, что вами можно управлять через страх.
Тон у него был убийственно спокойный.
У инвестора дернулась щека.
Хороший знак.
Я добавила уже совсем тихо:
– А еще это детский онко-корпус. Люди удивительно плохо прощают мужчинам в костюмах решения, после которых страдают больные дети.
Повисла тишина.
Тягучая.
Опасная.
Та самая, в которой кто-то либо отступает, либо ломает стол.
Наконец инвестор медленно выдохнул.
– Вы оба крайне неприятные люди.
– Спасибо, – ответили мы с Матвеем одновременно.
Он посмотрел на нас и вдруг коротко рассмеялся.
– Ладно. Контракт остается. Но, Громов, если подведете…
– Не подведу, – отрезал Матвей.
Когда за инвестором закрылась дверь, мы остались в переговорной вдвоем.
Я не сразу поняла, что улыбаюсь как идиотка.
– Мы это сделали, – выдохнула я.
Матвей встал.
Обошел стол.
Подошел ко мне вплотную.
– Мы это сделали, – повторил он.
И поцеловал меня прямо там.
В пустой переговорной.
Посреди бумаг.
После победы.
Боже, как же это было правильно.
